Глава 12 Анна

 
 12 глава. Анна

Анна Андреевна Чахлова родилась в 1919 году, в самый разгар Гражданской войны. Её детство началось в глухой сибирской деревне Горбуново, скромно приютившейся на берегах таёжной речушки Аёв. Её густые тёмно-русые волосы, окаймлявшие правильный овал лица, прекрасно сочетались с большими и выразительными небесно-голубыми глазами, в которые, как некоторые говорили, окунулось небо. Энергичная, жизнерадостная, с сильным красивым голосом, она великолепно пела и играла на гитаре. Анна всегда была душой компании и находилась в центре внимания. Вместе с этим она не чуралась повседневных и однообразных крестьянских забот, составлявших основу её жизни.
Анна выросла в семье зажиточного крестьянина Андрея. Их большое хозяйство требовало постоянного труда, и родители, несмотря на двух наёмных работников, трудились наравне с ними. Когда во время продовольственной развёрстки у Андрея отобрали хлеб и скотину, он со всей семьёй уехал из Горбуново на золотые прииски. Отец Анны был человеком работящим и предприимчивым. На золотых приисках он неплохо заработал и вернулся обратно в Горбуново. К тому времени разорение крестьянских хозяйств прекратилось. Андрей устроил щедрое угощение для всех деревенских жителей. Люди ели, пили, плясали, пели песни. В разгар веселья Анна запела частушки: «Милый хитрый, милый хитрый, я ещё хитрей его! Он подружку мою любит, я — товарища его!..», «Я любила его месяц, он меня — полмесяца, он меня — полмесяца, и то хотел повеситься!» Её задорные куплеты вызвали дружный хохот, и вскоре другие женщины подхватили весёлые, шуточные напевы.
Во время гулянки в дом к Андрею заглянул худощавый мужчина, причастный к разорению его хозяйства. Поклонившись, он попросил угостить его самогоном. Андрей налил чарку и, передав её Анне, велел поднести незваному гостю. Анна, подойдя к пришедшему, не колеблясь, выплеснула содержимое чарки ему в лицо. Мужчина принял это как должное.
— Суровая вы, Анна Андреевна! — смиренно произнёс он, утираясь обтрёпанным рукавом. — Знаю, что виноват. Так что теперь делать?
— Ты никогда не работал, поэтому ничего и не имел! — запальчиво выпалила Анна. — Пил да гулял, а потом хлеб у нас отнимал! Мы же трудились от зари до зари, поэтому и хозяйство крепкое имели! — её голос дрожал от обиды. — А теперь Бог помог нам всё восстановить! Убирайся из нашего дома и забудь сюда дорогу, иуда проклятый!
— Будет тебе, Анна! — попытался урезонить дочь Андрей. — Пусть идёт с миром!
Андрей налил ещё самогонки и поднёс гостю. Тот выпил, поблагодарил и вышел из избы. Раздались звуки балалайки, запела гармошка, и праздник продолжился.
Вскоре Анна перебралась в город Тару и вышла замуж за Петра Телегина, рослого крестьянина с курчавыми тёмными волосами и карими, слегка навыкате глазами. В труде он был неленив, одновременно слыл весельчаком и балагуром, умел в меру и выпить, и закусить. Через девять месяцев Анна родила сына, его назвали Рафаэлем в честь итальянского художника Рафаэля Санти. Анне понравился этот художник, когда однажды в одной из газет она увидела репродукцию его картины «Сикстинская мадонна». Непростая крестьянская жизнь, как и у других жителей Тары, не обещала особых перемен и сюрпризов, однако Судьба рассудила по-своему.
В один из дней Пётр Телегин запряг лошадь в повозку и отправился на ней по хозяйственным нуждам в расположенную в нескольких километрах от Тары деревню Чёкрушево. На обратном пути он проголодался и решил сделать остановку, чтобы немного перекусить. Пётр свернул с дороги и привязал лошадь к ближайшему дереву, возле местного кладбища. Неожиданно налетел резкий порыв ветра, поднявший дорожную пыль и вихрем закрутивший её над вытоптанной дорожной колеёй. Пётр посмотрел на небо, так как знал, что подобные пылевые вихри обычно поднимаются перед дождём, но небольшая плотная туча шла стороной и не обещала заслонить собой солнце. Неожиданно он увидел неизвестно откуда взявшегося плотного, розовощёкого человека, одетого в изысканный чёрный фрак, оттенённый белоснежными манжетами на рукавах и с эффектным жабо на груди. Блестящие лакированные туфли завершали образ. Весь его облик никак не сочетался с просёлочной дорогой. Это был вездесущий Вихрь. Взглянув на Петра, Вихрь расплылся в улыбке и, радуясь нечаянной встрече, широко раскинул руки в стороны:
— Боже мой, хотя бы одна живая душа встретилась! А то я подумал, что это кладбище совсем забросили! Здравствуйте, уважаемый путник! — поприветствовал он решившего отдохнуть мужчину.
— И вам поклон! — сухо поздоровался в ответ Пётр. — Вы нездешний, что ли? Родственников решили проведать на кладбище? — из вежливости поинтересовался он.
— Да, решился... Давно не был! Даже не могу объяснить, как давно, — ответил одетый во фрак розовощёкий незнакомец. — Хочу помянуть одного доброго человека. Может быть, вы составите мне компанию? — попросил он.
— Что ж, я не против, — согласился Пётр. — Я как раз собирался перекусить.
— Вот и замечательно! — незнакомец указал на растущую у края кладбища высокую ольху. — Пройдём, Петя, туда. Там есть столик и скамеечка.
— Откуда вы знаете моё имя? — удивился Пётр.
— Работа у меня такая, всё знать! Разрешите представиться: Вихрь, — отрапортовал незнакомец и поклонился коротким кивком головы.
Пётр взял с телеги котомку, в которую он предусмотрительно, ещё до поездки, положил хлеб и сало. Мужчины направились к ольхе, где возвышалась песчаная насыпь свежей могилы с деревянным крестом. Тут же находились вкопанный в землю столик и сделанная из свежих досок скамейка. Мужчины присели на новенькую скамейку.
— Неудобно возле чужой могилы-то, — покосившись на крест, заметил Пётр.
— Она не чужая! — пояснил Вихрь.
Пётр достал из котомки прихваченную с собой снедь и разложил на столике.
— Ради такого случая мы угостимся чем-нибудь получше! — взглянув на простоватые продукты Петра, уверенно добавил Вихрь.
Пётр оторопел, увидев, как мужчина во фраке сунул свою руку в воздух, при этом её часть, примерно по локоть, бесследно исчезла. Удивлённые глаза Петра расширились, рот приоткрылся. Вихрь, заметив его изумление, весело подмигнул:
— Это магия!
В это самое время в престижном ресторане «Метрополь», что на Садовой улице, в городе, называвшемся в то время Ленинградом, в полупустом, по случаю дневного времени суток, большом зале резвые официанты спешно сервировали забронированные столики к приёму гостей. На белоснежных скатертях уже лежали фарфоровые тарелки с фирменными вензелями, столовые приборы, пирамидки салфеток, графинчики с водкой, нарядные бутылки вина и разнообразные закуски: мясное и фруктовое ассорти, икра, заливное и тому подобное — всё, что соответствовало вкусам и кошелькам клиентов.
Худенький официант в накрахмаленной рубашке закончил изысканную сервировку и на мгновение замер, любуясь своей работой. Вдруг прямо из воздуха возле стола появилась видимая лишь по локоть рука, отороченная белой манжетой рубахи и фрагментом чёрного рукава фрака. Странная рука ловко прихватила рюмки, графин с водкой и исчезла. Через мгновение она вновь появилась и, прежде чем исчезнуть неизвестно куда, прихватила вазу с фруктовым ассорти. Вслед за этим рука ещё несколько раз возникала прямо из воздуха и утаскивала с сервированного стола различные салаты и закуски. Оцепеневший официант только и смог промычать: «Г-ра-бят!..»
Изумлённый Пётр молча наблюдал, как мужчина во фраке, назвавший себя Вихрем, извлекал из воздуха вилки, рюмки, водку, экзотические закуски…
— Ну, ты и фокусник! Артист, что ли? — спросил удивлённый Пётр.
— Вроде того! — невозмутимо согласился Вихрь.
— Я так и подумал, что ты — артист!
— О!.. Ещё какой артист! — Вихрь поднял графинчик с водкой. — Ну, что, Петя, выпьем? — предложил он.
— Выпьем, — согласился Пётр. — А за что будем пить? — уточнил он.
— А выпьем мы, Петя, за тебя, за упокой твоей души!
— Так я ещё жив! — усмехнулся Пётр, но почувствовал, как по телу пробежала лёгкая дрожь.
— Ты же знаешь, как оно бывает... Сегодня — жив, а завтра — хлоп, и нет!
Вихрь поднял свою рюмку. Пётр в ответ поднял свою и потянул её к собеседнику.
— Чокаться не будем, мы же на поминках! — пояснил Вихрь. — Хотя, чокнуться в нашей жизни вполне реально, — и розовощёкий артист одним махом осушил свою рюмку.
Пётр последовал его примеру, затем взял вилочку, насадил на неё огурчик и захрустел им, закусывая.
Пока Вихрь и Пётр пробовали закуски, к столику подошёл третий мужчина. Он был высоким и худым, со странным колпаком на голове и с одним башмаком на ноге.
— Здра-а-сте! — протяжно поздоровался подошедший.
— Это мой товарищ, — указывая на Хроноса, пояснил Вихрь.
— Тоже артист? — предположил Пётр, осматривая необычный облик новичка.
— Да, мы из одной труппы! — разливая водку по рюмкам, пояснил Вихрь.
 Хронос присел на край скамейки, и Вихрь передал ему наполненную рюмку. Вторую он протянул Петру:
— Выпей, Петя!
— Жена ворчать будет, если нетрезвым приеду... — взяв рюмку, проворчал Пётр.
— Не будет… Сегодня можно всё! — попытался успокоить сотрапезника Вихрь.
Выпив, Вихрь протяжно затянул известную песню, знаками приглашая собутыльников присоединиться к этому процессу: «Степь да степь кругом — путь далёк лежит, в той степи глухой замерзал ямщик…» Через минуту вся компания дружно распевала русскую народную песню. Когда водка в графинчике закончилась, Вихрь снова «запустил» руку в пространство и на глазах у изумлённых официантов ленинградского «Метрополя» прихватил очередной графинчик с «беленькой».
— Вот, опять! Я же вам говорил! — возбуждённо заявил официант стоящему рядом с ним изумлённому метрдотелю ресторана.
Пётр, окончательно захмелев, задремал, опустив голову на сложенные на столе руки. Ему снилось, что лежит он живой в гробу, а сверху на него сыплется земля. Дикий страх сдавил все его внутренности, и Пётр истошно закричал, проснувшись. Холодная испарина покрывала лоб. Оглядевшись, он увидел, что новых знакомых рядом уже нет. Не было ни закусок, ни графина из-под водки, ни вилок, ни рюмок. Плохо соображая, он убедился, что лошадь стоит привязанная на том же месте. Котомка, где лежали хлеб и сало, валялась рядом. Пётр встал и, пошатываясь, подошёл к свежей могильной насыпи, посреди которой возвышался деревянный крест. На табличке, прикреплённой к кресту, Пётр с изумлением и недоумением прочитал: «Пётр Телегин». Ниже были вырезаны его год рождения и год смерти — нынешний год. «Странное совпадение!..» — нервно сглотнув, подумал Пётр. — «И год рождения почему-то точно совпадает с моим…» Жуткий озноб прошиб напуганного мужчину. Неожиданно реальность вокруг него размылась и поплыла. Пётр зажмурился и замотал головой, пытаясь прогнать наваждение и окончательно прийти в себя. Открыв глаза, он увидел, что столик и скамейка, только что стоявшие возле могилы, бесследно исчезли, а вместо них, на этом месте, густо растёт сочная трава. Могильная насыпь и крест тоже пропали, а там, где они были, опешивший Пётр увидел странную фигуру женщины в длинном чёрном плаще с накинутым на голову глубоким капюшоном. Женщина повернулась, и под капюшоном он заметил цепкий могильный взгляд её белёсых глаз. Пётр почувствовал, как на его голове зашевелились встающие дыбом волосы. Он с ужасом попятился назад и бросился к лошади, судорожными движениями отвязал вожжи, вскочил на повозку и, нахлёстывая ошалевшее от ударов животное, не разбирая дороги, погнал в Тару.
На въезде в город, охваченный ужасом, пьяный Пётр не справился с управлением разгорячённой лошадью и нечаянно задавил случайного прохожего, к сожалению, насмерть. Петра арестовали и посадили в тюрьму — ту самую, где досиживал последние месяцы своего десятилетнего заключения Константин Атюрьевский. Первые пять дней заключения Пётр провёл на холодном полу камеры. Ненадлежащие условия содержания вскоре привели к тому, что он простудился и заболел тяжёлой формой воспаления лёгких.
Анна, пытаясь навестить мужа с крынками молока и травяными настоями, неоднократно обращалась к начальнику тюрьмы с просьбой передать всё это мужу, чтобы он мог попить тёплого молочка и подлечиться травами. Её искреннее желание помочь не находило отклика у руководителя этого учреждения. Тем не менее, позже, в один из её приходов в тюрьму, начальник всё же обратил внимание на настойчивую, молодую и красивую женщину. Он встал из-за стола, обошёл Анну сзади и, приблизившись плотнее, прошептал ей на ушко:
— Я смогу пойти вам навстречу, если вы… — и возжелавший начальник просунул под локоть женщины руку, сжимая своими плотными и потными пальцами её упругую грудь.
Анна посмотрела в масляные глаза беспардонного нахала и с разворота треснула его по наглой роже. Начальник крякнул от неожиданности и, потирая ушибленное лицо, вернулся за стол.
— Как хотите... Передавать передачи заключённым не положено! — подвёл он итог их короткой встречи. — Выйдите из кабинета и больше сюда не возвращайтесь!
Равнодушие надзирателей, отсутствие квалифицированной и своевременной помощи привели к трагическому исходу: через два месяца заключения, не дождавшись суда, Пётр скончался. Анна похоронила его на краю кладбища под высокой ольхой. Над могилой друзья Петра установили деревянный крест с табличкой: «Пётр Телегин» и годы жизни. Рядом вкопали свежевыструганную скамеечку и столик. Помянув усопшего приготовленным самогоном и выразив свои соболезнования вдове, они разошлись.
Анна плакала, стоя у могилы:
— Господи, горе-то какое! На кого же ты меня покинул, и что же мне одной делать? — причитала она.
— Идти к начальнику тюрьмы! — услышала Анна за спиной женский голос.
Вдова обернулась и увидела красивую цыганку, сидящую на скамейке у могилы Петра.
— Вы кто? — с надрывом в голосе спросила Анна.
  — Судьба, — ответила цыганка. — Садись рядом, родимая, — в ногах правды нет, — попросила она.
  Анна с усталой обречённостью села рядом с цыганкой.
— Скажи начальнику тюрьмы всё, что о нём думаешь, — посоветовала Судьба.
— Так посадят же, — вздохнула Анна.
— Непременно посадят, но ненадолго. И это принесёт счастье в твою жизнь!
— А долго ли я жить-то буду?
— Долго, родимая, больше восьмидесяти лет. Детей поднимешь и внуков вырастишь...
— Не знаю, хорошо ли ты советуешь... А вот возьму и выскажу этой твари тюремной всё, что я о нём думаю! — решительно вспылила Анна. Она вытерла слёзы, спадавшим на плечи синим платком, поправила и закрепила гребёнкой волосы и почувствовала облегчение. Повернув голову, чтобы ещё что-то сказать собеседнице, Анна обнаружила, что рядом никого нет.
— Ушла, что ли, цыганка-то?.. — тихо спросила себя Анна, оглядываясь по сторонам.
По совету цыганки она направилась к начальнику тюрьмы, чтобы выплеснуть всю накопившуюся боль и горечь несостоявшейся семейной жизни. Молодая и сильная женщина вошла в кабинет начальника и без всяких церемоний обложила его отборным русским матом, выразив таким способом всё своё отношение к данному заведению, к его служителям и к нему лично. Начальник тюрьмы вызвал дежурного и приказал за хулиганское поведение, «для профилактики», запереть буйную женщину дней на десять в какой-нибудь свободной камере.
— Пусть немного посидит, подумает, глядишь, и успокоится! — обосновал он своё решение.
Дежурный как раз собирался перекусить. Его уже ожидала разложенная на столике припасённая снедь: варёные яйца, солёные огурчики, терпкий лук и хлеб. С некоторой досадой, что его отрывают от желанной трапезы, он вывел Анну из кабинета и повёл в дежурную комнату, чтобы там взять ключи от свободной камеры. Около «дежурки» он увидел Вихря, одетого в новенькую гимнастёрку, галифе и начищенные до блеска хромовые сапоги.
— Вы кто такой? — спросил дежурный, оглядывая неизвестного.
— Сегодня мой первый день на службе, — представился Вихрь.
—Тогда по традиции вам нужно проставиться! — Дежурный многозначительно поднял бровь. — С вас — магарыч!
— Уже с собой! — Вихрь высунул из кармана запечатанное горлышко бутылки водки.
— Я сейчас быстренько отведу задержанную и вернусь, — засуетился дежурный, предвкушая неожиданное угощение.
В этот момент в тюрьме появился Ангел. Оставаясь невидимым для персонала, он заглянул в тюремную книгу, быстро полистал страницы и выяснил, в какой камере находился Константин Атюрьевский. Когда дежурный вошёл в служебную комнату за ключами, Ангел снял со щитка ключи от камеры Константина и бросил их на стол перед вошедшим. Дежурный, желая быстрее приложиться к ожидавшей его водке, махнул рукой и, не мудрствуя с выбором, схватил самопроизвольно свалившиеся на стол ключи и отвёл задержанную Анну в ближайшую камеру — ту самую, где досиживал последние дни своего заключения Константин Атюрьевский.
При таких причудливых обстоятельствах Анна Телегина и Константин Атюрьевский встретились, познакомились и провели первые десять дней совместной жизни в одной тюремной камере. Шёл 1941 год, и в Европе уже вовсю полыхала и гремела оружием Вторая мировая война.
Константина освободили вместе с Анной, так как его тюремный срок к этому времени подошёл к концу. Выйдя из тюрьмы, Анна и Константин поженились. Анна забеременела. Хитроумная Судьба и Ангел были довольны своей работой: они свели воедино людей, от которых должен был родиться будущий отец Любви, Александр.
Властитель Света, Ангел и Судьба стояли на берегу реки Аёв, любуясь таёжными красотами.
— В заповедных местах находимся... — оглядываясь вокруг, с восхищением  заметил Небесный Рыцарь. — Здесь — не природа, а сплошная живопись и кладезь здоровья! 
Ангел, согласившись, кивнул.
— Я хочу спросить, почему нужно было использовать столь замысловатые ходы, чтобы свести вместе именно этих людей: Анну Чахлову и Константина Атюрьевского, — поинтересовался он и с любопытством посмотрел на Властителя Света. — Неужели нельзя было найти других претендентов с более благоприятными судьбами? — добавил он.
— Рождение Любви — не простой вопрос, — Рыцарь с сияющим крестом на груди на мгновение задумался. — Любовь рассыпана по всему свету множеством разноцветных, сияющих огней. Мы помогаем ей во всех проявлениях, но в первую очередь нам нужно помочь родиться на Земле одной из самых ярких её частиц! А для этого требовалось найти такие родовые линии, чтобы в них отсутствовали патологические преступники: убийцы, грабители, воры! Кроме того, нужно было подобрать определённые характеры, таланты бабушек, дедушек и родителей Любви для её правильного развития и воспитания. К тому же  её энергетические и родовые линии должны были тянуться из далёкой ДаАрии, от потомков славянской Богини любви Лады,  из древней Греции, от потомков греческой богини красоты Афродиты, от потомков египетской Богини жизни Хатхор…
— Да... непростая схема, — согласился Ангел.
Совместная жизнь Анны и Константина по продолжительности напоминала краткую встречу в безбрежном космосе двух пролетающих мимо друг друга комет: они встретились, соприкоснулись и разлетелись по своим орбитам. Их семейная жизнь едва ли длилась дольше полугода, но этого времени хватило, чтобы зачать ребёнка — плод их загадочной любви.
22 июня 1941 года фашистская Германия, нарушив договор о ненападении, вторглась в пределы Советского Союза. Константина Атюрьевского мобилизовали в Красную Армию в первые же дни войны и отправили на фронт. Получив ранение и оказавшись в госпитале, он написал Анне письмо с такими строчками: «Любимая моя, Аннушка, береги себя, сына и нашего будущего ребёнка! Невзирая на все трудности, люби детей так, как ты любила меня...» Выписавшегося из госпиталя, так и не дождавшегося рождения своего сына Константина Атюрьевского, отправили на фронт под Москву, где он пропал без вести.
  В комнате на Таврической улице, где за столом сидела писательница, раздался колокольный бой старых часов, из стрелок которых неожиданно появился Хронос. 
— Уважаемая Любовь, — обратился он к писательнице, — вы, вероятно, хотите узнать, что стало с вашим пропавшим без вести дедом? Пойдёмте со мной через пространство, и вы сами всё узнаете!
— Да, — немного растерянно согласилась Любаша. — Только переоденусь. Любаша встала из-за стола, быстро выбежала в коридор и через несколько минут вернулась в гостиную в спортивных штанах, кроссовках, футболке и куртке. В руках она сжимала свой небольшой вездесущий рюкзачок.
Хронос что-то повернул на висящем у него на груди циферблате, взял Любашу за руку, и в следующее мгновение они очутились в другой просторной комнате. Там, за большим столом, в широком кресле, сидел худенький седой старичок.
— Теперь действуйте сами! — произнёс Хронос и исчез.
Любаша посмотрела на большие окна, на красивую мебель и тихим голосом произнесла:
— Здравствуйте!
Сидевший в кресле старичок развернулся и с удивлением посмотрел на неизвестную женщину.
— Добрый день! Вы ко мне?
В худеньком лице пожилого мужчины Любаша уловила некоторые знакомые черты, присущие её отцу: широкие скулы, тонкий и прямой нос, волевой взгляд больших, немого выцветших карих глаз.
— Да, я к вам. Я ваша внучка и одновременно внучка Анны Телегиной. Возможно, в это трудно поверить, но это именно так. Кстати, я вернула себе свою подлинную фамилию — Атюрьевская, и даже могу показать паспорт. Он у меня с собой.
Любаша достала из рюкзака паспорт, развернула его и показала записи.
— Возьмите, пожалуйста, стул и располагайтесь рядом со мной, — попросил старичок.
— У Анны в 1942 году родился ваш сын — Александр, и он стал моим отцом, — рассказала Любаша.
— Да, конечно, я помню… Я очень любил Аннушку, — старичок заметно разволновался. — Проклятая война нас разлучила… Страшное было время… — произнёс он и вытер увлажнившиеся глаза.
— Я очень рада, что вы живы! Бабушка Аня рассказывала, что получила с фронта известие о вашей пропаже без вести под Москвой. Мне очень хочется узнать, что же с вами тогда случилось?
— Хорошо. Я расскажу, хотя эти воспоминания тяжело ударяют по сердцу, — старичок на мгновение задумался и начал свой рассказ,  —
 В лесу под Москвой, после очередного тяжёлого боя, я лежал в снегу, раненый. Очнувшись, почувствовал, что гудит голова и ногу жжёт. Осмотревшись, увидел рядом убитого солдата, и уже близко слышалась немецкая речь. Поскольку у меня имелось высшее образование, а судимость была погашена, я состоял в должности взводного, в звании младшего лейтенанта. На тот момент уже было известно, что всех офицеров немцы пытают и убивают, поэтому я подполз к солдату и забрал его документы, а свои положил ему в карман, в железную коробочку. Кроме того, надел на себя его гимнастёрку, а затем потерял сознание. Очнулся я в доме, где располагался немецкий госпиталь. Позже узнал от пленных, что немцы тех, кто не был тяжело ранен, лечат и отправляют в лагеря. Вскоре я оказался в лагере, расположенном в Польше, недалеко от Кракова. Это был «Аушвиц-Биркенау». Через неделю после прибытия в лагерь я уже был похож на скелет, но работал со всеми пленными, стараясь не показывать, что болен — мне казалось, что у меня было воспаление лёгких. Не хочу рассказывать обо всех ужасах, которые творились в этом аду... Но мой Ангел-хранитель спас меня: одному из лагерных сотрудников нужен был помощник в качестве грузчика и разнорабочего, и он выбрал себе пять человек для просмотра, в их число попал и я. Позже я выяснил, что этот сотрудник был поляком, хотя он отлично говорил по-немецки. Выбранных людей он вызывал к себе по одному. Когда настала моя очередь, я вошёл в отсек для просмотра. Фашистский сотрудник равнодушно посмотрел на меня и спросил:
— Хочу уточнить, какой вы национальности?
— Русский, но в роду были поляки, — ответил я.
— В документах вы, видимо, по отцу записаны? — уточнил сотрудник лагеря.
— Да.
— У меня тоже польские корни... Вы мне подходите. Вас отведут помыться и переодеться. Теперь вы будете выполнять мои приказы, — закончил сотрудник лагеря.
Я шёл по коридору, ведомый немецким охранником, и прощался с жизнью. Слово «помыться» для пленных означало смерть. Под таким предлогом загоняли в газовые камеры. Мои опасения оказались напрасными: я действительно принял душ, снял полосатую робу, надел одежду рабочего. Охранник довёл меня до кухни, где меня накормили. С тех пор я выполнял все поручения поляка, которого звали Густав. Я грузил ящики с разным содержимым, плотничал, иногда сообщал поляку, сколько в том или ином месте находится охраны, и другую нужную информацию, которую он просил. Спал я в бараке с такими же работягами. Иногда мне удавалось передать хлеб заключённым, хотя я сильно рисковал. Однажды Густав подошёл ко мне и сообщил, что берёт меня с собой для выезда из лагеря. Это была поздняя осень 1944 года. Как ему удалось договориться с немецким руководством лагеря, чтобы взять меня с собой, я не знаю. Мы выехали и через некоторое время оказались в лесу, где нас встретили польские партизаны.
— Это Константин, мой помощник. Он воевал под Москвой, — представил меня лагерный поляк.
— А вы? — с удивлением спросил я Густава.
— Я воюю за свою Польшу.
— Понятно! — радостно произнёс я и протянул ему руку. Он пожал её в ответ и сказал:
— Располагайся здесь, больше в лагерь мы не вернёмся...
После этого я участвовал в тяжелейшем бою за Краков вместе с отрядом польских партизан и снова был тяжело ранен. Меня, умирающего, вынесла с поля боя польская девушка и привезла в маленькое поселение Бискупице, где и выходила. Когда я пришёл в себя, Краков уже был освобождён от фашистов силами Красной Армии. Позже я узнал, что Густав погиб. Документов у меня не было, и девушка отдала мне документы убитого польского солдата. Я знал, что всех, кто находился в фашистских лагерях, в нашей стране тоже ждут лагеря и каторжные работы. Я воевал за свою Родину, был в плену, потом воевал за освобождение Кракова, но возвращаться в Советский Союз мне было опасно. Поэтому я не мог вернуться к Анне, так как не хотел подвергать опасности и её, и детей. Доказательств моей истории не было. Я принял документы от моей спасительницы, Агнешки. Через некоторое время я окреп и подучил польский язык. Я и Агнешка полюбили друг друга, и скоро поженились. У нас родилась дочка. Шёл 1946 год. Мне захотелось увидеть своих родных, но писать или встречаться с Анной я не мог — это было опасно, так как сотрудники НКВД забирали всех, кто побывал в лагерях.
— Да, бабушка рассказывала, что к ней не раз приходили сотрудники НКВД и спрашивали про вас, — вставила комментарий Любаша.
— Я договорился с моими польскими друзьями и всё же посетил Советский Союз, но у меня было очень мало времени. Я приехал в Тамбов и поздним вечером, огородами, чтобы никто не видел, пробрался в дом к моей матери. Я всё ей рассказал, обнял её на прощание и ушёл. Помню, заплакал, что не могу увидеть Анну, перед которой очень виноват, и не могу узнать ничего о своём ребёнке, которого она родила. Вернувшись в Польшу, я построил дом, устроился на работу и прожил до глубокой старости со своей любимой Агнешкой, которая подарила мне двух дочерей, а те, в свою очередь, внуков. Я прожил долгую жизнь и благодарен Ангелу-хранителю, который всегда помогал мне и дал возможность достойно пройти этот путь.
— Спасибо вам за рассказ и за ваши героические подвиги, — произнесла Любаша и встала со стула. — Мне уже пора...
Старик осторожно встал с кресла, медленно подошёл к неожиданно обретённой внучке и обнял её. Что-то родное и близкое окутало Любашу, она едва сдерживала слёзы. В этот момент появился Хронос, слегка прикоснулся к её плечу, и Любаша растворилась в пространстве, вновь оказавшись в комнате на Таврической. А её дед, Константин Алексеевич Атюрьевский, стоял посреди комнаты своего дома, обнимая уже исчезнувшую внучку.