Глава 15 Умирающий город

  15 глава. Умирающий город
В блокадном городе, разделяя его трагическую судьбу, оставалось множество детей. Среди них были и сироты, потерявшие родителей из-за войны, бомбёжек и обстрелов. Эти дети проживали в специально созданных детских домах.
Ангелина Викторовна, миловидная женщина лет тридцати, работала воспитателем в таком детском доме, расположенном в одном из уцелевших от бомбёжек и обстрелов зданий Смольнинского района. Проживала она недалеко от своей работы. После дежурства, дома её ждали собственные дети: мальчики пяти и семи лет. По дороге домой Ангелина Викторовна отоваривала хлебные карточки и доставала дрова. Вернувшись домой, она кипятила на буржуйке чайник и кормила детей. Её муж пропал без вести в самом начале войны, и женщина жила одна. Однако, раза два в неделю к ней приходил солидного вида мужчина, которого Ангелина Викторовна уважительно называла Аристархом Поликарповичем. Он работал в Смольном на хозяйственной должности и, хотя был женат, всё же навещал Ангелину Викторовну и бывало, оставался до утра. Аристарх Поликарпович помогал понравившейся ему женщине продуктами и постоянно приносил с собой то хлеб, то крупу, то консервы. Неизвестно, можно ли было говорить о какой-то любви, но Ангелина Викторовна ценила в это трудное время доброе к себе отношение и помощь серьёзного и обеспеченного продуктами мужчины. Ей нужно было выживать и, главное, сохранить детей.
Нормы выдачи хлеба снижались, и с начала октября сорок первого года иждивенцы получали по двести граммов хлеба в день. Начинался повсеместный голод. Обычные люди ещё могли какое-то время продержаться на сохранившихся запасах или обменять вещи на продукты, могли устроиться на работу или вступить в ополчение и получать рабочую или военную норму хлеба. Проживавшие в детских домах дети не имели таких возможностей, и им оставалось лишь медленно умирать от голода и надеяться на отвечавших за их жизнь работников детского дома.
Зима сорок первого была ранней, снежной и студёной. Казалось, что сама природа не давала поблажек фашистским захватчикам, накрыв Россию непривычным для них холодом. Аристарх Поликарпович, похрустывая укрывшим землю снегом, смешанным с гарью и пылью, встретил Ангелину после окончания её дежурства на выходе из детского дома.
— Сегодня ночью в Смольном будут отмечать годовщину Октября, — сообщил он вышедшей на улицу женщине. — После официальной части будет банкет. У меня есть приглашение на две персоны. Мы зайдём к тебе, и ты поищешь платье получше.
— Годовщина Великой Октябрьской социалистической революции 1917 года — это большой праздник, а как же твоя жена? — взяв благодетеля под руку, спросила Ангелина.
— Жена посидит дома. Я сказал ей, что буду занят на работе, — ответил Аристарх Поликарпович.
Он и Ангелина направились по заваленной снегом улице.
— Есть одно условие, — после паузы продолжил Аристарх Поликарпович. — Это секретное правительственное мероприятие, и никто из посторонних не должен об этом знать, как и рассказывать о том, что ты там увидишь. Запрещено также выносить с банкета продукты — это приказ! — мужчина остановился и твёрдо посмотрел в глаза спутницы.
— Хорошо, — согласилась Ангелина. — А что будет с обеспечением продуктами детских домов? — поинтересовалась она.
— Думаю, что положение станет только хуже… — сухо ответил Аристарх Поликарпович.
— Куда уж хуже?.. Дети скоро начнут умирать от голода! Как нам смотреть им в глаза? Чем кормить, чем утешать? — посетовала Ангелина Викторовна.
— Это война! Здесь люди голодают, а там, — Аристарх Поликарпович махнул рукой в сторону доносившейся канонады, — умирают от пуль и снарядов. Руководство пытается решить проблему, но на это нужно время. «Замёрзнет Ладога — будет дорога, станет легче», — так у нас говорят.
Ангелина и Аристарх Поликарпович пришли к ней домой. Она истопила печку, накормила детей ужином, надела своё лучшее довоенное платье и отправилась на банкет в Смольный.
Для обеспечения безопасности намеченного мероприятия вокруг укрытого маскировочными сетями Смольного были расставлены усиленные патрули НКВД. Аристарх Поликарпович и Ангелина Викторовна миновали охранное заграждение и вошли в украшенное массивными колоннами жёлто-белое здание. После небольшой официальной части, приглашённых на праздничный вечер попросили пройти к прекрасно сервированным столам. Коньяк, водка, марочные вина, салаты и закуски, икра красная и чёрная, колбасы, пирожные, шоколадные конфеты... Гости пили, ели, смеялись. Ангелина расширенными глазами смотрела на это изобилие, а в голове мелькали образы голодных детдомовских детей. В уголках её глаз появились слёзы.
— Ты почему не ешь? — тихо спросил Аристарх Поликарпович, слегка наклонившись к спутнице.
— Я не могу... — сжимая дрогнувшие губы, произнесла Ангелина. — Как можно всё это есть, когда детдомовские дети не получают достаточно хлеба?
 — Сдерживай эмоции! — заметив волнение спутницы, шёпотом попросил мужчина. — Ешь и улыбайся... Я тебе приказываю! — тихо, но твёрдо добавил он и, опасливо оглядевшись по сторонам, поднял свой бокал с вином.
Ангелина молча кивнула, едва заметно улыбнулась и стала кушать. Чуть позже она смогла незаметно завернуть несколько шоколадных конфет в носовой платок и положить в сумочку.
Утром следующего дня Ангелина дала по одной конфете своим детям, а третью принесла в детский дом. Она тихо вложила её в руку четырёхлетней девочки по имени Катя, лежавшей на кроватке. Ангелина симпатизировала этому ребёнку: глазастенькая, спокойная, совсем не жалуется и не плачет, лишь смотрит своими пронзительными и грустными глазами. Кто-то дёрнул Ангелину за подол. Она обернулась и увидела худенького белобрысого мальчика лет пяти.
— Тётя, дай картопля! Дай картопля!.. — повторял он.
— Скоро будет завтрак, потерпи, Антон! — и Ангелина погладила мальчика по голове.
В конце ноября нормы выдачи хлеба для иждивенцев были уменьшены до трагических 125 граммов в день на человека. Это было равносильно смертному приговору. Дети к тому времени уже заметно истощились. Начинались голодные обмороки и первые смерти. Заведующая детским домом, Варвара Михайловна Костенкова, собрала совещание с воспитателями и персоналом. Обсуждалась стратегия выживания: как обеспечить учреждение дровами, найти дополнительные источники питания и утвердить графики дежурств. После совещания Ангелина Викторовна подошла к заведующей.
— Варвара Михайловна, я думаю, нам нужно обратиться в Смольный, к руководству города, и попросить немного продуктов для нашего дома, — предложила она.
— У города мы не одни. Вы знаете, сколько детских домов в осаждённом городе? — выразила сомнение заведующая.
— Я была в Смольном на банкете седьмого ноября и видела, что они там не голодают: на столах была икра!
Заведующая пристально посмотрела на подчинённую.
— Попросить можно, тем более других вариантов всё равно нет, — согласилась Варвара Михайловна.
На следующий день заведующая детского дома отправилась в Смольный, чтобы попытаться решить важнейший для неё вопрос. Войдя в здание, настойчивая заведующая попросилась на приём к первому секретарю Ленинградского горкома и обкома ВКП(б). Узнав, по какому вопросу она пришла, помощники первого секретаря направили её к начальнику снабжения, товарищу Хвату Провертову. В кабинете начальника снабжения заведующая описала бедственное положение детей, находящихся под её опекой. Она умоляла посодействовать в выдаче детскому дому двух-трёх мешков крупы, чтобы дети могли получать дополнительную порцию каши.
— Воспитанники нашего детского дома истощены и начали умирать от голода. Положение отчаянное, — убеждала Варвара Михайловна сидящего перед ней ответственного работника.
— Все детские дома города находятся в подобном положении. Руководство города делает всё возможное и всё от него зависящее, чтобы облегчить положение детей, но у нас нет дополнительных ресурсов, и мы ничем не можем вам помочь, — не поднимая глаз на собеседницу, ответил Хват Провертов.
— Мне известно, что у вас здесь проводятся праздничные банкеты на высоком, довоенном уровне, с икрой! А я прошу хотя бы мешок крупы! Мне что, в газету обращаться или на радио идти? — вспылила заведующая и твёрдо посмотрела на собеседника.
— Подождите меня в приёмной, — попросил начальник снабжения, указывая просительнице на дверь. — Напоите гостью чаем, — попросил он своего помощника, когда Варвара Михайловна встала из-за стола и вышла из кабинета.
Хват Провертов, подумав, поднял телефонную трубку и обратился к первому секретарю городского и областного комитетов ВКП(б):
— Здравия желаю! У меня в приёмной заведующая детского дома из Смольнинского района. Она пришла просить дополнительный паёк для детей в виде сверхнормативного мешка крупы. Что ей ответить? Запасы-то в подземельях Смольного есть…
— Хват, не строй из себя святого! — рявкнула трубка. — Мы не знаем, как долго продлится война и сколько придётся под немцем сидеть: год, два или десять лет? Если мы будем каждому встречному раздавать свой стратегический запас, то что ты сам будешь завтра жрать? А нам нужны силы, чтобы решать важнейшие вопросы! Я категорически против!
— Есть одна сложность. Эта женщина знает о нашем банкете… Кроме того, она оговорилась, что может обратиться за поддержкой на радио или в газету…
Телефонная трубка, немного помолчав, выдохнула:
— Ты сам знаешь, что надо сделать. Она не должна никуда дойти. — Гудки в трубке красноречиво показали, что разговор окончен. Хват Провертов повесил трубку, потёр шею и пригласил Варвару Михайловну в кабинет.
— У города резервов нет! — огласил свой приговор начальник снабжения. — Нормы продуктового пайка под строгим контролем первого секретаря областного и городского комитетов ВКП(б), председателя военного совета, а я не обладаю подобными полномочиями.
Варвара Михайловна застыла, словно скорбный памятник. Она посмотрела на «должностное лицо» стеклянными глазами и молча вышла из кабинета. Хозяин кабинета позвонил начальнику охраны, Карлу Жалову, и попросил срочно зайти к нему в кабинет.
Варвара Михайловна, не чувствуя под собой ног, плелась по опустевшим заснеженным улицам, вдоль домов с чёрными проёмами и ослепших без освещения окон, заклеенных бумажными полосами. Когда она свернула в проходной двор, за ней следом мелькнула чья-то тень, а через мгновение в глубине двора раздался приглушённый пистолетный выстрел.
Увидев эти события на светящемся экране Хроноса, Любаша сидела в напряжении:
— Какой ужас! — тихо произнесла она.
— Любовь Александровна, вы совершенно не знаете, что такое власть! — услышала она скрипучий голос Хроноса. — То, что вы видели, для тех, кто ею обладает, — сущие безделицы!
Любаша обернулась и посмотрела на Хроноса, суетящегося возле похожего на кинопроектор аппарата.
— Вы пишите, пишите! Всё это мы именно для вас и показываем! — Хронос снял с проектора бобину с только что просмотренной плёнкой.
— Мне с детства казалось, что власть — это люди, радеющие о счастье общества, и там собираются лучшие из лучших: самые образованные, умные, добрые, нравственные, всегда думающие о благе народа!
— Любовь Александровна, вы пребываете в иллюзиях! — Хронос достал следующую бобину и начал заправлять её в проектор. — Власть часто собирает в своих рядах далеко не лучших представителей общества. Как правило, она концентрирует в себе людей амбициозных и частенько думающих прежде всего только о себе. Власть и сласть — слова-синонимы. Кроме того, стремящимися во власть людьми очень часто овладевает чувство превосходства над остальными членами общества. Время порой видит такие картины нравов власти, что это вызывает тошноту. Власть почти всегда двулична: благообразная маска — напоказ, и харя — когда никто не видит. Интереснейшая тема для искусства, но почти не раскрытая. Какой власти это понравится? Но у нас всё записано!.. Бывают и хорошие люди во власти, но это — редкость. Хронос похлопал ладонью по бобине с киноплёнкой. — Люди — смешные создания! Думают, что можно что-то скрыть... Впечатанную в поток жизни энергию скрыть невозможно! Она всегда оставляет яркий след, в том числе в виде последствий.
Хронос заправил новую плёнку.
—  Что, Любовь Александровна, смотрим дальше? — спросил он.
Любаша, кивнув, повернулась к экрану.
После исчезновения заведующей её обязанности взяла на себя заместитель. Впрочем, функции руководителя детского дома свелись к минимуму: к середине декабря более половины воспитанников детского дома уже умерли. Ангелина Викторовна проходила между кроватками, на которых под одеялами, в пальто лежали полностью ослабевшие дети. Таявшие на глазах малыши уже не могли вставать и спускаться в бомбоубежище во время авианалётов, а у воспитателей не было сил, чтобы выносить их на своих руках. Во всём этом ощущалась безысходность. Начавшаяся эвакуация по «Дороге жизни» через скованную льдом Ладогу не могла за короткое время охватить всех. К тому же до предела ослабевшие дети вряд ли могли выдержать многочасовой переезд по морозному пути.
— Тётя, дай картопля!.. — продолжал просить тот же белобрысый Антон.
Ангелина Викторовна подошла к мальчику и погладила его по голове. Взяв с полки детскую книжку, она стала читать вслух, пытаясь отвлечь детей от невыносимого ожидания.
— Тётя, дай картопля!..
Воспитательница отложила книгу и вышла из комнаты. Вышла, чтобы не слышать эти пронзительные слова, которые разрывали её сердце. В коридоре она встретила пожилую, заметно похудевшую нянечку в ватнике.
— Всё картошку просит? — спросила нянечка.
— Да, — кивнула Ангелина Викторовна.
— Наверное, до того, как сюда попасть, мамка его картошкой кормила.
— Очень похоже. О его родителях мне ничего не известно. К нам он поступил как сирота.
— Дети говорят, — нянечка перешла на шёпот, — что по ночам между кроватками ходит прозрачный и жутко худой мужик. Говорят, возле кого он посидит, тот к утру мёртвым делается…
— Это, скорее всего, галлюцинации. От голода и не такое может привидеться, — ответила Ангелина Викторовна, пытаясь придать голосу уверенности.
— Не знаю, не знаю... А может, им, горемычным, всё это не кажется? — нянечка опасливо перекрестилась.
Воспитательница вернулась к детям, чтобы продолжить чтение. Нянечка, сжимая в руках белые эмалированные горшочки, тоже вошла в комнату. Она задвинула их под детские кроватки и вышла в коридор. Мальчик Антон, всё время твердивший о картофеле, чуть приподнял голову, указал рукой на дверной проём и со слабой улыбкой сообщил:
— Мамка пришла, картопля принесла… — и, обмякнув, затих.
Ангелина Викторовна позвала истопника Прокопыча. Вместе с нянечкой, втроём, они завернули тело ребёнка в простыню и вынесли на улицу, оставив возле парадной двери. Отсюда маленького Антона должна была увезти специальная команда, занимавшаяся сбором и вывозом умерших на кладбища.
— Если так пойдёт и дальше, то скоро детский дом придётся закрывать, — мрачно заметил Прокопыч.
К середине января 1942 года почти все дети детского дома умерли. Ангелина Викторовна забрала из младшей группы трёх оставшихся в живых детей и перевезла их к себе домой на саночках. Это были два пятилетних мальчика и четырёхлетняя Катенька.
Аристарх Поликарпович в очередной раз вошёл в комнату, где проживала Ангелина Викторовна. В руках он держал вещевой мешок, в котором принёс хлеб и консервы. Увидев пятерых детей и молчаливый, многозначительно-тревожный взгляд женщины, всё понял. Он снял шинель, прошёл в комнату, развязал мешок, достал и положил на стол две буханки хлеба и четыре банки консервов.
— Ангелина, выйдем! — попросил он.
Ангелина Викторовна подкинула в буржуйку пару поленьев и вышла в коридор вслед за пришедшим гостем. Мужчина закурил.
— Из детского дома? — коротко спросил он.
— Да, — тихо ответила Ангелина.
— Ты говорила, что дети в вашем доме несколько дней вообще ничего не ели. Поэтому им сейчас нельзя давать много еды.
Женщина кивнула.
— Ангелина, мне не жалко продуктов, но ты будешь отрывать их у своих детей, — Аристарх Поликарпович пристально посмотрел на женщину.
— Теперь они — мои, — тихо, но твёрдо ответила Ангелина.
Мужчина потушил папироску, сунул её в жестяную консервную банку и обнял женщину. Вернувшись в комнату, Ангелина и её гость увидели, что со стола исчезла одна из буханок, а в дальнем углу комнаты на корточках сидит один из привезённых из детского дома мальчиков и, вцепившись прозрачными ручонками в буханку, жадно её грызёт. Мужчина бросился к мальчику и отобрал остатки хлеба.
— Нельзя длительное время голодавшему ребёнку съедать такое количество хлеба, — заявил Аристарх Поликарпович и с тревогой посмотрел на Ангелину. 
У мальчика появилась икота, затем он скорчился и через некоторое время умер. Ангелина смахнула накатившиеся слёзы, взяла покрывало и расстелила его на полу. Аристарх поднял тело умершего ребёнка, положил на разостланную материю, плотно завернул и вынес на улицу, во двор. Вернувшись, Аристарх достал из мешка водку, налил две рюмки, одну передал Ангелине, и они молча выпили. Загрохотала далёкая артиллерийская канонада. Послышался свист летящего снаряда, следом раздался оглушительный взрыв, и комната, где находились Ангелина, Аристарх и дети, содрогнулась.
— Похоже, где-то рядом разорвался снаряд. Пойду погляжу, — Аристарх встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся и сообщил, что в угол дома попал снаряд, и здание частично разрушено.
— Это не критично, но лучше поискать новое жильё, — предложил он. — Я займусь этим.
Ангелина взяла книжку со сказками и стала читать уложенным в постели детям. Позже, выйдя на кухню, она услышала по радио стихотворение Осипа Мандельштама: «Я вернулся в мой город, знакомый до слёз, до прожилок, до детских припухлых желёз. Ты вернулся сюда! Так глотай же скорей рыбий жир ленинградских ночных фонарей. Узнавай же скорее декабрьский денёк, где к зловещему дёгтю подмешан желток. Ленинград, я ещё не хочу умирать…»