Пейсах

     Живу я в Израиле четверть века. И в этой маленькой стране, то ли любимой всеми, то ли ненавидимой ими же, такое количество миров, что куда там. Ты о них забываешь, но их есть. Как есть и темперамента восточного. Такого, что маца хрустит. И крошки кругом. И все же. За тонкой нашей сучностью мы часто не находим цымиса в постижении один до другого и ходим себе. Но иногда, попадая, например, в какое-то закрытое пространство, тебя ждут такие персонажи, что ты, невзначай, нажимаешь на кнопичку, и – опля! – начинается действо.
 
   Так вот.  Пейсах, через й,  застал врасплох. Так как не успел купить того и даже сего.  Война идет, день сменяет ночь. Жара, пыль. Не жара, но все равно пыль.  Кто-то умирает.  А желание поесть остается. Да и от Пейсаха никуда не деться. Как и от той мацы, что хрустит и крошки с нее везде.  И пошел я до русского магазина.  Так у нас называют магазины, где продается все некошерное и значит вкусное и просроченное. И спрятан этот мир не так чтобы старательно. Хотя наполняют его гномы, эльфы, Сары Наумовны да Гриши, как правило, без отчеств.  В чем и убедился.   

   Если честно, то в магазины я не ходок.  Пойти в магазин, наполненный евреями, скажу вам, немного испытание.  А переступить порог русского магазина, наполненного евреями, так вовсе окунуться в далекое прошлое, ибо я немолод и прошлое с каждым днем становится все более далеким, и тянет как та аденома простаты, что делает позывы. И еще. Необычное ощущение, что ты в тут фраер совсем не козырный. Хотя себя, как минимум, в короли записал. Даже взять вот стоянку около магазина. С объявлением на таком русском, что моя первая учительница повесилась бы сразу на надежной резинке советских рейтузов. И предупреждение. Чисто конкретное. О возможности покинуть этот клочок в течение двух часов. И тогда ворота откроются, гласит. А если нет. И ниже неразборчиво.  Поймите, что русский мир суров. И евреи, играя в русских, суровее льда якутского Тикси, за который не буду в сейчас. И, устанавливая хронометр, подумал, раз бежали и из Варшавского гетто, то смогу и я.  И стрелки сдвинулись. 

   А передо мной список. Недлинный, прямо скажем, скромный.  И там, например, за мясо.  И я, по снегу, идущему сверху, пошел ничтоже сумняшеся.  И спросил за свинину. Пейсах, а тут такой вопрос. Пока слова еще  срывались с моих уст - появился  поросенок Пеппе.
-  А за что ты меня, - поросёнок глядел в упор.
   И я подумал, что если не куплю свинину, то, скорее всего, спрос упадет, и Пеппе беззаботно пробежит, подмигивая и сбивая розовой попой своей росу с трав всяких разных. Русские люди за прилавком, по имени Абрам и почти Абрам, с большими ножами в натруженных руках, молчали.  Умеющие в отличие обращаться с этими самыми острыми сталями. И сложилось, что скорее всего не мой этот день.  Потому что нож свистел об нож и очень даже быстро. 
-  Как вы и что вы за это все думаете, - быстрее, чем того следовало,  спросил, желая подружиться, сразу, пока не началось.   
-  Вашими молитвами, хорошо, - ответили Абрам и почти Абрам.
   А я скоропостижно парировал, что не молюсь, ибо желал еще минуту назад бок Пеппе или ногу Пеппе. А они заметили, что мне желательно помолиться. 
-  А почему мне желательно помолиться, - всполошился я. 
   Вставляя,  не надо ли?, а надо ли? Они мне ответили, что этого достаточно и молитва принята. Даже в таком полудраматическом виде. Потом они мне показали на пустую витрину, потом на часы. И заметили, уставая за навязанный мной до них текст, что рано мы пришли.  То есть я. 
-  И, вообще, - сказали они. 
   И предложили ждать. Именно два часа. Те два часа, когда общество нежиданных персонажей неумолимо заглотит меня, как так голодная щука.  Так я ретировался.  Не поворачивая до них то, что зовется спиною.  И пошел искать, например, креветки.  И Пеппе хрюкнул. Как и я бы на его месте. И мы договорились разойтись до следующего Пейсаха. И Пеппе перекрестился своим дьявольским копытцем по всем законам христианства.

   Так вы когда-то искали в таком бардаке, чисто для меня конечно, морепродукты? Я тыкался со стороны в сторону и все мимо. Но тут, посреди метаний, попалась женщина в курточке с названием этого самого русского магазина. В меру полная, радикально крашеные волосы. Не в меру наложенные румяна.  И она не достигла  таких лет, чтобы не ответить на любой вопрос.   
-  Так как ваши дела, женщина, - сказал я женщине.
-  И могу ли я задать до вас любой вопрос.
–  Так да, -   ответила она. 
   И я поинтересовался, а где ж тут шримпс.  То есть креветки. Потому что на иврите они шримпс, а я так давно не произносил слово креветки, что и забыл. А она, вспыхнув всем килограммом не в меру наложенных румян, резко осадила.  - Что это вы  такие слова говорите. Что это вы  пристаете.  Что это вы имеете в виду за шримпс. 
-  Вы домогаетесь, - констатировала она с осторожной надеждой и напускным гневом.  -  Галя, - крикнула она в зияющую пустоту. - Галя, - заполошно и вновь.  - Тут морально трогают. Требуют, чтобы я показала свои шримпс.
-  Отойдите уже от меня, - это мне. - Я не такая, - снова мне. 
   Но Галя возникла вовремя и уверила, что отведет меня до того шкапа, где есть все и даже шримпс.  Румяна, весь килограмм, не успев взлететь, снова покрыли густо природно-красные щеки. И мы разошлись бортами, как те шаланды. В бурлящем, но еще не штормящем море.  Бризы бывают всякие.  Уж поверьте. Я живу не со вчера. И где бурлит, там не всегда девятый вал. И даже не крошки ломкой до всего мацы.

   Я выбрал среди многообразия самые правильные креветки.  И взял три упаковки, чтобы закрыть этот гештальт на тающем в сознании побережье несостоявшихся катастроф. Теперь бы найти пакет. Ибо, волнуясь за всего лишь два часа до сбежать, не  удосужился зацепить тележку. И мои руки, обхватывающие креветок и незаслуженно забытый киевский торт, оказались вдруг занятыми.  А хотелось бы продолжить.  Но тут на глаза попалась стопочка чудных бумажных пакетов, которых  решительно взял. Пару.
   Вообще, ежесекундно, я ощущал себя тут совершенно лишним. О чем напоминала каждая  морковка. Потому что человек без тележки, нагруженной так, что рессоры гнутся, выглядит как засланный шпион. И атмосфера накалялась. Такие вольные стрелки - вызов системе. Беззаботные и парупакетные.  Люди из в тут привыкли к объемам. За несколько минут я потревожил и мужчин в черном, и женщину с ее румянами 
-  А ведь это не конец, впереди, как минимум касса, - подумалось. 
-  Иди на свет, - ответили дружно на не заданный вопрос о кассе потревоженные мной. 
Чего проще, чем идти на свет. Ну, в самом деле.
 
   До кассы стояла очередь, как и сказал, из просевших до пола тележек.  И когда пришел мой черед, то кассир, интеллигентная и возможно окончившая какой-нибудь университет и знающая за Растрелли, посмотрела  так, как смотрят на шлимазлов, которых есть в любой мишпухе. 
– Где ты взял пакет, - услышал я сразу.
– Там, - махнул я неопределенно в сторону покинутого мной пространства. 
– Этот пакет стоит денег, - живот, не знающий за упражнения на мышцы пресса колыхнулся.
– За какую сумму мы имеем, - мое хладнокровие не покидало меня. 
– Так я скажу, - сказала она. 
– Так скажите уже, - сказал я.
– Восемьдесят агорот, - припечатала она. - Я бы приняла его обратно, но ваши шримпс привели пакет в мокрое состояние.
  Скорее всего она окончила юридический. Никак не меньше. Такие доводы.
– Восемьдесят принято, – согласился я.
– И вы не будете протестовать, - удивилась кассир.
– Так отнюдь.

  И пока мы вели теологические споры с мадам за кассовым аппаратом, так за мной пристроилась пара стариков. Тележка их оставалась полупустой.  Они обсуждали мои креветки. 
- Сара Наумовна, дорогая моя, мы купим их тоже, но не в сейчас, - слышал я жаркий шепот.
– Гриша, а когда. 
– В следующую пенсию.
– Ну и хорошо, Гриша, - соглашалась с Гришей без отчества Сара Наумовна.
 Так я повернулся до них и предложил после кассы не расходиться и принять от меня один пакет сейчас, чтобы как бы месяц прошел и у них креветок есть  уже. Но они ожидаемо не согласились. И даже это я знал  сразу. От гордости, пусть ты и  без отчества,  избавиться трудно.

    Кассир дала мне пропуск на выехать.  Время до двух часов оставалось.  И когда я приблизился к шлагбауму то увидел, что его нет вовсе. Вернее, он поднят вверх.  И подпирает собой небо. 

Тель-Авив
25.04.24