Азбука жизни Глава 5 Часть 250 Шедевр

Глава 5.250. Шедевр

— Какое чудо. Настоящий шедевр. А мне в Союзе писателей как-то заметили, что я не права, утверждая в «Исповеди», будто через музыку иногда можно выразить красоту и полёт человеческой души ярче, чем словами. Помнишь того ответственного за прозу, перед которым все трепетали? Он только улыбнулся тогда.

— Ещё бы не улыбнуться, — отозвался Эдик. — Ты же в семнадцать лет написала свой шедевр, а на вопрос, к какому редактору его нести, получила совет: «К любому». И ты даже не задумалась. Он один тогда понял, какую бомбу ты подкладываешь под любого, кто возьмётся это править.

— Самое смешное, что я отнесла рукопись именно к тому редактору, который редко кого жаловал в своём кабинете. А меня — обласкал. И когда я вернулась в Союз писателей…

— …ты показала им уже готовую, изданную бомбу, — закончил Эдик, и в его глазах мелькнула знакомая искорка.

— И до сих пор, как видишь, не исправилась, — вздохнула я с преувеличенной скромностью. — Продолжаю создавать вокруг себя легковоспламеняющуюся атмосферу. Но твой шедевр, Эдик, меня потряс по-настоящему.

— Не рисуйся, — отмахнулся он, но было видно, что ему приятно. — Я-то знаю, как ты умеешь. Сдерживаешь, сдерживаешь свои мысли, а потом выдаёшь таким сплошным потоком, что сметаешь им всю нечисть на своём пути.

— Ох, Соколов, эта нечисть только и ждёт, чтобы на неё обратили внимание, — парировала я. — Неважно, в какой форме. Это ещё Пушкин с Лермонтовым своей трагической судьбой доказали. Иногда молчание — лучший ответ.

— Напрасно ты себя недооцениваешь, — раздался спокойный голос из дверного проёма.

Дядя Андрей, оторвавшись наконец от своих бумаг, вышел в гостиную. Его появление стало тихим сигналом. Взгляд, который он мне бросил, говорил: «Порадуй нас».

Что ж, не подведу. Порадую сейчас всех своих мужчин — и дядю, и Эдика, и этих невидимых, но ощутимых в воздухе Пушкина с Лермонтовым — своими импровизациями. Начну с последнего шедевра Эдика, с той самой вещи, от которой я буквально таю. Наш композитор только этого и ждёт, пристроившись в кресле с видом полного благодушия. Он знает, что сейчас будет. Дядя Андрей тоже устроился поудобнее.

И как по волшебству, с первыми же взятыми аккордами в гостиную бесшумно вошли дети — мои и Головиных. Они всегда угадывают, когда я сажусь за рояль. А Эдуард Петрович, понимая по моему восторгу и сосредоточенности, что я сейчас выдам что-то особенное, даже не пытается подойти к инструменту. Он просто сидит и ждёт. Ждёт этих прекрасных, неповторимых мгновений, которые рождаются здесь и сейчас, на стыке его музыки и моей безграничной к ней любви.

Это и есть наш шедевр. Не в нотах, не в словах. А вот в этом — в общем дыхании, в предвкушении, в тихой радости от того, что красота существует, и мы способны её создавать и чувствовать все вместе.