Глава 34

               
Целинное гостеприимство и застолье — кто сидел за ним, тот помнит обилие всевозможных яств, дарованных природой и трудом.

На целине, как и по всему Казахстану, основным продуктом питания было мясо, и многонациональный народ вместе с аборигенами с удовольствием употреблял его. Целинники умели и поработать, и поесть, и во славу попить.

Играли ли свадьбы, справляли ли именины с днями рождения или просто пировали по праздникам — ели до отвала, пили со вкусом, пели и плясали до седьмого пота. Как правило, веселье длилось далеко за полночь, и эхо весёлого торжества далеко стелилось по степи.

Отец Ирины и Нины, совхозный механизатор, ждал у гостиницы приезда с поля Вадима и его шефа. Караулил, видать, не один час, потому как место ожидания было усеяно не одним окурком. И как только машина, проплыв от околицы, подошла к гостинице, он тут же подошёл к прибывшим, здороваясь за руку с Анатолием Николаевичем и с Вадимом, произнёс:

— Ох и народ эти бабы! Ошалели от радости, что девка не утопла, а пригласить хороших людей, отблагодарить по-людски — забыли. Язви их в душу! — Он представился Юрием и добавил: — Можно Георгием, так многие меня здесь кличут.

Анатолий Николаевич не согласился:

— Ошибочка вышла: не людей, а хорошего человека. И потом, вы кажется из штанишек Юрия выросли. Отца-то вашего как звали?

— Да не принято у нас это! — отмахнулся рукой и, щурясь от лучей закатного солнца, отозвался мужчина. Был он невысок, широк в плечах и крепок. Стоял будто корнями врос в землю — не сдвинешь.

— И всё же… — возразил Анатолий Николаевич.

— Алексеем батьку кликали.

— Вот это другое дело, Юрий Алексеевич, — довольно согласился Анатолий Николаевич. — А то Юрий — даже неудобно как-то.

— Можно и Лексеичем, — не стал возражать он и пригласил к себе в дом.

И вот оно, застолье. Не стол, а скатерть-самобранка: светло-кофейного цвета, с орнаментом и бахромой по краям периметра, а на ней… Гора тёплого домашнего хлеба, большими кусками нарезан — это не тот городской, что в пластилин сворачивается, а воздушный и мягкий, словно перина. Сало в прослойках — что тебе пирожное; холодец янтарный; мясо горками в огромных чашах, парит ещё, присыпанное свежим луком; колбаса домашняя покоится на зелёном салате; солёные грибочки так и просятся с хрустом в рот; огурцы бородавчатые; помидоры свежие — слюнки капают! Салаты разные: от капусты свежей с луком до тёртого хрена, до горчицы; мясная подлива с перцем; толчёная картошка в шкварках; рыба жареная; зелень в вазочках — укроп, зелёный лук, чеснок, петрушка с сельдереем переливаются сочной зеленью, а в центре… Ух ты! Графинчик потный с первачком так и пыжится! Вино домашнее, ягодное, пиво бражное — пей, ешь, душа, только радуйся!

— Вот это да! — восхитился Анатолий Николаевич, глядя на обильный стол. — Словно свадьба у вас собирается!

— Можно и свадьбу, — согласился Юрий Алексеевич. — Невеста есть. — И он посмотрел на Вадима, добавил: — За такого зятя и двух отдам! У нас в Казахстане можно: старшей женой и младшей женой — две сестры будут. — Оба рассмеялись.

Хозяйка суетилась — расторопная, счастливая. Вадима в красный угол усадила, под образа с лампадою.

— А кого же рядом? — улыбался Юрий Алексеевич. — Не тебя ли, старая?..

— Я дочурок усажу, любоваться буду. — И она пустила счастливую слезу, утираясь передником, и позвала в открытую дверь смежной комнаты: — Ира! Нина! Идите к столу!

Девочки вышли. Младшенькая — по правую руку, старшенькая — по левую. Сели с двух сторон от Вадима. Юрий Алексеевич разливал по гранёным стаканчикам самопальную, нахваливал:

— Страсть люблю душевные компании под первачок. Как размечтаюсь душой, от восторга млею. Девок замуж выдам, и все со мной, единым колхозом — одна семья, внуки, пацаны и девки, и все за столом вместе. Хорошо! Как смотришь на это, Анатолий Николаевич?

— Я за. В колхозах, совхозах сейчас сила!

— Ну и добро! Значит, я не одинок в своих мыслях. Семья в кулаке должна быть, а не горстью разбросанная. Давайте выпьем за мою младшенькую, за Вадима, что подарил ей вторую жизнь. — Он посмотрел на Вадима и заключил: — Глубокий до земли поклон тебе от меня с матерью. Если холост — хорошей невесты! Если женат — доброй жены! Будь здрав, Вадим, свет Васильевич!

Вадим улыбнулся, ответил:

— Вы как прямо в былинах здравицу произнесли! Откуда отчество узнали?

— А я и не узнавал, так просто с языка слетело. А поди ж ты, в точку попал?!

Все засмеялись, дружно выпили.

Вадим нажимал на закуски — работа в степи требовала сил, да и проголодался за день, а здесь такое обилие — глаза разбегаются, чего отведать в первую очередь? И насыщался всем подряд.

— Парня по еде видно, какой работник будет. — доброжелательно произнёс Юрий Алексеевич и спросил у Вадима: — Тебе сколько лет будет, сынок?

— Двадцать три.

— Во! Как раз в пору для Ирины будет.

— Бестолковый! Чего говоришь при барышне? — возмутилась жена.

— А вы, Валентина, э-э…

— Семёновна.

— А вы, Валентина Семёновна, разве против такого зятя? Он у нас холостяк. — подал голос Анатолий Николаевич.

— Кто же против? Только любовь должна быть, а не пьяные разговоры…

— Так мы и не пили ещё! — возразил Юрий Алексеевич.

— Кто может и не пил, а ты уже с обеда приложился.

— Вот! — шутливо воскликнул Юрий Алексеевич. — Женись на такой — всю плешь проест!

— А тебя арканом не тянули, сам хвостом увивался. — парировала Валентина Семёновна.

— Айда по второй. — отмахнулся Юрий Алексеевич и наполнил стаканчики.

Вадим ел, изредка поглядывал на Ирину, а та, в свою очередь, нет-нет да и стрельнёт раскосым взглядом в его сторону.

Оба чувствовали острую необходимость уединиться, поговорить, но эта Нинка ревниво поглядывала на обоих сразу, сжав недовольно губы, и если замечала уж слишком откровенное внимание старшей сестры к Вадиму, громко и недовольно стучала вилкой о чашку.

Мать останавливала её:

— Не стучи! Ешь тише.

Нина успокаивалась, но настороженно следила взглядом за предметом общего внимания, и как только замечала молчаливый разговор сестры с Вадимом, раздражённо начинала стучать столовым прибором.

Ирина старалась не привлекать внимание окружающих и сестры, но Нина всё больше и больше раздражалась, как ей казалось, слишком откровенным вниманием Ирины к Вадиму.

А Ирина в это время находилась в своих думах, отвлекшись от общего разговора. Она не пила, а чуточку пригубливала спиртное, думая о человеке, сидящем рядом:

«Как на свадьбе, только что не кричат „горько“! А мне и без этого горько. Ведь никогда не заполучить такого, как он, лишь только раз, ну может два, и только тайно от глаз, в постели… На таких, как я, не женятся, с такими только спят где угодно и как угодно… Мне бы его хоть раз принять, чтоб задохнулся от яркого бесстыдства. Может быть, тогда смотрел бы иначе. А то ведь смотрит, как будто раздевает, бессовестный! Ещё Нинка, зараза…»

Её отвлёк от дум взорвавшийся хохот. Она вздрогнула, испугавшись, будто подслушали её мысли, окинув взглядом застолье — всё было мирно, взрослые вели беседу о колхозах. Она успокоившись, взглянула на Вадима, слегка улыбнулась ему. Он наклонился к ней, быстро шепнул:

— Может, уйдём? Если скучно…

Ира отрицательно качнула головой, так же тихо ответила:

— Если выпил лишку, сиди скромно.

В это время Нина потянулась к розетке с вареньем и специально — Ира это видела — опрокинула ей на платье.

— Нина! Какая ты сегодня неуклюжая. — с досадой воскликнула мать.

— Я нечаянно. — отозвалась Нина и с победным взором глянула на старшую сестру.

Ира поднялась и вышла из-за стола. Валентина Семёновна заспешила следом, а Нина, довольная отсутствием сестры, счастливым взглядом невероятных глаз смотрела на Вадима — дескать, ты на меня смотреть должен! Это мы — виновники сегодняшнего торжества.

Вадим улыбнулся ей, спросил:

— Ты это специально?..

— Нет, правда, нечаянно! — Она это так произнесла, прижимая кулачки к сердцу, что Вадим рассмеялся.

Уже потом Ирина сидела за столом напротив, сменив платье, а Нина, восхищённая победой, всё делала так, чтобы Вадим постоянно общался с ней.

Сидели долго и распрощались в полночь, а ночь белой шайбой луны освещала покой уснувшего села, тихую реку и кромку задремавшего леса.

Вадима не интересовала жизнь Ирины с его знакомством с ней, он просто жаждал обладать её телом, и когда такие дни наставали, в назначенный час, то тут же появлялась Нина.

Ох уж эта Нина! Она молча усаживалась в кабину, и выкурить её было уже невозможно. Ирина всячески пыталась от неё избавиться.

— Вот банный лист! — злилась она. — Ну чего ты прилипла?! Иди корову подои!

— Сама иди, мамка тебе наказывала!

— Тьфу ты! Ну мы прокатимся и приедем, потом Вадим тебя покатает. Правда, Вадим?

Вадим молча кивал, а Нина отвечала:

— А зачем десять раз туда-сюда? Вот сразу двоих и прокатит.

— Ох и зараза ты, Нинка! — шипела на неё Ира.

— На себя посмотри, сама такая! — огрызалась Нина.

От этой безрезультатной перепалки Вадим уставал, и ему ничего не оставалось делать, как ехать вместе с сёстрами. Гуляя по лесу, Вадим тихо смеялся:

— Ну и контроль у тебя, железный!

— Чокнутая! — смущённо отзывалась Ира. — Раньше за ней такого не водилось…

— Ревнует тебя, боится — уведу.

— Глупости. Здесь что-то другое…

Однажды Нина зазевалась, поотстав от сестры с Вадимом, и Вадим не мешкая стиснул Ирину. Охнув, она прошептала:

— Не надо, увидит…

— Я наблюдаю за ней. — ответил Вадим, тяжело и быстро дыша, глубоко запустив руку под юбку…

— Не дразни… — как могла упиралась Ира. — Я не хочу так…

— Давай убежим!

— Куда?

— Да хоть куда! С глаз долой.

— Нет. — Ирина увернулась и одёрнула юбку, отошла от Вадима в сторону, отвечая: — Придумай что получше…

— Что я придумаю?

Ира тихо засмеялась:

— Не знаю, ты мужчина.

Вадим хотел что-то ответить, но увидел быстро приближавшуюся Нину.

— Вон, — сказал он негромко. — Спешит твоя скорая помощь.

Нина подошла и, чувствуя подозрительное в неловком поведении сестры и Вадима, недовольно произнесла:

— Хватит вам любезничать. Домой пора, скотина не кормленная!

— Домой так домой! — согласился Вадим. Ему самому надоели такие безрезультатные игры.

И Нина первой побежала к машине, а Вадим сказал, обращаясь к Ирине:

— Вы меня обе достали! Придёт час — ушатаю тебя!

— А шаталка не отвалится? Гигант!