Деревня Горюнова

Деревня Горюнова
В юношестве, перед самым выпуском из одиннадцатого класса, учителя часто проводят с учениками беседы о выборе будущей профессии. Такой разговор обычно проходит в задушевной, дружеской атмосфере, с лёгким юмором и нотками сатиры. Для нас, выпускников, будущая жизнь казалась миражом. Мы, совсем юные, ещё дети, толком не определили свои цели, а большой мир — как грозовые тучи — ждал нас, неоперившихся птенцов, готовящихся к первому полёту. И кто знал, что ждёт нас впереди?
В нашей небольшой деревенской школе никто не уходил после девятого класса — не принято. Старые учителя, пережившие тяжёлые сороковые, привыкли тянуть каждого «за хвост», а потом ещё и гадали, куда дотянем.
В нашем классе учился мальчик из многодетной семьи — Денис Гусев. В школу ходил редко, но метко: с драками и разборками. Парень был грубым и дерзким, но с девочками вёл себя терпимо. Одежда его была старая, дедовская — родители неблагополучные, пропадали то там, то сям. Вот старая бабка с дедом и забрали всех шестерых мальчиков к себе. Взялись за воспитание по советским привычкам, в труде — «Старание и труд к доброму делу ведут» — часто от старика можно было услышать подобные мудрости в виде пословиц. Бывший фронтовик, поэт в душе, механик от Бога, а теперь заслуженный пенсионер Анатолий Александрович держал в узде всех ребят. Особенно Дениса.
Все дети — погодки, остались у стариков в большом старом доме из сруба: с просторным двором, лугом и даже выходом к речке. Ребята были весёлыми и работящими. Помогали по хозяйству: коров пасли, огород пололи, рыбу ловили. Всему селу было известно, как средний брат, Артём, гонял корову к пологому займищу, под раскидистой вербой. Там и трава сочнее, и спуск к воде удобный. Тарзанку нацепили на ветку — и прыгают в воду. Ряску собирали сачками — на корм птице. Белых уток гоняли к камышам, а там тростник свежий. Пух к зиме заготавливали, мешки набивали и на продажу. Бабка денежки копила, детей в школу собирала, а сама в старых калошах ходила.
С утра ребятишки по двору носятся — скотину кормят, потом на дедовом мотоцикле в школу мчатся. А после уроков — обратно, с ветерком, под звонкий смех. Только самый младший, двухгодовалый совсем малыш, у бабки на руках сидел. Бойкий парнишка — вылитый Дениска в детстве.
Старикам было тяжело поднимать шестерых на одну пенсию, но тянут. Не сдаются.
Как-то раз явился Денис в школу весь в синяках и грязный. Ногти не стрижены, волосы всклокоченные, дедовы брюки до дыр заношены. Рубаха и вовсе на тряпки годилась, весь злющий, ко всем придирается. Девчонки перешёптываются — ему ещё обиднее. У других мальчишек джинсы, белые рубашки, рюкзаки, а у него пакетик с одной тетрадкой, ещё и коровой пахнет. Вот и злится.
Подрался с кем-то? Марш к директору!
Потом пропадает на неделю-две, появится — и снова за своё: задирается, дерётся и опять по новой. Нелюдимый, как волчонок, друзей нет. Совсем отщепенец. И так маялись с ним учителя, обвиняли мать в нерадивости, жалели стариков, ждали окончания учебного года как божьего спасения, а впереди ещё один год!
Никто не любил Дениса. Презирали за внешний вид — особенно одноклассники. А главным его ненавистником был Серёжа. Учительский любимчик, будущий золотой медалист. Ему-то чаще всего и доставалось от главного драчуна школы. Серёжа — парень видный, с подвешенным языком, притягательной внешностью и обеспеченной семьёй. Его родители работали в сельсовете: мать, Зоя Ивановна, вела все праздники в местном ДК, а отец, уважаемый активист, лихо играл на гитаре. Вся семья пользовалась в деревне особым почётом. Оттого и сын вёл себя как центр вселенной — за что и получал от Дениса тумаки за обидное прозвище «Гусь».
Так и жили.
С самим Денисом я не дружила, вместе не гуляли, но один случай крепко врезался в память. В долгожданные выходные в клубе устроили танцы, и мы с девчонками, конечно же, собрались пойти. Мама наказала быть дома ровно в десять, без опозданий. Я лишь отмахнулась: «Что с нами может случиться? Мы же свои — кругом родня: кумовья, сваты, тёти да дяди. Через каждый дом — или двоюродный брат, или сестра». И мы, беспечные, упорхнули на танцы.
Никто не ожидал, что явятся залётные из соседней деревни — и, к всеобщему удивлению, с ними окажется наш медалист Сергей.
Незваные гости вели себя откровенно похабно. Гоняли девятиклассников по залу, приставали к девчонкам, явно провоцируя драку. А Сергей стоял в сторонке, широко улыбаясь, — дескать, он тут ни при чём. Хотя сразу видно было, кто их привёл. В клубе находились и взрослые — дежурные, следившие за порядком. Некоторые смотрели на Серёжу, ожидая, что он как-то повлияет на ситуацию, — всё-таки считался лидером. Но он даже бровью не повёл. Хулиганы продолжали буянить, хоть им и делали замечание. Мы, выпускницы, не стали терпеть весь этот цирк и спешно покинули ДК. От греха подальше, как говорится.
Время было всего девять вечера, и мы решили прогуляться по окраине деревни. Вышли на просёлочную дорогу, которая вела через старую улицу к речке. Там, под раскидистыми ветвями вербы, лежал исторический валун — чёрный, как уголь, настоящий базальт. На нём старославянскими буквами было высечено: «Передовое 1809 год». Местные старожилы говорили, что это и есть первый валун нашей деревни. С тех времён сохранилась лишь одна улица, названная в честь местного казачьего атамана Горюнова. Так и закрепилось в народе название — Передовая деревня Горюнова. И тут нас потянуло к валуну. Но не успели мы сделать и шагу — за спиной объявились двое «залётных» и с ними Серёга. Мы с Настькой, Надькой и Маринкой бросились наутек. Тёмная улица, каждая из нас дрожит от страха, а сзади... Слышим — травой шуршит, потом будто в кусты нырнул и затаился. Мы прибавили шагу.
Только выбежали на улицу Горюнова — сзади показались те самые преследователи. Мы как завизжим, включили скорость и давай удирать, подняв на ноги всех деревенских собак. Такого воя не стояло, наверное, со времён последних проводов.
Маринка, наша длинноногая спортсменка, успела схватить Надьку и Настьку за руки и потащила вперёд. А я отстала, замерла на месте — вот и попалась. Знала одно: раз рядом Сергей — сильно не обидят. А «медалист», как всегда, стоял в сторонке, ухмылялся, а его приятели спорили, с кем я пойду на свидание. Как вдруг — как чёрт из табакерки! — на них налетел Денис. В грязных шортах, весь в пыли, будто из шахты вылез. Мигом уложил обоих на лопатки. Серёжа, завидев его, только пятками сверкнул — и был таков, юркнул за ближайший поворот.
— Залётные? — Денис навис над самым крупным парнем, голос его звучал как стальная пружина. — Откуда припёрлись? Чего к девчонке пристали?
— Да мы просто познакомиться хотели! — запинаясь, выпалил первый.
— Мы только подошли! — подхватил второй. — Мы её пальцем не трогали, честное слово!
— А если бы тронули своими грязными лапами, я бы вас на месте уложил! — зарычал Денис, будто разъярённый зверь.
— Да мы ничего плохого! — захлебнулся самый бойкий. — Из Пототаевки мы... Серёга с нами был, но смылся. Он за это ответит.
— Ещё как ответит, — кивнул второй.
— Чего? Из Пототаевки? — Денис по-прежнему держал парней прижатыми к земле, сжимая кулаки. Он наклонился к тому, что валялся у его ног. — Колькета знаете? Того, что недавно с Гусём дрался?
— Знаем, — хором ответили парни. Один, осмелев, добавил: — Так Колькет до сих пор ходит весь в синяках, особенно под глазом. Здоровенный такой! А у него ж батя — авторитет! Теперь с Гусём за руку здоровается! У нас в Пототаевке только и разговоров — никто Гуся в глаза не видел, а разговору-то...
— Вот именно! — взревел Денис, распрямляясь во весь рост. — Я и есть Гусь! Это я Колькету синяк поставил! Если ещё раз сунетесь в мою деревню — живыми не уйдёте! Катитесь отсюда! Договорились?
— Договорились! — парни вскочили на ноги, отпрыгнув на безопасное расстояние. На прощание самый смелый крикнул: — Гусь, мы в Пототаевке за тебя горой! Только ты... ты никому не говори, что мы тут были. Лады?
— Лады! — буркнул Денис, разжимая кулаки.
Я замерла рядом с ним, едва переводя дыхание. Широко раскрытые глаза не отрывались от Дениса — впервые в жизни я не знала, что делать: бежать или остаться.
— Чего разинула рот? Заходи в гараж, не светись тут! — рявкнул он, вытирая нос испачканной в мазуте рукой.
Двери гаража были распахнуты настежь. В тусклом свете единственной лампочки передо мной открылась рабочая «вселенная» парня — разобранный до кузова старый «Запорожец». Я с изумлением рассматривала аккуратно разложенные на брезенте инструменты и детали. Самодельный самокат из досок, потрёпанный велосипед «Салют», деревянные санки. Всё здесь расставлено с педантичной точностью, что совершенно не вязалось с образом грубого парня, о котором судачила вся школа.
— Ого... — вырвалось у меня, когда я вышла во двор. Три ярких фонаря освещали ухоженное подворье. Белёная известью мазанка ещё пахла сыростью. На свежевыкрашенных ставнях красовался старинный орнамент — ромбы, крестики и кубики. За домом виднелись: просторный сарай, свинарник с характерным запахом, аккуратный сенник из тёмного дерева и сама изба — настоящая русская красавица с резным коньком на крыше.
— Это... твой дом? — прошептала я.
— Да, мой. И что? — буркнул Денис, и тут я заметила, как он напрягся.
— Да это же чудо! Я и не знала, что у нас в деревне сохранились такие дома!
Парень невольно улыбнулся, но тут же отвернулся: занялся разбором инструментов.
— Тебе повезло, столько братьев, а вот я одна в семье. За меня даже некому заступиться! Видишь, в клуб пошли, а уже вон в какую неприятность попала. Страшно идти домой одной, а я живу на другом краю деревни.
— Я тебя провожу, — не раздумывая, предложил Денис, вытирая руки о тряпку. — Только руки сполосну.
Когда мы подошли к моему дому, решили ещё немного поболтать. Стояли у моей калитки уже в кромешной темноте (стрелки часов неумолимо приближались к десяти). Я рассказала маме всё: и как подружки меня бросили, и каким подлецом оказался наш «золотой медалист». Мама молнией метнулась в дом — через минуту уже звонила родителям Сергея, Надьки, Настьки и Маринки. Догадываюсь, сейчас там разгорается настоящий скандал. Особенно «любимчику» Нонны Викторовны достанется — небось сидит теперь, чай в три глотка пьёт и язык за зубами держит.
А мы с Денисом ещё долго стояли у калитки, обсуждая школьную жизнь, домашнее сочинение на тему: «Моя будущая профессия».
— Какая уж тут профессия... — горько усмехнулся Денис, потупив взгляд. — У меня пятеро братишек на шее! Их кормить, одевать, обувать надо... Вот к зиме всем тёплую одежду надо купить. Кобыла у нас стара, ещё и корова стельная, а Андрюхе молоко нужно. В сарае куры-несушки — надеемся, цыплята выведутся, продадим. Димку в школу соберём, в первый класс. Мать на днях приезжала, денег просила. У Ба сразу давление подскочило. Свалится же — всем нам прямая дорога в интернат. Какая уж тут профессия?.. Мне бы сейчас заработать, а ты про сочинения...
Голос его дрогнул, и он резко отвернулся, делая вид, что разглядывает звёзды. Но я-то видела — он просто не хочет, чтобы я заметила его слёзы.
— А где ты работаешь? — по правде говоря, у меня во рту пересохло от услышанного. Я всё никак не могла взять в толк, что всё не просто плохо, а очень плохо. И не такой он ужасный парень. Переживает за братьев и свою любимую Ба, а я тут про грёзы будущего.
— Машины чиню, дед научил, — шмыгнул носом Денис, и я заметила, как дрожит его голос. — Видишь эти перебитые костяшки? — он показал искривлённые пальцы. — Это его «методика обучения». Сейчас подрабатываю — капитальный ремонт мотора в три раза дешевле, чем у мастеров. Научусь новые машины чинить — тогда и дело пойдёт, а пока только эти «ведра» латаю. Вот кирпич недавно разгружал — копеечку заработал. А Матюшкины... — он стиснул зубы, — кинули нас! Ба теперь не спускает глаз с Андрюшки. А я... — голос его сорвался на хрип. — Я ведь сам молоко пробовал перед тем, как дать! Должен был понять! Обещали свежее, а подсунули порченое. Андрюха отравился... «Скорая» полдня ехала, так мы с дедом на мотоцикле помчались им навстречу.
Он вдруг с силой пнул старую банку, валявшуюся у забора. Жестяной грохот разнёсся по тихой улице.
— Всё время так! — вырвалось у него. — Как только копейка заведётся — сразу беда. То корова захромает, то крыша потечёт... А теперь вот... — Денис резко обернулся ко мне, и в лунном свете я увидела, как блестят его глаза. — Ты знаешь, что самое обидное? Матюшкины-то свои! Дальние родственники даже. Ну как так-то?
Он тяжело дышал, широко расставив ноги, как будто готов был тут же броситься в драку с невидимым врагом. Потом вдруг обмяк, опустив плечи:
— Ладно... Иди уже. Десять скоро, мать забеспокоится.
Но когда я сделала шаг к калитке, он неожиданно окликнул:
— Эй!.. Если... если ещё эти козлы к тебе приставать будут — сразу ко мне. Ладно? Я их... — он сжал кулаки, — я их по-другому научу уважать наших девчонок.
Мама выглянула из-за форточки, позвала меня домой.
— Иду! — отозвалась я, но тут меня осенило: завтра снова сидеть рядом с Маринкой... Желудок неприятно сжался при этой мысли. И тут неожиданно даже для себя самой, как на духу выпалила: — А можно я завтра пересяду к тебе?
Денис замер как вкопанный.
— Ты... чего? — голос его звучал хрипло.
Я понимала, что ломаю все неписаные правила. Его «камчатка» — это легенда школы. С первого класса он отстаивал этот угол класса, даже пометил её своими инициалами в углу.
Вдруг Денис резко фыркнул:
— Глупо... — пробормотал он себе под нос, потом громче: — Ладно. Только предупреждаю — место у меня... не самое престижное. И Нонна Викторовна взбеленится ещё.
Он неожиданно ухмыльнулся той самой своей ухмылкой, из-за которой учителя хватались за валидол. И прежде чем я успела ответить, он уже шагал прочь, нарочито громко топая тяжёлыми ботинками, будто специально давая знать всей улице, что Денис Гусев не просто так задержался у калитки. А я стояла, вдруг осознав, что только что совершила что-то очень важное. Что-то, что завтра перевернёт все школьные расклады. И почему-то от этой мысли стало тепло на душе.
2
На следующий день Дениса в школе не было. И на другой день тоже. Я сидела за его партой и уже волновалась за него, хотела наведаться, принести всяких сладостей мальчишкам, как через два дня он всё же явился, как всегда, с одним пакетом в руках. Поначалу я обрадовалась, думала, у нас получится такая же задушевная беседа, как и в прошлый раз, но в этот раз он был сам не в себе. Дёрганый какой-то. Первые уроки молчал, а потом... На третий урок в класс влетела наша классная руководительница. От неё не меньше несло гневом, чем от самого Дениса. Нонна Викторовна сердито посмотрела на нашу «камчатку», от удивления закатила глаза, а после попросила отложить ручки и тетрадки в сторону и обратить на неё внимание. Все тридцать минут мы внимательно слушали нашего учителя, пытаясь внять её любимому изречению: «Интеллигентный человек — человек образованный...» — вбивая в юные головы три главных критерия — образование, достойная работа и достойная зарплата. Вот что делает из человека человека!
«Каждый уважающий себя человек должен...» — твердила она, поднимая палец вверх и размахивая им так, будто вот-вот ткнёт им в доску. — «Вы хотите быть людьми или нет? Ну-ка, Наденька, куда собираешься поступать? Кем мечтаешь стать?»
— Я хочу стать ландшафтным дизайнером! — гордо ответила Надя.
Она была готова поспорить и рассказать о своём проекте — том самом, что воплотила в бабушкином саду, но Нонна Викторовна лишь громко фыркнула, перебив её.
— Ты же технарь! У тебя отличные оценки по точным наукам, логическое мышление. Иди на юриста! Из тебя выйдет толк — я сразу заметила!
— А я?! А у меня?! А про меня скажите?!
Посыпались вопросы. Мы, затаив дыхание, смотрели на Нонну Викторовну с тем самым детским любопытством, которое заставляет верить даже в шутливые предсказания. Она разыгрывала целый спектакль — будто провидица, раздающая судьбы. С важным видом оценивала каждого, на ходу придумывая будущее по школьным талантам. Это было так театрально, что напоминало юмористическое шоу. Мы подыграли, с готовностью включившись в этот фарс.
— ...А вот Серёжа — будет директором! — объявила она, торжественно указывая на него. — В нём всё для этого есть! И голова на плечах, и прогрессивный взгляд, вы только посмотрите! Природная способность впитывать знания, как губка! Да и просто... светлый ум!
Она сделала паузу, давая нам проникнуться.
— Лидера сразу видно! — возвестила Нонна Викторовна, будто объявляла миру о новом научном открытии. — Отличные оценки, активность, школа на нём держится! Молодец, одним словом.
Она строго обвела взглядом класс, давя паузой, а затем — с королевским достоинством, словно её «любимчик» уже завтра полетит покорять космос (и это, разумеется, исключительно её заслуги), провозгласила:
— Вот, дети, если бы вы учились, как Сергей, вас бы в университет с руками и ногами оторвали!
— Ага, лидерские качества — иметь семью при совете... — буркнул Денис, но тут же поплатился за свою дерзость.
Нонна Викторовна молниеносно перевела взгляд на него с такой убийственной сладостью:
— А ты... Денис... — протянула она, словно ставя диагноз. — Ты, милый, можешь разве что коров пасти. — Класс замер. — Со справкой тебя даже в профессиональное училище не возьмут! Вот я не знаю такого случая! НЕ ЗНАЮ!
— Всё может измениться! — выдала я, стараясь заступиться за друга, на что она вскинула руки, будто обращаясь к высшим силам:
— Он же не приспособлен к жизни! Такие, как он, обречены на самые печальные последствия. Он никогда не станет человеком!
По классу прокатился нервный смех. Одни закатывались, тыча пальцами в Дениса, другие замерли в немом шоке. Громче всех ржали «избранные» — те, кого Нонна Викторовна только что наградила званием «светочей человечества».
Меня, признаться, её выходка ошеломила. За все годы она никогда не позволяла себе такого. Наша классная руководительница была суховатой, но всегда корректной женщиной — типичная советская матрона в строгом костюме и очках с толстыми линзами, за которыми прятался проницательный, но не злой взгляд. Ирония в том, что она сама постоянно твердила о педагогическом такте. Член школьного комитета, победитель конкурса «Учитель года», автор методичек по физике — она свято верила, что воспитывает новую интеллигенцию. Да, мы спорили на уроках, но она обычно гасила конфликты, снисходительно называя нас «балбесами», ставя «авансом» пятёрки.
И вот это... Это был какой-то сюрреализм. Будто нашу аккуратную, принципиальную Нонну Викторовну подменили на её злобного двойника.
«На справедливость только дурак сердится», — сухо бросила она, отмахиваясь от Дениса, словно от назойливой мухи.
Так, за месяц до экзаменов девятого класса, она решила «мотивировать» потерянного ученика — ударить по самому больному, вскрыть старые раны. Современная педагогика в её исполнении: раздавить, чтобы сподвигнуть, но Денис был не из тех, кто гнётся. Он упрямый и замкнутый, со своим внутренним стержнем, который годами выдерживал насмешки, но не сдавался. Бедный парень... В тот момент он будто превратился в каменную статую. Его глаза — обычно колючие, настороженные — вдруг наполнились такой обжигающей болью, что мне стало неловко. Пока класс гудел, а «любимчики» отпускали едкие замечания, он замер, сжав кулаки, а затем резко рванул к двери. Вылетел, как пуля, даже не хлопнув дверью. Наверное, нёсся до тех пор, пока не оказался за школьными воротами.
А Нонна Викторовна? Она даже бровью не повела. Совершенно спокойно раскрыла журнал, ровным голосом начала урок — будто только что сподвигнула на великие дела очередного потерянного ученика.
Денис больше не переступил школьного порога. Самые впечатлительные перешёптывались день-другой, а через неделю по деревне поползли шёпоты: «Гусевых забрали... В интернат... Детки-то всё время ревели». Их бабка — та самая Ба — слегла в тот же вечер. Инсульт. Через полгода её не стало. Дед протянул ещё годочек — и тоже ушёл.
Так осиротела улица Горюнова. Не стало ни Гусевых, ни их избы с резными наличниками, ни даже старого пса Жука, которого приютили соседи. А через три года... через три года дом Гусевых вспыхнул, как факел. Огонь перекинулся на соседние дома. Пожарные сутки отливали пепелище, а на рассвете случилось странное — в речку с грохотом свалился тот самый валун с выбитой надписью «Горюнова».
Мы будто осиротели без Горюнова. Без Гусевых! Теперь нашу передовую не отличишь от сотни таких же угасающих деревень. А вскоре и местный совет постановил: «Переименовать! Отделение №324». Будто и не было никогда ни улицы, ни семьи, ни того мальчишки с глазами, полными обиды.
3
Время пролетело незаметно. Уже целое десятилетие прошло с тех пор, как я сбежала из нашего отделения в большой город. Сегодня я тот самый офисный планктон: поправляя строгий пиджак и просматривая финансовые отчёты, с иронией вспоминаю, как страстно мечтала о небе. В восемнадцать мне виделись белоснежные формы стюардесс, шум турбин и новые города за иллюминатором. Но Нонна Викторовна быстро «направила меня на путь истинный». Помню, как она сжала мои руки в своих холодных ладонях и сказала тем своим учительским тоном, не терпящим возражений: «Брось эти детские фантазии, ты же взрослая девушка! У тебя аналитический склад ума — я вижу в тебе потенциал. Стране нужны грамотные экономисты, а не...» Здесь она сделала многозначительную паузу: «...обслуживающий персонал». Её слова врезались в память намертво. Особенно это пафосное: «Не предавай свою одарённость! Заочно — это профанация. Настоящая учёба — только очно». И я послушалась. Как послушались почти все в нашем классе — Сергей поступил в известный вуз, Надя — бухгалтером, Марина — медсестрой...
Из всего класса только я одна иногда вспоминаю тот злополучный день с Денисом. Остальные будто стёрли его из памяти. Даже на выпускном никто не заикнулся — смеялись, хвастались будущими карьерами, веселились. А я смотрела на их лица и думала: неужели они правда забыли? Или просто сделали вид, как когда-то сделали вид, что не видят слёз того мальчишки?
4
Юбилей выпуска
Школьный двор, шарики, баннер с криво наклеенными фотографиями. И, конечно, она — Нонна Викторовна. Всё такая же выдержанная, с проседью в волосах, уложенных в безупречный панцирь лака. Очки теперь ещё толще, взгляд — как рентген, просвечивающий насквозь. И вот, к всеобщему шоку, она выводит вперёд Дениса. Да! Того самого! Того, кто «никогда не станет человеком».
Теперь он — широкоплечий, в идеальном пиджаке, с лёгкой ухмылкой человека, который знает себе цену. Нонна Викторовна скривила губы в неестественной улыбке, её голос звенел фальшью:
— Ну посмотрите же! — она театрально развела руками, будто представляла не бывшего ученика, от которого лихо избавилась, а новый экспонат в музее своих педагогических побед. — Талантливая молодёжь, которая всего добивается сама! Разве узнаёте нашего Дениса? Прямо столбовой дворянин! Видите этот внутренний стержень? Это же настоящий карьерист! Руководитель автосалона! Вот они — жизненные установки, о которых я вам твердила!
Она нервно поправила очки, её пальцы судорожно вцепились в край его пиджака, будто пытаясь приписать себе часть его успеха.
— Труд! Самодисциплина! — вещала она, обращаясь уже не столько к нам, сколько к собственному отражению в воображаемом зале славы. — Это моя образовательная траектория!
Денис стоял, слегка склонив голову, с едва заметной усмешкой. В его глазах читалось: «Ну да, конечно, ваша траектория». А я смотрела на эту сцену и думала: как же забавно, когда твои провалы вдруг становятся чьими-то победами. А мы классом стояли в сторонке, прикрывая смех ладонями, наблюдая за этим нелепым спектаклем.
— А где, кстати, наш медалист Сергей? — кто-то громко спросил.
— Тихо! — Надя, располневшая, с потухшим взглядом, резко дёрнула меня за рукав. За десять лет она так и не стала ни юристом, ни дизайнером — только поваром в школе да сборщиком сплетен. — Сергей... — она оглянулась и понизила голос до шёпота, — в Москву уехал, в тот самый именитый вуз. Только вот... связался с не теми людьми. Теперь его «конгениальность» блистает в местах не столь отдалённых.
— Ого! — не удержалась я и тут же пожалела — мой возглас привлёк внимание Дениса... и Нонны Викторовны.
Её острый взгляд тут же нацелился на нас, уши, кажется, шевельнулись, как у ищейки, уловившей дичь. Губы плотно сжались, и я успела расслышать, как она язвительно буркнула что-то себе под нос.
— А как твои братья? — быстро сменила тему я, обращаясь к Денису, вспомнив про тех самых мальчишек, которых когда-то забрали в интернат.
— Отлично, спасибо, — он улыбнулся, и впервые за вечер его лицо стало по-настоящему живым. Руки — чистые, ухоженные, но шрамы на костяшках остались. Те самые, оставленные дедом когда-то за «неправильную сборку машины». — Старшие в университетах, младший — в частном лицее. Они... довольны жизнью, учатся отлично.
— Главное — знание, а образованность можно и купить, — вклинилась Нонна Викторовна, её голос прозвучал, как скрип ножа по тарелке.
Я не сдержалась.
— Как «светила человечества», да? — выпалила я, наконец выпуская ту злобу, что копилась все эти годы. — Знания купил, а образование не потянул!
— Ирина! — Денис перебил, но я уже не могла остановиться.
— Ничего, — пожала я плечами, глядя прямо в глаза Нонне Викторовне. — Это просто оценка в дневник учителя. В этот раз... она сильно ошиблась.
Тишина.
А потом... Денис рассмеялся. Видно же, повзрослел парень, не держит обиду.
В ходе разговора я заметила негодование Нонны Викторовны и других учителей. Они кучкой отступили назад, стали ко мне лицом, шептались за спиной Дениса, буравя его взглядом, а мне намекали закончить разговор и отстраниться, быть послушней, но я продолжила с ним говорить и даже по-дружески улыбалась. Он так ярко описывал достижения своих братьев, что слова его поджигали воздух вокруг. Каждое его слово било по фальшивому величию Нонны Викторовны, как молот по стеклу. Я видела, как её лицо дёргалось, как пальцы судорожно сжимали сумочку. Как она в конце концов фыркнула и отплыла к группе бывших учеников — тем, кто до сих пор поддакивал её каждому слову. Но даже там она не удержалась — бросала на нас колючие взгляды, будто мы совершали преступление, просто существуя вопреки её прогнозам.