Завуч

Это случилось в маршрутке, в той серой повседневности, где люди обычно дремлют или смотрят в телефон, отгородившись от мира наушниками.
Но в этот раз отгородиться было невозможно.

Она говорила так, как говорят только в рубке атомной подводной лодки во время шторма или в учительской, когда двойка за четверть грозит всему классу.
Она не разговаривала — она орала.
Прокуренным, зычным, простуженным на педсоветах голосом, которому, казалось, тесно в этом маленьком салоне.

— Зайди ко мне в кабинет, — гремело над ухом, — открой ящик стола и найди этот... ну этот... такой-то-такой-то документ! — последовала четкая инструкция, а затем, без паузы, добивающим ударом:
— Дура тупая.

В салоне стало тихо.
 Даже двигатель, казалось, работал шепотом.
Из обрывков фраз, которые влетали в мое ухо, как осколки, сложилась картина: она — завуч.
 В педагогическом училище. Человек, который должен учить учителей — тех самых людей, что будут терпеливо объяснять детям буквы и теоремы.

Я сидел рядом.
Ближе, чем хотелось бы. Вжал голову в плечи так глубоко, что они почти встретились.
Перестал дышать.
 Боялся пошевелиться, боялся, что скрипнет куртка или предательски пискнет телефон.
Мне было по-настоящему страшно.

Страшно не потому, что она могла ударить или накричать на меня.
А потому, что этот голос, этот чудовищный контраст между должностью и тем, как она ею пользуется, обнажил какую-то страшную изнанку мира.
 Если там, где учат добру, разговаривают так с подчиненными, если «дура тупая» — это рабочий инструмент воспитателя, то где же тогда безопасно?

Я просидел так всю дорогу, молясь только об одном: чтобы моя остановка наступила раньше, чем ее.
И когда это случилось, я вылетел из маршрутки, глотнул свежего воздуха и долго не мог отойти.
В ушах еще стоял этот прокуренный раскат, доказывающий, что должность и человечность — вещи не всегда совместимые.