Глава 38

Экспедиция сворачивала свою работу на солончаковых полях Урюпинки, готовилась к отъезду в областной Целиноград. Вадим всё чаще мотался в институт почвоведения и возвращался назад в Урюпинку, и последнее время всё чаще навещал бабушку Машу.

Накрывая стол, бабушка Маша говорила Вадиму, что прикипела к нему как к сыну и очень будет без него скучать.

Они сидели у накрытого стола, который всё чаще ломился обилием вкусной и здоровой пищи, и бабушка Маша с любовью смотрела на Вадима — как он ест, как пьёт, с аппетитом поглощая всё, что подсовывала она ему.

Вадим и сам уважал эту женщину, с сыновьей теплотой смотрел в её выразительные глаза, причём не менее сожалея о разлуке.

— Я буду навещать вас, с подарками приезжать, — говорил он, со вкусом уплетая щучью голову.

— Не загордись. В городу-то забудешь, а я буду в ожидании скучать. Хоть весточку, а пришли…

— В отношении писем я лентяй, видать, отписал своё, а вот приехать — это обязательно!

— И на том спасибо! — Бабушка Маша достала бутылку белоголовой, спросила: — Будешь?

— С вами — да.

Бабушка кивнула, достала стаканы и наполнила их. Они долго сидели за трапезой, разговаривали, перескакивая с темы на тему.

Не имея детей, истосковавшись по заботе о близком человеке, бабушка Маша бережно, как клуша, относилась к Вадиму, даже сама преобразилась в заботе, ухаживая за ним. Да и он, чувствуя её заботу, которая напоминала ему его родную мать.

Беседуя, Вадим спросил:

— А у вас есть фото, где вы в молодости? Хотелось бы взглянуть…

Бабушка Маша вытащила из-под книг небольшой фотоальбом и передала Вадиму. Он стал с интересом, перелистывая, рассматривать страницы, с которых на него смотрели лица с пожелтевших от времени фотографий — девочки и мальчики, бегущие и прыгающие или идущие, взявшиеся за руки. На следующей странице — серьёзные парни и смеющиеся девушки, чужие, ничего не говорящие лица.

Бабушка Маша включила свет, слабая электролампочка слегка осветила комнату. Она, помогая Вадиму, перевернула несколько страниц и показала ему на фото, сказала:

— Это я. Похожа?

Вадим с удивлением разглядывал круглолицее лицо смеющейся девушки с косичками вразлёт.

— Сколько вам здесь лет? — спросил Вадим.

— Это сразу после школы, в тридцать седьмом году.

Вадиму верилось и не верилось — эта девушка совсем не была похожей на бабушку Машу, и только широко открытые глаза чуточку выдавали её.

Вадим перевернул лист альбома. На большой фотографии, в длинных лёгких платьях, стояла группа девушек. Бабушку Машу он отыскал сразу: пухленькая, ниже всех ростом, со счастливой улыбкой, она стояла, прижавшись плечом к подруге.

Вадим перевернул фото и прочитал на тыльной стороне: «Июнь сорок первого», а ниже более поздняя надпись: «Галя погибла в Сталинграде; Юля в Крыму; Тося — неразборчиво; Рима в Берлине седьмого мая; Женя вернулась без ног и умерла в пятидесятом в Ленинграде.»

К горлу Вадима подступил комок слёз — и эти невинные девочки исчезли, не оставив следа, одни только тени на фото. Вадим проглотил комок слёз, застрявший в горле, взволнованно закурил, тяжело выдавил из себя:

— Да-а, досталось вам… — Он знал, как это бывает: под скрежет, стон и свист пуль, разрывы и разодранные в клочья нежные окровавленные тела девочек, рождённых для любви.

— Может, выпьем? — спросил он, жадно затягиваясь дымом, словно сам только что вышел из боя.

— Так что же, помянём… — ответила бабушка Маша, закрывая альбом, и, пристально глядя на Вадима, спросила: — Ты что так сильно принял к сердцу? Может, сам где того?..

— Было маленько, — уклончиво ответил Вадим, продолжая жадно дымить.

Бабушка Маша поднялась из-за стола, нечаянно зацепила альбом, и он с громким хлопком шлёпнулся на пол. Из его нутра выпала фотокарточка и, как осенний лист, скользнула к ногам Вадима. Он нагнулся, поднимая альбом, и взглянул на фото:

Молодая бабушка Маша в шинели, в шапке, задранной на затылок, прильнула к военному мужчине и, снизу вверх глядя в лицо, счастливо улыбалась. Он в ушанке и в ватнике, из которого выглядывал воротник с кубарями, в кавалерийской портупее, плотно облегавшей его фигуру.

Что-то знакомое промелькнуло в его облике. Вадим неуверенно качнул головой, мысленно упрекая себя: «Чёрт! Наваждение какое-то, совсем пришибленным становлюсь…» — подумал он, пряча фотографию и передавая альбом бабушке Маше.

Она вернула альбом на место, взяла банку с огурцами и, выкладывая их в чашку, сказала:

— Ну чего сидишь? Наливай.

Наполнив стаканы, Вадим предложил:

— Давайте только за вас и за тех девочек, не вернувшихся с военных лет, но делавших вместе с вами победу — как могли. Вечная память и слава в веках!

— Спасибо, сынок, на добром слове. А я выпью и за тебя. Будь и ты счастлив!

После второго стакана, принятого на грудь, Вадим почувствовал, что осоловел, и, глядя на курившую бабушку Машу, вдруг спросил:

— Баб Маш, а любовь бывает в детском возрасте?

— Почему нет? Бывает — к родителям, братьям, сёстрам, как равно и ненависть.

— Да нет, вы не так меня поняли. Я говорю совершенно о другой любви, — Вадим, слегка смутившись, помолчал, а затем добавил: — Как между мужчиной и женщиной?

Бабушка Маша с улыбкой посмотрела на него и, помолчав, сказала:

— Трудно сказать… Хотя какой возраст считать детским. Вот у нас на фронте был случай: ей семнадцать, ему сорок. В войну жили гражданским браком, ещё таких называли ППЖ — походно-полевая жена. После победы поженились, детей нарожали, ничего, живут.

— Ха! Семнадцать. Какой же она ребёнок? Причём воевала. — не согласился Вадим.

— А разница в возрасте?.. Ей семнадцать, ему сорок — считать умеешь?

Вадим не ответил, а бабушка Маша мягко сказала:

— А у вас и того меньше…

— Это у кого у нас? — осторожно переспросил Вадим.

Бабушка Маша усмехнулась и, не вдаваясь в подробности, ответила:

— Сам знаешь. И не смотри, что мала. Время летит быстро. Ты думаешь, я не вижу, как она хвостиком везде за тобой, вся так и светится!

Вадим удивился наблюдательности бабушки Маши, а сам подумал: «А ведь действительно, через десять лет утопленнице будет двадцать — двадцать один, а мне тридцать три, вроде бы не старый…» — И тут же чертыхнулся: «Совсем крыша поехала!»

Чтобы Вадим не думал о Нине, его это только забавляло, и будущие десять лет казались нереальными, далёкими, такими далёкими, что загадывать наперёд было бы бессмысленно, когда он сам не знал, а что будет завтра?..

Настоящее больше всего волновало его, причём со старшей сестрой Нины. Где он только не искал её — всё тщетно. Словно испарилась, растаяла как Снегурочка, и от этого ещё больше заводился.

«Ничего, — говорил он сам себе, — кто ищет, тот всегда найдёт!» — И его поиски увенчались успехом.

Вадим отыскал её в одной из дальних бригад, на полевом стане. Терриконы золотистого зерна и хлопья плевел, подхваченные ветром, вылетающие из сопел веялок, ложились полосой далеко в степи.

— Ты чего бегаешь, раскосая? — спросил он, притиснув Иру к вагончику, в стороне от людских глаз.

— Вадим, перестань! Ты мне делаешь больно.

— А ты? Я уже опух от твоих пряток!

— Потерпишь, не помрёшь! Нет, ну ты посмотри! Бессовестный! — Она вывернулась из объятий и отскочила к углу вагончика, на ходу одёрнула юбку, поправила съехавший платок, воровски оглянулась, бросая слова Вадиму: — Ни стыда, ни совести! Конь ненасытный!

— Твоя школа. — Вадим усмехнулся, пытаясь незаметно приблизиться.

— Да если бы! Ты ко мне с аттестатом пришёл.

— Учиться никогда не поздно!

— Тише ты. Езжай домой, вечером встретимся.

— Где?

— Как обычно, за околицей.

— А не врёшь?

— Ну сказала же! Нас сегодня домой отвезут, и я подожду тебя.

— Знаешь, — Вадим смело подошёл к Ирине, схватил её за плечи, — я лучше тебя здесь подожду, а лучше прямо сейчас, здесь разглажу…

— Вадим, не позорь. Обо мне и так сплетни ходят, ещё ты как на случке… Сказала приду — значит приду.

— Не обманешь?

— Нет.

— Ну смотри, раскосая! — Вадим запахнул расстёгнутую кофту, прикрывая её грудь. — Домой заявлюсь — при Нинке увезу.

— Не обману. До вечера. — Ира быстро заправилась и заспешила к току, к людям.

Вадим уехал. А вечером Вадим её встречал. Ира спрыгнула с кузова грузовика прямо возле машины ожидавшего Вадима. Девчата со смехом весело кричали из кузова:

— Ирка, не затягивай роман, потеряешь!

— Тащи не в кусты, а сразу в загс!

— Смотри в подоле не принеси!

— Ха-ха-ха!

— А он горячий? Ирка!

— Ха-ха-ха! — Машина уехала, увозя задорный смех девушек.

— Доволен? — спросила она, садясь в кабину.

— А ты нет? — на вопрос вопросом ответил Вадим.

— Дьявол ты! Делаешь из меня посмешище. Вот залечу от тебя — что делать будешь?

— А что я должен делать? Роды принимать?

— Нет, на хлеб намазывать! — И Ира отвернулась к боковому окну.

— Да ладно тебе! Не подхватила до сих пор, чего злиться, нервничать?..

— Хоть бы предохранялся…

— А я не люблю с прикрытием, по живому лучше заводит. И потом, чего ради мне переживать? Это твои головные боли, ты и предохраняйся.

— Кабель ты каких поискать!

Вадим засмеялся, трогая машину с места, направляя её к сосновому бору.

— Ты, Ирка, лучше не думай ни о чём, — высказал мысль Вадим. — Хорошо и ладно, а там как кривая вывезет.

Ира угрюмо смотрела на него. Он ей до печёнок нравился вот таким, каким есть, своим откровением до бесстыдства, которое немало заводило её, и она ответила:

— Расплодишь нищету по свету, как кукушка, и что тогда?

Вадим ответил:

— Так и буду как кукушка.

Он въехал в лес и заглушил двигатель, и сразу же лес наполнился криками и пением птиц. Солнце в последний раз лизнуло вершины сосен и скрылось за горизонтом. Вадим опрокинул Ирину, впиваясь в её желанные губы, и пока его руки занимались увертюрой поднятия занавеса, она с лёгким постаныванием раздевала его.

Поединок был долгим и изнурительным. Уже отдыхая, Ирина спросила у Вадима:

— Когда уезжаете?

— Точно пока не знаю, но думаю, уже недолго осталось.

— А в гости пригласить — слабо? — с улыбкой спросила Ирина.

— Да нет, приезжай.

— Спасибо! Только ни тебе, ни мне этого не надо. Мы бегло пролистали наши странички любви, не вникая в суть текста, а заново читать что-то не хочется.

Ира вышла с одеждой из салона и, зайдя за корпус машины, стала одеваться. Вадим не мешкая влез в брюки, полотенцем вытер мокрый торс и не спеша закурил.

Открывая дверь, вошла Ирина, удобнее усаживаясь на мягком сиденье, произнесла:

— Нет, с тобой действительно надо кончать! — Поворачивая к себе зеркало заднего вида, лёгким движением рук поправила волосы.

— А разве ты не кончаешь?.. — с иронией спросил Вадим.

— С тобой даже разговаривать невозможно! Вечно какая-то подоплёка или прямое хамство.

— А ты не разговаривай, а почаще поглядывай…

Ирина не отреагировала на его слова, а спросила:

— Признайся честно, сколько у тебя в городе баб?

— Знаешь, женщины не имеют значения, пока они есть и ты востребован. Так что я их не считал и даже не помню.

Ира положила руку Вадиму на колено, сказав:

— Ладно, поехали.

— Руку-то убери, а то не доедем…

Ира, словно обожглась, одёрнула руку, с улыбкой покачала головой:

— Впервые таких парней вижу: жадных и ненасытных. И что ты во мне хорошего нашёл? И не красивая, и толстая, ростом не вышла…

— А в тебе искать не надо. Всё твоё добро под юбкой — дух захватывает!

Машина медленно шла по лесу, и её бока с шорохом облизывали сосновые лапы, и Ира с грустью сказала:

— Хороший ты парень, но тебе надо с Нинкой поговорить. Обидели мы её…

— А ты? Ты же сестра. — отозвался Вадим.

— Со мной она не хочет разговаривать.

— С чего ты взяла, что со мной заговорит?

— Заговорит. Помири нас и сам помирись.

— А мне с чего с ней мириться? Я куклы у неё не крал.

— Украл, Вадим, украл.

— Началось в колхозе утро… Я что, не имею право общаться с кем хочу?

— Пока здесь — нет. Вернёшься в город — пожалуйста.

— Это почему же?

— Потому. Человек не видит — значит не знает. Так ты поговоришь?

— Попробую… — с неохотой ответил Вадим. Ему чертовски не хотелось влезать в это дело, потому что не считал себя виновным, а главное — в чём?

— Тогда останови здесь, я пешком дойду.

— А может, ещё разок?.. — спросил с надеждой Вадим. — А то такое ощущение, что мы чего-то не доделали…

— Вот и ладненько! Зато выскребать не придётся. — Она чмокнула его в висок и выскочила из машины.