Ее глазами

   Вика стоит перед дверью в больничную палату, где ее давно с нетерпением ждут.  Вот уже четверть часа девушка, погруженная в мучительные сомнения, топчется на одном месте, переминается с ноги на ногу, не решаясь прикоснуться к дверной ручке, словно та находится под электрическим напряжением.
Впрочем, если рассуждать логически, теперь-то чего ей бояться?  Все дурное или хорошее (с какой стороны посмотреть) случилось. Пути назад нет, впереди только эта злополучная дверь, которой Вике никак не миновать.
«Ну, давай уже, шевелись, рохля, — отчаянно подстегивает себя она.  — Получай, наконец, то, что заслужила, аферистка...»
Симпатичная молоденькая медсестра, лениво волочащая за собой по коридору капельницу, вспыхнув, оглядывается и подозрительно смотрит на странную девушку с напряженным пунцовым лицом, остервенело теребящую косичку.
Неужели Вика произнесла последнюю фразу вслух?
  Природа наделила Вику проникновенным с бархатными нотками голосом, превращавшим в слух любого, до кого докатывалась звуковая волна. Все знакомые, как один, утверждали, что с таким красивым глубоким тембром Вике самое место на какой-нибудь волне «ФМ» или в дубляже — озвучивать несовременные французские мелодрамы.  Но точно не околачиваться, как она, десять лет консультантом на телефонной линии в Службе доверия. Впрочем, даже там Вике с её выдающимися данными удалось не затеряться. Наиболее сложные случаи душевных травм начальство доверяло разруливать только ей. Ведь при звуках Викиного голоса без пяти минут самоубийцы ощущали неукротимую тягу к жизни, в закоренелых мизантропах просыпалась любовь к человечеству, а безнадёжные невротики откладывали в сторонку любимые антидепрессанты. Правда, некоторые коллеги по цеху замечали, что дело вовсе не в Викином голосе, а в ее добром участливом сердце. Но отнесем этот вывод на банальную зависть к более успешной сотруднице.
Предложения мужской части своих подопечных о личной встрече, следовавшие через раз, Вика неизменно отклоняла. И вовсе не из этических соображений или нежелания выводить ухажера из депрессии в свободное от работы время. У нее для этого находились более веские основания.
  Дело в том, что Вика выглядела далеко не красавицей.  По совести, сказать, была она дурнушкой: приземистая, нескладная, с ножками, как у таксы — короткими и бубликом, и с почти отсутствующей талией.  А ее лицо…
— Разве это лицо? — хлюпала носом Вика, рассматривая в старинном бабушкиным трюмо свое отражение: мужицкий мясистый нос, высокий, грубый, словно высеченный из гранита, лоб, на котором рассыпалось целое созвездие мерзких прыщей (привет от давно пролетевшей юности).  Прибавьте к такому очарованию жалкий куцый хвостик, вместо буйного водопада шелковых, как у Рапунцель, волос — и получится Вика во всей своей непритязательной красе.
— Нет, это не лицо, — скептически констатировала она с интонациями героя «Иронии судьбы».  — Не женское лицо... Хрену к нему не хватает.
 Что говорить, генетика отдохнула на девушке по полной программе, решив, видимо, что довольно с нее и необыкновенного голоса. Поэтому нечего удивляться, что сильный пол, как на женщину на Вику не   смотрел.   За своего парня —да, принимал, за «плакучую жилетку" — ради Бога, за добрую душу, безропотно одалживающую пятерку до получки — вообще с радостью, за…— короче, принимал Вику за кого угодно, но только не за ту, за кого ей требовалось. Так еще с института повелось.  Модные интернет-знакомства вообще отбили у дурнушки последнюю охоту искать свою половинку.  В телефонных беседах женихи распускали языки, точно павлины хвосты, но стоило только Вике, собравшись с духом, явиться на романтическую встречу, как сразу теряли лоск, ослабляли на пару отверстий брючный ремешок и, невнятно мямля про оставленную на переходе машину, давали деру, не забыв прихватить три свои жалкие гвоздички. Со временем Вика смирилась с одиночеством и даже подумывала взять на воспитание какую-нибудь дворняжку, но в итоге завела ворону, потому что они живут сорок лет. Все ее подруги уже давно повыскакивали замуж, кто-то уже детей в школу повел, а она вот завела себе ворону.
  Но однажды судьба улыбнулась и страшненькой Вике. Два года назад ей повезло найти свое бабье счастье в лице тридцатилетнего Антона. Статного, порядочного, интеллигентного.
Точнее, счастье удалось не найти, а урвать, а говоря без обиняков — украсть.   И то лишь благодаря тому, что Антон был слеп, как Гомер. Причем едва ли не с рождения. В младенчестве он перенес то ли энцефалит, то ли менингит, обернувшийся осложнением, погрузившим для Антона внешний мир в тотальный мрак, без надежды, что он когда-либо рассеется.
Вике в лице Антона представился уникальный шанс, когда все козыри упали ей прямо в робко протянутые ладошки. Девушка быстро сообразила, что в глазах слепца, то есть в его воображении, ее красота ограничена лишь живостью собственной фантазии. И вот тут-то, как говорится, пошла писать губерния. И фигура-то у нее — сама античность, и кудри золотистые и уста, мол, сахарные. Какая-нибудь Кира Найтли, услышав презентацию, что закатила себе Вика, усохла бы от зависти и, бросив актерское поприще, пошла бы в посудомойки. А голос у Вики, как известно, был божественный, волшебный, точно у Джельсомино. Такому голосу невозможно не поверить.  Особенно если ничего другого не остается. Так что Антон, можно не сомневаться, был свято уверен: его жена — эталон красоты.
Как говорила Викина бабушка, сметая в совок осколки очередного разбитого зеркала, —К каждой дверце найдется свой ключик.
Вот и к дверце Вики тоже нашелся. Хотя какой там ключик-  отмычка.
  Вика поначалу чувствовала нечто вроде угрызений совести за свой невинный обман.  Но со временем, хорошенько все взвесив, терзаться перестала. Разве она виновата, что ей попался редкий в природе мужской экземпляр, умеющий любить ушами? Разве Антон несчастлив от того, что живет с дурнушкой?  Ни одна модель не окружила бы его такой заботой, как непрезентабельная Вика. Самовлюбленная красавица, скорее всего, и вовсе не обратила бы внимания на несчастного инвалида.
«Слепому ведь все равно, как его жена выглядит на самом деле, — успокаивала свою совесть Вика. — Главное — какой он представляет ее в своем воображении. А уж в этом плане я постараюсь его не разочаровать».
—Гррехх, — назидательно кряхтела ворона Дуся, прихорашиваясь рядышком с Викой перед зеркалом. Тем не менее довольный взгляд Дуси говорил: «Молодец. А то будешь, как я, век в девках куковать».
Сам Антон, обладал на удивление развитым художественным вкусом. Он мог, например, органично подобрать, по Викиному описанию, шторы в гостиную или посоветовать блузку, удачно подходящую к Викиной юбке в пол. Мало того, вдохновлённый успехом турецкого слепорожденного художника Эшрефа Армагана, Антон вдруг надумал писать картины.
— Я хочу попробовать писать пейзажи, — помявшись, сказал он как-то Вике.  — Отвези меня на берег реки, пожалуйста.
Вика, не совсем уверенная в успехе предприятия, тем не менее, подрезать крылья любимому не стала.  Как психолог, она понимала, что уже сам факт подобного занятия, которое не каждому зрячему по плечу, поднимет её мужу самооценку.
— Только как ты узнаешь место, откуда откроется нужный вид? — тактично уточнила она.
— Ты подскажешь. Я тебе верю.
— То есть я буду твоими глазами? — неестественно засмеялась жена, скрывая смущение. —  Спасибо за доверие. Но все равно, прежде надо бы потренироваться.
  И дело, к Викиному изумлению, пошло. Сначала она научила Антона рисовать, выводя его рукой, зажатой в своей, простейшие фигуры: квадраты, овалы, пирамиды. Потом пошли уроки посложнее. Они вместе повторяли очертания деревьев, облаков, рек, гор, освоили художественную перспективу. Сложнее было с ощущением цвета. Но и тут разобрались. В краски находчивая Вика стала добавлять разные ароматы. Например, алая краска пахла у нее корицей, синяя — миндалем. Так что Антон мог спокойно теперь съесть на ужин пирожное с фиолетовым ароматом заката. Кроме обоняния, они стали привлекать к творческому процессу оставшиеся доступными Антону органы чувств — слух и осязание. Сколько стволов деревьев он ощутил своими тонкими чувствительными пальцами, сколько холмов облазил на четвереньках, прежде чем смог написать свой первый этюд «Роща на обрыве» !.. Со временем слепец ощупал и запечатлел в рисунках скамейки в городском парке, урны, фонтаны и фонари, обтискал всех собак во дворе, огладил близких и не очень знакомых.
Единственной натурой, с которой Вика категорически не позволяла ему писать, была она сама.
  Время от времени семейство в составе Вики, Антона и Дуси садилось в Викину «Мазду» и выезжало за город: встречать рассветы и закаты.
Там, остановившись, по традиции, в каком-нибудь особенно атмосферном местечке (на Викин взгляд), они выгружали мольберт и принимались священнодействовать. Вика рассказывала мужу в подробностях об окружающей перспективе, а он переносил ее впечатления так, как воспринимал их своим внутренним зрением, на полотно. При некоторой абстрактности получавшихся образов Антон умудрялся каким-то уникальным, одному ему, наверное, доступным способом, довольно реалистично передавать не только физические свойства объектов, но и те их атрибуты, которые, казалось бы, визуальной фиксации не подлежали — будь то дыхание ветра, плеск волны, колыхание березовых крон, стрекотание кузнечика, ласковое прикосновение солнечного луча.
В картинах Антона присутствовало очарование едва уловимой неестественности очертаний привычных человеческому глазу предметов. При всем при этом работы оставляли ощущение абсолютной подлинности мира, запечатленного художником. Казалось, на полотна легла некая неведомая, но очень похожая на нашу реальность, срисованная автором с натуры и переданная им живо и точно до мельчайших подробностей.
  Творчество самобытного художника, громко заявившего о себе на нескольких региональных выставках, было благосклонно встречено высококультурной публикой.  Когда же прошел слух о недуге Антона, его работы и вовсе начали расходиться по рукам ценителей абстрактной живописи, словно горячие пирожки где-нибудь на кубанском полустанке во время короткой остановки поезда «Москва – Адлер». Иногда даже за очень приличные деньги. Потихоньку основным добытчиком в семье стал Антон, что ему доставляло особенное удовлетворение.
Вместе с первыми гонорарами незаметно пришла и известность. В жизни Антона появились неизбежные ее спутники — творческие встречи, модные вернисажи, интервью.
На одном из вернисажей к Вике, представлявшей в тот день картины Антона, подошел элегантный седовласый мужчина.
— Примите мое искреннее восхищение вашим талантом. — произнес он, с чувством пожимая женщине руку.
— Извините, но вы немного не по адресу, — виновато улыбнулась Вика, привыкшая уже, что случайные люди порой принимают ее за автора экспозиции. — Картины написал мой муж. Он гений. Сегодня, к сожалению, Антона уже не будет на месте. Если хотите, то завтра вы сможете лично засвидетельствовать ему свое почтение.
— Насчет Антона Вячеславовича вы правы. Он талантище, бесспорно, — продемонстрировал хорошую осведомленность посетитель. — Но я бы не стал умалять и вашего вклада, Виктория Эдуардовна. Насколько я понял из Википедии, именно вы являетесь его гидом в мир прекрасного, навигатором его, так сказать, вкуса.
— Что вы! — замахала руками Вика, словно испугавшись неожиданного комплимента. — Что вы!.. Я в нашем тандеме всего лишь инструмент, что-то вроде набора кистей. Собака-проводник.
—Даже поверхностного взгляда на полотна достаточно, чтобы понять, что «не всего лишь». Вот хотя бы взять «Вечер у камина», — не сдавался почитатель, указывая Вике на ближайшее к ним полотно. — Столько нежности, жизни и тепла в палитре, столько янь.  Что это, как не результат синергии женского мироощущения и мужского воображения? 
  Потом, слово за слово, они разговорились про болезнь Антона.
— А ведь уже существуют медицинские технологии, которые позволили бы вашему мужу вернуть зрение. — Поклонник задумчиво покачал головой. —  В последние годы мировая наука совершила настоящий прорыв в нейробиологии. Что там говорить, если даже наша клиника выполнила больше десятка подобных операций. С неизменным успехом. Можно попробовать. Извините, забыл представиться: Сергей Анатольевич Рябцев, нейрохирург, кандидат медицинских наук. Пришлите мне на почту анамнез вашего мужа, и я попробую разработать для него примерную программу реабилитации.
Вику как обухом по голове огрели. Ее начали обуревать противоречивые чувства. С одной стороны, девушку переполняло воодушевление и надежда, что любимый человек обретет полноту жизни. Они наконец-то смогут вместе радоваться краскам заката, делясь друг с другом каждый своими впечатлениями. Вместе?  Ой ли? Ведь если он прозреет, то увидит не только благолепие окружающего мира, но и бедную Вику во всей ее неприглядности. Вскроется чудовищный непростительный обман. Как быть?
Ее замешательство доктор истолковал по-своему.
— Не пугайтесь. — сказал он. — Это абсолютно безопасно и практически безболезненно. В пораженные участки головного мозга вживляются электроды, после чего происходит их стимуляция слабыми направленными электрическими разрядами. Сто процентов зрения мы, конечно, вашему супругу не вернем, но на миопию средней степени рассчитывать можно вполне.
— Мы подумаем. — сказала Вика после некоторого колебания.
— Тогда вот визитка, если вдруг решитесь.
Нейрохирург, прощаясь, галантно склонил голову и приложил к груди ладонь.
— А свой талант умалять, сударыня, все-таки не надо.
   Некоторое время Вика жила, словно в кошмарном сне, пожиная бурю, которую доктор посеял в ее сердце.
«Может, лучше не будить лихо и все оставить как есть? — боролась она сама с собой за семейный мирок, уютный, чудесным образом обретенный и столь бережно хранимый ею. — Разве нам сейчас плохо?..  Нам? — прикусывала губу Вика. —  Нет, шалишь, подруга. Тебе-то глазастой, кто бы спорил, очень даже хорошо. А о нем, о нем ты подумала?»
И вот однажды лед тронулся. В то роковое утро, за завтраком, девушка, неловко повернувшись, уронила на пол турку с горячим кофе
— Черт...
—Что-то не так? —  Наморщил лоб Антон, ставший последнее время замечать, что жена сама не своя.
— Кофе пролила, растяпа.  Ерунда. Сейчас подотру.
— То, что пролила, это я и сам слышу, — никак не унимался Антон. — А почему голос дрожит?  Какой день причем. Что-то определённо случилось. Давай признавайся. Я хоть и слеп, но не глух все-таки.
— Случилось? —  Вика вздрогнула, прикусив от волнения язык.  Последняя фраза Антона упала крохотной, но судьбоносной песчинкой на одну из чаш весов Викиных сомнений и нарушила их зыбкое мучительное равновесие.
— Ко мне на днях подходил один твой поклонник. Разговорились о болезни...  — издалека начала она, растягивая слова.
— Напрасно, Викусь, — нахмурил брови Антон. — Зачем пускать кого попало в нашу личную жизнь? Пусть лучше картины смакуют. Ну да ладно — что было, то было. Это все?
— Не совсем.
— Рассказывай.
— В общем, разговорились мы...
— Понятно. И?
И тогда Вика, чуть не плача, рассказала мужу о своем разговоре с нейрохирургом, «забыв» упомянуть, правда, что состоялся он скоро месяц тому назад.
—Хочешь сказать, я, наконец, увижу мир собственными глазами? — не поверил своим ушам Антон.
— Типа того.
— И тебя?
— И меня, — вздохнула она, жалея, что и впрямь не откусила свой необузданный язык: «А что? Чудесная семейка бы получилась. Одна немая, другой слепой. Зато вместе».
— Ну раз так, тогда я согласен, — нервно сглотнул Антон.
—Кррахх —беспощадно констатировала медицинский факт Дуся, прекратив гонять по полу теннисный мячик, после чего отвернулась от "дуры набитой", чтобы сгоряча не ударить ее клювом.
  И вот пришел день, наступления которого Вика ждала и одновременно боялась. Утром с глаз Антона сняли повязку.
В связи с этим событием Вика стоит сейчас у дверей его палаты, терзаясь неизвестностью. Впрочем, неизвестность в ее случае — это еще очень оптимистично. Все, на самом деле, предельно ясно. В Викиной памяти оживают, блестя, словно три капельки крови, три несчастные гвоздички, что, уходя, торопливо сгребает с лавки в Центральном парке ее очередной несостоявшийся «жених».
Наконец, после неимоверного усилия над собой, Вика, затаив дыхание, мышкой проскальзывает в палату.
Антон стоит к ней вполоборота, со скрещенными, словно у причастника, на груди руками и, забыв про все на свете, смотрит в залитое светом окно. Высокий, статный, любимый. По его взволнованному, напоенному жизнью лицу скачут беззаботные солнечные зайчики.
Сейчас муж повернется и обман откроется. Что ж, к этому она успела морально приготовиться. Наверное, успела. А хоть бы даже и нет. Зато в ее жизни была не только ворона, но и целых два года полной ярких красок жизни. Той, что теперь, наконец, наступит и у Антона.
— Привет, — сделав глубокий выдох, говорит Вика, не зная куда спрятать свое некрасивое лицо.
Антон оборачивается к посетительнице. Улыбка, как это ни странно, не сходит с его губ.
— Привет...
— Эй, это я, — уточняет на всякий случай она, сгорая от страха и от стыда — Вика.
— Я вижу, Вик. Не слепой. В том смысле, что я так тебя и представлял.
— Уродихой? — мрачно уточняет, а точнее констатирует девушка, мечтающая сейчас больше всего на свете провалиться куда-нибудь в пол и лететь так аж до самого центра земли.
— Нет, — еще шире улыбается Антон. — Такой же красивой. Или ты думаешь, я мало обнимал тебя с тех пор, как мы живем вместе? — Он хитро прищуривается.
— Иди ко мне, родная.
Антон нежно привлекает жену к себе и ведет к окну, из которого открывается вид на яблоневый сад в цвету.
— Посмотри только, какое пиршество природы вокруг! Как цветут!.. Именно так, как ты и рассказывала.
   Антон с Викой тихонько стоят, обнявшись, словно боятся вспугнуть наполняющую их радость. Интересно, о чем они думают? Она, наверное, о том, насколько все-таки мудра была её бабушка, утверждавшая, что для каждой двери найдётся свой ключик.
Антон же, скорее всего, вообще ни о чем не думает. Он просто не может налюбоваться на свою жену, чью красоту он два года созерцал только сердцем, и вот уж пять минут — еще и глазами.
— Знаешь, я тут подумал… – говорит, наконец, Антон, и на лицо его падает едва заметная тень.
— О чем? — мгновенно настораживается Вика, от обостренного чутья которой сейчас не ускользнула бы и малейшая перемена в его настроении.
— А ведь картины прозревшего художника теперь наверняка потеряют в цене, если вообще будут приносить доход.
— Ну и черт с ними. — облегченно улыбается сквозь слезы счастья Вика.
Уж с чем с чем, а с этим она смириться готова …