Глава 38

Экспедиция сворачивала работу на солончаковых полях Урюпинки, готовилась к отъезду в Целиноград. Вадим всё чаще мотался в институт почвоведения и возвращался в Урюпинку. В последнее время он часто навещал бабушку Машу.

Накрывая стол, бабушка говорила, что прикипела к нему как к сыну и будет без него скучать.

Они сидели за столом, который ломился от еды. Бабушка с любовью смотрела на Вадима — как он ест, с аппетитом поглощая всё, что она ему подсовывала.

Вадим уважал эту женщину, с сыновьей теплотой смотрел в её глаза и тоже сожалел о разлуке.

— Я буду навещать вас, с подарками приезжать, — говорил он, уплетая щучью голову.

— Не загордись. В городу забудешь, а я буду скучать. Хоть весточку пришли.

— В отношении писем я лентяй, а вот приехать — это обязательно.

— И на том спасибо. — Бабушка Маша достала бутылку. — Будешь?

— С вами — да.

Она наполнила стаканы. Они долго сидели, разговаривали, перескакивая с темы на тему.

Не имея детей, истосковавшись по заботе, бабушка Маша относилась к Вадиму бережно, как наседка. И он чувствовал её заботу — она напоминала ему мать.

— А у вас есть фото, где вы в молодости? — спросил Вадим. — Хотелось бы взглянуть.

Бабушка Маша достала фотоальбом. Вадим стал перелистывать страницы. С пожелтевших фотографий смотрели девочки и мальчики, серьёзные парни и смеющиеся девушки.

Бабушка включила свет, перевернула несколько страниц и показала на фото:

— Это я. Похожа?

Вадим разглядывал круглолицую смеющуюся девушку с косичками вразлёт.

— Сколько вам здесь лет?

— Это сразу после школы, в тридцать седьмом.

Вадим перевернул лист. На большой фотографии в длинных лёгких платьях стояла группа девушек. Бабушку Машу он узнал сразу: пухленькая, ниже всех ростом, со счастливой улыбкой.

Он перевернул фото и прочитал на обороте: «Июнь сорок первого». Ниже — надпись: «Галя погибла в Сталинграде; Юля в Крыму; Тося — неразборчиво; Рима в Берлине седьмого мая; Женя вернулась без ног и умерла в пятидесятом в Ленинграде».

К горлу Вадима подступил комок. Он проглотил его, взволнованно закурил:

— Да-а, досталось вам…

— Может, выпьем? — спросил он, жадно затягиваясь.

— Так что же, помянем… — Бабушка закрыла альбом. — Ты что так принял к сердцу? Может, сам где того?..

— Было маленько.

Бабушка поднялась, зацепила альбом, и он шлёпнулся на пол. Из него выпала фотокарточка. Вадим нагнулся, поднимая альбом, и взглянул на фото: молодая бабушка Маша в шинели, в шапке, задранной на затылок, прильнула к военному. Он в ушанке и ватнике, с кубарями на воротнике.

Что-то знакомое промелькнуло в его облике. Вадим качнул головой: «Наваждение какое-то». Он передал альбом бабушке.

Она вернула альбом на место, выложила огурцы в чашку:

— Ну, наливай.

Вадим наполнил стаканы:

— Давайте за вас и за тех девочек, кто не вернулся. Вечная память и слава в веках!

— Спасибо, сынок. А я выпью за тебя. Будь счастлив.

После второго стакана Вадим осоловел. Глядя на курившую бабушку, спросил:

— Баб Маш, а любовь бывает в детском возрасте?

— Почему нет? К родителям, братьям, сёстрам.

— Да нет, вы не так поняли. Я о другой любви. Как между мужчиной и женщиной.

Бабушка улыбнулась:

— Трудно сказать. Какой возраст считать детским? На фронте был случай: ей семнадцать, ему сорок. Жили гражданским браком, ППЖ называли. После победы поженились, детей нарожали.

— Семнадцать — какой же ребёнок? Она воевала.

— А разница в возрасте? Считать умеешь?

Вадим промолчал.

— А у вас и того меньше, — мягко сказала бабушка.

— Это у кого?

— Сам знаешь. Не смотри, что мала. Время летит быстро. Ты думаешь, я не вижу, как она хвостиком за тобой ходит?

Вадим удивился её наблюдательности. «Через десять лет ей будет двадцать, а мне тридцать три, — подумал он. — Вроде не старый». И тут же чертыхнулся: «Совсем крыша поехала».

Будущие десять лет казались нереальными. Он сам не знал, что будет завтра.

Настоящее волновало его больше — со старшей сестрой Нины. Где он только не искал Иру — всё тщетно. Словно испарилась.

«Кто ищет, тот всегда найдёт», — говорил он себе. И поиски увенчались успехом.

Вадим отыскал её в дальней бригаде, на полевом стане.

— Ты чего бегаешь, раскосая? — спросил он, притиснув Иру к вагончику.

— Вадим, перестань! Мне больно.

— А ты? Я уже опух от твоих пряток.

— Потерпишь, не помрёшь. Бессовестный! — Она вывернулась, одёрнула юбку, поправила платок. — Конь ненасытный!

— Твоя школа.

— Если бы! Ты ко мне с аттестатом пришёл.

— Учиться никогда не поздно.

— Тише. Езжай домой, вечером встретимся.

— Где?

— Как обычно, за околицей.

— Не врёшь?

— Ну сказала же.

— Знаешь, — Вадим схватил её за плечи, — я лучше здесь подожду.

— Вадим, не позорь. Обо мне и так сплетни ходят. Сказала — приду.

— Не обманешь?

— Нет.

— Ну смотри. — Он запахнул её кофту. — Домой заявлюсь — при Нинке увезу.

— Не обману. До вечера.

Ира заспешила к людям. Вадим уехал.

Вечером он встречал её. Ира спрыгнула с грузовика прямо возле его машины. Девчата кричали из кузова:

— Ирка, не затягивай роман, потеряешь!

— Тащи не в кусты, а сразу в загс!

— Смотри в подоле не принеси!

Машина уехала, увозя смех.

— Доволен? — спросила Ира, садясь в кабину.

— А ты нет?

— Дьявол! Делаешь из меня посмешище. Залечу от тебя — что делать будешь?

— Роды принимать?

— Нет, на хлеб намазывать.

— Не подхватила до сих пор, чего злиться?

— Хоть бы предохранялся.

— Я не люблю с прикрытием. По живому лучше заводит. И потом, это твои головные боли, ты и предохраняйся.

Вадим засмеялся, тронул машину к сосновому бору.

— Ты, Ирка, не думай ни о чём. Хорошо и ладно, а там как кривая вывезет.

Ира угрюмо смотрела на него. Он нравился ей таким, какой есть, — откровенным до бесстыдства.

— Расплодишь нищету, как кукушка. И что тогда?

— Так и буду как кукушка.

Он въехал в лес, заглушил двигатель. Солнце лизнуло вершины сосен и скрылось. Вадим опрокинул Ирину, впиваясь в её губы.

Поединок был долгим. Отдыхая, Ира спросила:

— Когда уезжаете?

— Точно не знаю. Думаю, уже недолго.

— В гости пригласить — слабо?

— Приезжай.

— Спасибо. Только ни тебе, ни мне этого не надо. Мы бегло пролистали наши странички, а заново читать не хочется.

Ира вышла из машины, оделась. Вадим натянул брюки, вытер торс полотенцем, закурил.

Она вернулась, уселась поудобнее:

— Нет, с тобой надо кончать. — Поправила волосы в зеркале.

— А разве ты не кончаешь?

— С тобой даже разговаривать невозможно. Вечно подоплёка или хамство.

— А ты не разговаривай, а поглядывай.

Ира не ответила, спросила:

— Сколько у тебя в городе баб?

— Женщины не имеют значения, пока они есть. Я их не считал и не помню.

Она положила руку ему на колено:

— Поехали.

— Руку убери, а то не доедем.

Ира одёрнула руку, улыбнулась:

— Впервые таких вижу: жадных и ненасытных. Что ты во мне нашёл? Не красивая, толстая, ростом не вышла.

— А в тебе искать не надо. Всё твоё добро под юбкой — дух захватывает.

Машина медленно шла по лесу. Ира с грустью сказала:

— Хороший ты парень, но тебе надо с Нинкой поговорить. Обидели мы её.

— А ты? Ты же сестра.

— Со мной она не хочет.

— С чего ты взяла, что со мной заговорит?

— Заговорит. Помири нас.

— А мне с чего мириться? Я куклы у неё не крал.

— Украл, Вадим, украл.

— Я что, не имею права общаться с кем хочу?

— Пока здесь — нет. Вернёшься в город — пожалуйста.

— Это почему?

— Человек не видит — значит не знает. Так поговоришь?

— Попробую.

— Тогда останови здесь. Я пешком дойду.

— А может, ещё разок? А то такое ощущение, что мы чего-то не доделали.

— Вот и ладненько. Зато выскребать не придётся.

Она чмокнула его в висок и выскочила из машины.