Глава 30

Вадим больше не встречал Ирину. Работал в поле, приезжал поздно, уезжал рано, хотя не переставал думать о ней. Та встреча, в её критические дни, не принесла Вадиму удовлетворения. В душе застряло чувство обманутого человека, а тут как на зло ещё неделю проторчал в городе. Шеф решал производственные дела, а Вадим отдыхал.

Но самое знаменательное — телеграмма от Люси, в двух строчках:

«Не напишешь, потеряешь. Приедешь — не найдёшь. Люся»

И Вадим с сожалением подумал о том, что так и не ответил ей на последнее письмо. И направился к Сеньке с твёрдым намерением поговорить о совместной поездке в Барнаул.

Вся семья была в сборе, сидела за обеденным столом. Зять Сенькин, Иван, и сестра Сеньки, Ольга, усадили Вадима за стол.

Сенька наполнил рюмки, Ольга поставила перед Вадимом крупную чашку с пельменями. Младшие дети в другой комнате шумно возились, а старшая Света сидела за столом.

Завидев Вадима, она ярко вспыхнула, опустив к столу смущённый взор. Ольга заметила, улыбнулась. Сенька недовольно кашлянул и поднял рюмку.

— За счастливое детство! — произнёс он, и все дружно выпили.

Когда стали есть, Вадим склонился к Сеньке, шепнул:

— Разговор есть.

Сенька кивнул, отвечая:

— У меня тоже. Два сюрприза для тебя.

— Хорошие, плохие?

— Не знаю, судить тебе.

Вадим только кивнул в ответ. Они поели, пригубив ещё по рюмке, и вышли на балкон покурить.

— Выкладывай. — затягиваясь сигаретным дымом, произнёс Вадим.

Сенька молча вытащил из кармана вдвое сложенный конверт, протянул Вадиму.

— Что это?

— Письмо.

— От кого?

— Там написано. — И Сенька вернулся в комнату.

Вадим развернул письмо и сразу обжёгся — словно кипятком, знакомый почерк — Вика! Прошибла мозг уснувшая было память, и он взволнованно пробежал первые строки, остановился, часто моргая, словно монгольским песком запорошило глазницы, торопливо и глубоко затянулся сигаретным дымом, отшвырнув после этого сигарету с балкона вниз.

Стоял зажмурившись, успокаивая в груди тяжело ворочающуюся глыбу-сердце, опять вздохнул и впился в такие знакомые и некогда дорогие строчки письма.

Вика писала:

«Здравствуй, дорогой мой и милый Вадим! Прости, что долго не получал от меня писем, но я нисколечко не виновата в этом. Я тебе не переставала писать, но это ниже. А пока сейчас я сижу как в заточении, как и раньше сидела, и чего-то жду, как и раньше ждала…

Когда ты получишь это письмо, возможно, что уже обо всём будешь знать, но достаточно ли будет тебе той правды, решившей нашу судьбу, перечеркнув нашу любовь? Нет. Конечно нет.

Я должна сама рассказать тебе о своём падении, нет — не убеждая. Выводы ты сделаешь сам. А я по-прежнему люблю тебя, тоскую по тебе и невероятно остро хочу тебя увидеть. И самой рассказать, в глаза тебе, как так получилось, что мы оказались на двух берегах одной реки.

Я никого не виню, кроме себя самой, хотя злой демон нашей любви — это моя мама. Но я не снимаю вины и с себя за совершённый мной неправильный шаг — отчаялась без твоих писем, упала духом, которые теперь я знаю, шли непрерывным потоком. Какой ужас! Даже страшно думать, что я уже не твоя, а ещё ужасней, что никогда ей не стану, наверно…

Я хочу, чтобы ты правильно меня понял. От чрезмерной, эгоистической любви к дочери мама вмешалась в нашу переписку. Причём артистически сокрушалась, что нет от тебя писем, ежедневно твердя, что ты меня предал, что ты там увлёкся другой, а писем нет. Что ты не ровня, что ты солдат, серая мышь, и т. д. и т. п. А писем нет.

Если человеку постоянно вносить в уши, ежедневно, что он дурак, то он действительно сделается дебилом! Что, кстати, произошло со мной. Причём попутно приводила домой сотрудника, как бы по работе, и исподволь предлагала мне развеяться в его компании, не сидеть затворницей в ожидании писем. И я пошла — пусть не сразу, но пошла.

В тот день, а это было моё день рождения, я не рассчитала своих сил. Причём была в таком ужасном состоянии от твоего молчания, что остальное произошло банально.

Я и сейчас почти как в шоке. Кажется, что это кошмарный сон, и я вот-вот проснусь той прежней и чистой, и напишу тебе об этом, и мы, как всегда, посмеёмся. Но увы, это не сон, а кошмарный ужас яви.

Поняв, что я потеряла тебя, я совершаю ещё одну ошибку — выхожу замуж, и только теперь отчётливо понимаю, что надо было ждать! Пусть не девочкой, женщиной, но ждать, ждать, ждать! А там… Не знаю, что там…

Но лучше меньшее зло, чем большое, безнадёжное горе. Я понимаю, что отошли это письмо сейчас, а я знаю уже как это сделать, оно убьёт тебя, и поэтому не стану этого делать. Ты его получишь, когда вернёшься, а может нет. Всё будет зависеть от обстоятельств.

Твой друг Семён-Сеня очень благородный и внимательный человек. Он меня понял и ни единым словом не обмолвился тебе обо мне, понимая, что я сама должна это сделать. Что и делаю сейчас, а хотелось бы в глаза…

Я не тешу себя надеждой, но если вдруг случится так, что ты простишь мою ошибку и примешь меня такой, какая я есть, я буду верной тебе подругой, женой, как ты сам пожелаешь, до конца дней своих.

Я не жалуюсь, но мне так больно, тоскливо и одиноко, что чувствую: строчки мои к тебе безнадёжны. А потому прощай, и пусть нас рассудит время и любовь. Твоя прошлая Вика, чистая, далёкая и всё-таки твоя!»

Вадим опять закурил, складывая письмо в конверт, думая при этом, что письмо писала ещё прошлым летом, когда он траками давил монгольскую степь.

В груди шевельнулось что-то далёкое, тёплое и смолкло. «Стоять!» — сам себе скомандовал Вадим. «Одни живут надеждами — я жил. Другие с любовью — и это пробовал. А ты живи как хочешь, мне от этого ни холодно ни жарко…»

Мысль прервал Сенька. Он вернулся на балкон с недопитой бутылкой и двумя рюмками.

— О чём пишет? — спросил он, наполняя тару.

— Как будто ты не читал…

— Не читал.

— Тебя хвалит, какой ты благородный. Дрянь!

— Злишься, значит, небезразлична. И за это надо выпить!

— Ничего это не значит, и пить за это не буду!

— Зря. Женщина она славная!

— Как и все, когда им от нас чего-то надо.

— Ей от тебя ничего не надо, кроме самого тебя.

— Ладно воспитывать. Давай рюмку, я лучше за тебя выпью. — И выбросил сигарету с балкона, спросил: — А какой второй сюрприз?

— Викину подругу помнишь, Наташу?

— Конечно.

— Она переспала с Генкой и понесла…

— Обалдеть! А ты откуда знаешь?

— От Генки.

— Ну и?.. — нетерпеливо поторопил Вадим.

— Ну, что «ну»? Генку ты знаешь не хуже меня — в карман за словом не полезет. Да и Наташка под стать, шустрая! Снюхались…

— А куда же Анна Михайловна смотрела?

— А она тут при чём?

— Ну как же, разврат в доме позволила?

Сенька хлопнул себя по лбу:

— Вот чёрт! Да ты же не знаешь, и как это я из виду выпустил?.. Вика не живёт с матерью. Муж ей квартиру оставил, а сам в Москву укатил. Я же говорю тебе — сходи к Вике, и всё будет путём!

— Ты дело рассказывай, без сватовства.

Сенька посмотрел на часы, сказал:

— Мне на работу надо. Пошли, по дороге расскажу. — И добавил: — А ты сам чего хотел? Вернее, о чём поговорить?

— Другой раз расскажу.

— Как хочешь. — И они с балкона, через зал, прошли в прихожую одеваться.

... Друзья расстались в этот же день. Сенька во второй половине дня, ближе к вечеру, уехал с шефом в Караганду. Вадим вернулся в экспедицию спустя пару дней, и всё это время у него не выходил из головы Генка и далёкая подруга студенческих лет, Наташа.

«И чего этим женщинам не хватает? — не уставал изумляться он. — Если верить Сеньке, Наташа вышла удачно замуж и по любви. Он, её муж, уже состоявшийся врач, хирург — причём детский хирург. Живёт с ним в достатке. Он на неё дышит, сдувая пылинки, а она покрыла себя Генкой, променяв мужа на Суркова. О чём она думала на тот момент? Чем руководствовалась? И почему вдруг запил Генка? Сняли с машины, перевели автослесарем на яму, а он продолжает пить. А эта дура, с высшим образованием, липнет к алкоголику — кошмар! А Вика? Почему она, лучшая подруга, допустила эти встречи? Хотя вопрос дурацкий. А что она могла сделать? Наташка с Генкой — люди взрослые, не дети.

Ну ладно, нас, мужиков, ещё понять можно. А женщин — чего им не хватает?.. И если по большому счёту мы же к ним, к этим женщинам, и ходим. Тогда я дурак: чего мозги себе засоряю?.. Этот узел веками развязывают и развязать не могут. А всё из-за неё, из-за Евы — сунула мужику яблоко, зараза!»

Вадим столько передумал за это время, что когда вернулся в Урюпинку, в гостиницу не пошёл, а завалился спать в свой излюбленный мешок и уснул мертвецким сном.