Глава 7. Димка Не как пустое место

Елена Борисовна возвращалась из магазина, едва удерживая в руках набитые сумки. Дышала тяжело, плечи ломило, пальцы уже ныли от ручек.
И вдруг во дворе она увидела кровать.
А на ней — маленькую фигурку под тонким одеялом.
Ёлка остановилась как вкопанная. Несколько секунд смотрела молча, не веря глазам.
На кровати лежала Бойцова.
Елена Борисовна бросила сумки прямо на землю и поспешила к девочке. Осторожно тронула её за плечо.
— Бойцова… ты почему здесь? — спросила она тише, чем собиралась.
  Кирюша вздрогнула и открыла глаза. Взгляд был мутный, сонный — она будто ещё не понимала, где находится.
— Не знаю… — прошептала она и растерянно огляделась.
   В этот момент из корпуса хрипло взвыл горн — тот самый, записанный на магнитофонную ленту. Звук прокатился по лагерю, цепляясь за стены корпусов, мокрые дорожки и пустые лавочки.
  Кирюша медленно приходила в себя. Последнее, что она помнила, — как лежала в своей кровати. А теперь под ней была чужая железная сетка, над головой — серое небо, а рядом стояла Ёлка с таким лицом, будто сейчас кого-нибудь разорвет.
— Вставай, — коротко сказала Елена Борисовна. — Быстро в корпус.
Кирюша послушно села, всё ещё не до конца понимая, что случилось.
Ёлка уже шла к корпусу — быстро, зло, почти не чувствуя усталости. В голове мелькали фамилии. Квасов. Смоловский. Климович. Может, ещё кто-то.
Горн всё хрипел и хрипел. Значит, скоро полдник. Значит, весь лагерь сейчас высыплет наружу. Значит, надо разобраться немедленно, пока виновные не растворились среди остальных.
  В корпусе уже шумели. Кто-то бегал по коридору, кто-то хлопал дверцами тумбочек, кто-то торопливо натягивал сандалии.
  Елена Борисовна вошла в спальню ребят и сразу начала спрашивать:
— Кто вынес Бойцову во двор?

Ответ был один: никто не видел, никто не слышал.
Или очень старательно делал вид.
С каждым ответом голос Ёлки становился суше. Ребята переглядывались, опускали глаза, прятали улыбки — и от этого она злилась ещё больше.
— Если виновные не признаются, — сказала она наконец, — наказаны будут все.
   Стало тихо. Никто не осмеливался смотреть ей в глаза.
Ёлка резко повернулась и пошла к комнате, где жили учителя-мужчины. Без стука распахнула дверь.
— Александр Сергеевич, что у вас тут творится?
Математик сидел на кровати — помятый, сонный, виноватый уже одним своим видом.
— Ничего… Задремал, — пробормотал он, явно выигрывая секунды.
— Задремал, — повторила Ёлка хмуро, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь для чего? А где Иван Иванович?
— Не знаю, — Марк замялся и опустил глаза.
Он и правда не знал, что отвечать.
— Посмотри на это безобразие! — Елена Борисовна махнула рукой в сторону двора. — Ребёнка вместе с кроватью вынесли на улицу, а вы тут спите!
После её слов в комнате стало тихо и тесно.
— Я всё равно найду виновного, — сказала она и вышла.
Из спальни мальчишек донёсся приглушённый смех.
Ёлка замерла. Потом резко открыла дверь.
Ребята торопливо развязывали длинную веревку, сплетенную из брюк. Руки ловко расправляли узлы, кто-то пытался запихнуть штанины под матрас, кто-то уже сделал вид, что просто стоит рядом.
— Квасов! Смоловский! Климович!
Голос Елены Борисовны резанул по спальне, как свисток.
Она стояла в дверях, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.
— Кто связал брюки? Кто вынес Бойцову? Опять вы?
Ребята затихли. Никто не смотрел ей в глаза.

Ёлка выпрямилась и окинула спальню тяжёлым взглядом. Она устала. Сначала магазин, тяжёлые сумки, потом кровать посреди двора, теперь — эти молчаливые лица. Ей хотелось одного: чтобы кто-нибудь признался, и можно было наконец закончить этот цирк.
— Если виновные не признаются, — сказала она уже устало, почти без угрозы, — наказаны будут все.
Валерка стоял с каменным лицом. На этот раз он и правда был ни при чём — и от этого злился ещё сильнее. Щёки горели. Он знал: сейчас всё равно подумают на него.
Всегда думают.
— А что сразу Квасов? — буркнул он. — Нашли крайнего. Я спал.
— Первое предупреждение, — устало сказала Ёлка.
Валерка сжал кулаки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но не успел.
Потому что вперёд вышел Димка.
Он вышел странно: не гордо и не дерзко, а так, будто сам себя вытолкнул вперёд. Будто ноги не слушались, но он всё равно заставил их сделать шаг.
Димка Бобрышев.
Бобрик.
Тот самый мальчишка, которого обычно никто не замечал.
Ёлка подняла бровь.
— Это я придумал, — сказал Димка чуть дрожащим голосом. — Они просто помогали. Я виноват.
  Он сам не понял, зачем вышел. Просто увидел Валерку — красного, сжатого, готового взорваться, — и вдруг вспомнил себя. Он тоже так стоял. Только за него никто никогда не выходил. Никто не говорил: «Это я».
Может, сейчас он делал это не столько для Валерки, сколько для себя. Чтобы доказать: он не трус. Или просто чтобы всё закончилось. Чтобы Ёлка ушла и оставила их в покое.
— Бобрышев? — Елена Борисовна даже растерялась. — Ты?
Из всех — этот тихий, незаметный мальчишка?
— Но… почему?

Кирюша, стоявшая в стороне, посмотрела на Димку с искренним непониманием. Она знала его совсем мало, но ей показалось: он берёт на себя чужую вину.
Зачем?
— Зачем ты… — одними губами прошептала она.
Димка не ответил.
Ветка резко взяла его под руку — не нежно, а властно, словно заявляя: свой.
— Да, он! — громко сказала она. — Мы поспорили, сможет он или нет. Я, между прочим, проспорила.
  Ёлка посмотрела на неё, потом на Димку. Лицо у неё было такое, будто она не верила до конца, но сил вытаскивать правду клещами уже не оставалось.
— Ладно, — махнула она рукой. — После полдника разберёмся. Сейчас — все в столовую.
Она повернулась и вышла, не оборачиваясь.
  Тишина продержалась три секунды.
— Ты чего, дурак? — спросил Длинный без злости, почти растерянно. — Она бы ничего не доказала. Мы бы отмазались.
— Отмазались? — переспросила Ветка, не отпуская Димкину руку. — Это тебя бы, Вовочка, она и не тронула.
Длинный промолчал. Отвёл взгляд.
Малой хмыкнул, полез в карман и вытащил завернутый в салфетку кусок сахара — ещё с завтрака.
— Держи, Бобрик.
Он сунул сахар Димке в свободную руку.
— Ты это… нормально сделал.
  Валерка стоял у окна, отвернувшись к стеклу. Спина напряжённая, плечи подняты. Димка видел его отражение: губы сжаты, глаза бегают.
— Валер, — тихо позвал он.
Валерка не обернулся.
— Забери, — Димка протянул сахар в его сторону. — Я не голоден.
Малой хотел возмутиться — всё-таки это был его сахар, — но передумал.

Валерка медленно повернулся. Посмотрел сначала на сахар, потом на Димку.
— Оставь себе, — буркнул он. — Ты сегодня…
Он замялся, подбирая слово.
— Классно выступил.
Никто не засмеялся. Потому что от Валерки это прозвучало почти как извинение.
Кирюша сделала шаг к Димке.
— Я не знаю, зачем ты это сделал, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Но спасибо.
Она улыбнулась.
Димка покраснел.
И вдруг сзади раздался голос Длинного — негромкий, будто сказанный через силу:
— Ладно, Бобрик. Ты это… молодец.
Димка не обернулся. Но плечи его чуть расправились.
В голове пронеслось: никогда раньше он не слышал от Длинного ничего хорошего. А теперь — «молодец». И кусок сахара. И рука Ветки на его локте. И Кирюшина улыбка.
Может, больших чудес и не бывает. Но сегодня что-то всё-таки сдвинулось.
Совсем немного.
Зато по-настоящему.
Ветка отпустила его руку.
— Пойдём на полдник, — сказала она просто. — Ты сегодня герой. А герои обязаны есть.
Все потянулись к выходу. Девчонки перешептывались, поглядывая на Димку. Уже по-другому. Не как на пустое место.

***
  Сырость висела в воздухе, пахло хлоркой. Где-то монотонно капала вода.
Ветка и Димка молча мыли полы в душевой. Димка тёр плитку слишком усердно — так, будто от этого зависело что-то важное. Смотреть на Ветку он не решался.
Он всё ещё был под впечатлением от собственного признания. От того, как все вдруг посмотрели на него иначе. От Валеркиного неловкого «классно выступил». От Длинного, который через силу назвал его молодцом.
И сильнее всего — от Ветки.
От того, как она взяла его под руку. Будто он был не Бобрик, не пустое место, не мальчишка сбоку, а кто-то свой.
— Спасибо, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Что поддержала. Я думал, все смеяться будут, а ты…
Он замолчал. Слова путались и становились глупыми.
Ветка бросила тряпку в ведро и выпрямилась.
— Да ладно. Главное, Ёлка поверила.
Она сделала шаг ближе.
Димка замер со шваброй в руках.
— А знаешь, что самое смешное? — спросила Ветка тише.
— Что?
— Пацаны правда обалдели. Особенно Длинный. А Малой вообще сказал: «Во даёт Бобрик».
У Димки загорелись уши.
Ветка смотрела на него внимательно, почти ласково, но в этом взгляде было что-то слишком точное. Будто она уже поняла, куда нажать, чтобы он снова сделал всё, что нужно.
— Ты сегодня был не как обычно, — сказала она. — Настоящий.
Димка не знал, куда деть глаза.
Ветка легко поправила ему воротник. Движение было короткое, почти обычное, но Димка всё равно перестал дышать.
— Не бойся быть таким чаще, Димка, — сказала она почти шёпотом.
И вдруг быстро поцеловала его в щёку. Совсем легко. Почти несерьёзно. Так, будто это ничего не значило.
А для Димки — значило всё.
Ветка тут же отступила, подняла тряпку и снова принялась за пол.
— Ладно, хватит стоять. Доделываем.
Она говорила так, будто ничего не случилось.
  Димка остался посреди мокрого кафеля. Щека горела. В голове шумело. Он не мог понять: это была благодарность? Шутка? Обещание? Или Ветка просто так умеет — сказать одно слово, сделать один жест, и весь мир уже крутится вокруг неё.
   «Она поцеловала меня. Меня».
Он снова взялся за швабру, но руки слушались плохо.
  Слова Ветки звенели в голове: «Не бойся быть таким чаще».
И Димка вдруг понял, что хочет услышать их снова. Очень хочет.
Даже если ради этого придётся сделать что-нибудь ещё.