Ландыш

                ЛАНДЫШ

  Когда б вы знали, средь какого сора растут цветы!
  Среди консервных банок, остатков еды, газетных листов и затычек, шелухи из-под семечек – и даже из кучки дерьма, человеческого или собачьего.

  Здесь, на окраине города, вблизи многоэтажных высоток с людьми, вознёсся небольшой лесопарковый сосённик, в котором окрестные жители отмечают свои любимые праздники. Тут бывает государственный Первомай и церковная Пасха, народный Новый год и личное День рожденья. В такие дни лес становится центром веселья да удали, примирения и объятий – но иногда и драк с руганью, с поножовщиной. Потому что характеры у всех лесных товарищей разные: у одного после стакана водки душа распахнулась настежь, словно ворота в рай, и просит входить в неё кому пожелается; а другой от маленькой рюмки на донышке, сразу захмелел, спрятался в свой личный адский мирок с обидами да злопамятством, и ярится не то что на чуждых, а даже на близких людей – не прощу, отомщу.
 В общем, большая радость напополам с маленьким горюшком навсегда остаются в душе – а в лесу от них громоздятся кучи всякого мусора. Счастье ведь бесплатно, и его можно в нагрудном кармашке унести домой, сияющими пластами отложив на сердце. А мусор просто так не унесёшь: под него нужны трудолюбивые руки, которые не брезгуют слюнявых и сопливых остатков семейного пиршества.
  И вот в этом, образно говоря, райски адском месте, в зелёных загаженных кущах, вдруг выросли майские ландыши. Они очень долго пробивались сквозь заповедную толщу земли, в коей пластами многих поколений отложилось всяческое положительное добро – но и дерьмо, некстати, тоже.
  Ландышам было трудно подниматься наверх, потому что их миленькие белые головки часто упирались то в железные доспехи древнерусских богатырей, то в истлевшие кости трудом замученной домашней скотинки. Их золотые колокольчики тихо звенели, как будто бы музыкальной грустью поминая память прошлых веков – но всё равно упрямо ползли на тёплую и мягкую травку нынешнего века, под прохладные питающие струйки родниковых вод.
  Они вознеслись из земли средь этого соснового леса, высветлились своими бирюзовыми бубенчиками на сумрачном фоне залежалого мусора – засияли под голубым небосводом сладостным бледно-изумрудным светом своих коротких юбчонок и застенчивых глаз.
  Ландыши ароматны – они пахнут подземной водью, собирающей в себя все протоки из артерий Земли. А мощная планетная кровь, переполненная яростной магмой из жёрел вулканов - это совсем не слабенькая человечья, которая еле брызжет из горла при перегрызании смертью жизненной шеи. В ландышах запах ушедших веков, а значит и всей земной эры – её питекантропов и андертальцев, древних римлян и греков, новых русичей с нынешними азиатами. Эти цветы – соль и пот нашей жизни.

  В соседнем маленьком доме вдруг поселился один удивительный ландыш-цветок.
  Он родился в семье не потомственных, а случайно-легкомысленных алкоголиков; и долго наблюдал за жизнью из окна тёмной клетки. Кроме серости тягостных дней ему не на что было смотреть, восхищаться и радовать. Его редко выпускали на улицу, пугая злыми волками, медведями, и почему-то росомахой, которая представлялась ему соседской бабушкой, сердито размахивающей руками.
  Вообще, его болезненные родители жили очень тоскливо, и убивали себя в своём пьяном мирке. Они незнамо где подрабатывали для жизни, поэтому дни зарплаты становились для них великими праздниками. Получив желанные денежки, батька с матушкой принаряжались в более-менее чистые одежды, со следами застиранных пятен; и взявшись с двух сторон за ручки большой холстинной сумки, топали в магазин, сделав ландышу нестрогий наказ:
  - Мы идём за продуктами. А ты тут всё прибери, подметись во дворе, накорми собаку и кур. Потом полей овощи в огороде, начисть чугунок картошки, замочи в большом корыте наше бельишко – и можешь отдыхать. Мы тебе за это принесём шоколадку. –
  Они всегда так обещали, от радости что на неделю затоварятся водкой. Но никакого шоколада, конечно же, не было: вкуснее мягкой булки с соевой колбасой ландыш ничего не едал.
  Когда он всё-таки выходил на улицу, радостно щурясь на необыкновенное солнце – то соседи понять не могли, кто это, мальчик иль девочка? Худой, голенастый, с растрёпанной паклей соломенной головы – и всегда в длинном свитерке да коротких штанах. Иногда только, на церковные праздники, нетрезвая мамка криворуко повязывала ландышу розовый бант; и соседки смущённо выдыхали:
  - Это дееевочка. –
  Никто не помогал этой не в меру грязноватой семье. Во дворе, а особенно в доме у них, всегда чем-то воняло: и если там не было объедков и обпитков с похмелья, то обязательно приторно припахивала застарелая моча вместе с какашками.
  Однажды к ним зашла почтальонша с письмом – откуда? зачем? перепутали адрес. Но тут же с ужасом беспросветности выбежала:
  – Я ошиблась! прощайте! не ждите! -
  Она потом ещё долго рассказывала – с месяц, наверное; всё ходила на чаёк по соседям, и вспоминала свой страшный визит: - Как в тартар, в преисподнюю. -

  Ландыш всего этого не знала; но сознавала по наполнению своего большого маленького сердца, что они живут как-то не так, иначе чем все. Ребятишки в тяжёлых семьях взрослеют быстрее, и их сердца расширяются больше, чем благополучные сверстники. Потому что внутри с самого детства поселяются стыд и позор, жалость и сострадание, зависть и унижение. Те чувства, которые с трудом находят дорожку в душах хорошеньких, румяных, и пухлощёких от сытости детей – легко пробираются сквозь худые кости, между призрачных рёбер блохастых скелетиков, у которых в товарищах только вшивые кошки с собаками.
  И с ландышем тоже никто не дружил. Она пробовала вливаться в дворовые игры; но то ли дети, то ль игрушки её отторгали, представляя нескладную девочку как несуразность маленького человечка. К тому же ребятишки, отбегавшись в свои салки и прятки, ужасно нагуливают аппетит – они выносят из дома на улицу огромные бутерброды, пироги, и кулёчки с конфетами, хвастаясь своими щедрыми бабушками.
  А ландыш ничего не могла вынести; если только кусок подчерствевшего хлеба со вчерашней отцовской тарелки, слегка посыпанный сахаром. Поэтому она отходила в сторонку, и побыстрее, почти не жуя, сглатывала своё угощение.
  У неё очень серьёзные, взрослеющие глаза. Точно такие же у карликов-лилипутов, которые в цирке похваляются своим детством, веселя аплодирующую публику: хотя по опыту жизни уже выросли из той искренней радости.
  Может быть, именно за эти глазёнки ландыша любят собаки. Ну просто очень-очень, даже обожают. Если б они умели говорить, то и сами не объяснили бы своей животной тяги к этой заморенной девочке. Наверное это потому, что она заморена только снаружи – от недоедания продуктов и витаминов; а внутри у неё настоящий железистый остов любви, веры и надежды – который никогда не согнуть и ничем не сломать. Сколько бы люди ни смеялись над ней, да ни тыкали пальцем в её затрапезный, и немного сутуловатый от смущения облик – а солнечный свет, сияющий миру из её синих глаз, когда она поднимает свой добрый взор на любого проходящего человека, не иссякнет здесь на Земле, даже если сгинет в небытиё само Солнце.

  Сегодня у всех местных ребятишек сентябрьская линейка. И ландыш тоже в первый раз идёт в школу.
  Она с большим трудом вчера заснула, потому что до полуночи любовалась своим новеньким белым платьицем, висевшим на плечиках старого шифоньера. А внизу стояли розовые туфельки на маленьких каблучках, вместе с гольфами.
  Матушка встала ещё засветло, ещё не было и пяти часов. В похмельные дни они с батькой никогда не поднимались так рано; а долго похрапывали пьяненькими носами, из утробы пускающими вонючий перегар.
  Но сегодня они трезвы – и не пьют уже третью неделю. А всё случилось из-за школьного базара.
  В начале августа батька с матушкой подсобрали деньжат, и все трое собрались на рынок, за учебными покупками. Потому что никуда тут не денешься: все ребятишки, по конституции, должны быть экипированы для школы – и не дай бог никакой взрослой водочной проституции. А тем из родителей, кто нарушит закон и пропьёт детские деньги, полагается виселица: в которую входит отъём ребёнка от макушки до пяток, и лишение материнских прав путём отсечения от семьи.
  Для матушки с батькой, хоть они и крепко закладывали за свой воротник, сотворить такое с единственной дочкой было сродни смертоубийству. Пусть даже и говорится, что ребятишкам в детском доме живётся сытно и тёпленько; но само название – детдом – звучит как бом-бом-бом колокольный набат, взывающий собирать весь народ для спасения.
  Только зачем его сбирать, тот народец – когда вот они, рядом, матушка с батькой. Всего лишь и надо: прокапаться, взяться за ум, и зашить слабый рот суровыми нитками.
  В общем, поехали они на школьный базар трезвыми, добрыми. Впервые вот так, вместе: и глядя за окно автобуса, этот зелёный миленький мир им понравился – с его садами и парками, с клумбами и цветами. Ландыш, так вообще, сиятельными глазёнками на тонких ножках бегала по салону - боясь не успеть, не увидеть тех памятников да высотных домов, к которым уже давно притерпелись все остальные скучающие пассажиры.
  А школьный базар широк, светел от солнца. В нём столько необыкновенных чудес и волшебств для девчоночьего взора, что глаза разбегаются и не могут обратно собраться.
  Казалось бы, вот обыкновенная книжка – для знающего профессора кислых щей она пустенькая азбука-первоклашка. Но если её страницы откроет мальчишка, отворит словно дверцу сезам, то за ней окажутся великие приключения капитана Немо в подводных мирах, и боевые схватки отважных мушкетёров с кардинальцами, и ещё удивительные чудеса из бороды Карабаса и Хоттабыча.
  Если б было несметное богатство, то ландыш скупила бы весь школьный базар, и мааааленькую половинку конфетного, который тоже рядом раскинулся на лотках. Но матушка с батькой взяли ей книжки, фломастеры, ранец, туфельки с гольфами – и две шоколадки с конфетами.
  А напоследок – платье. Это самое важное, и ужасно желанное. Ведь девчонке очень редко доставалось что-нибудь новое, из магазина; а в основном соседи отдавали своё щедрое тряпьё, из которого выросли – часто даже немытое и неглаженое. Ландыш, конечно, благодарила от всего сердца, потому что по малолетству души ей нравились любые подарки: но цветы и узоры на тех платьицах были давно уже высушенные, как и сердца тех, кто их дарил.
  А вот это белое платьишко висело на плечиках базарного лотка, словно бабочка-капустница с бирюзовыми узорами на крыльях; и снующие мимо неё, ко всему привычные муравьи, не обращали никакого внимания на трепетную красоту.
  Только ландыш сразу же восхитилась: - Мамочка, глянь!
  Даааа, хорошо – даже замечательно для бедноватой девчонки семи лет. И цена такая ж кусачая, как паук, присосавшийся к той самой бабочке.
  Батька пошарил в карманах, переглянулся с растерянной мамкой; и вздохнув, махнул немощной рукой:
  - Ладно, берём. Теперь уже никуда не денешься. -
  Ландыш светло улыбнулась, засияла; всё же боясь, что подержав платье в руках, родители поползут на попятный. В самом деле – в первый раз на неё тратится столько нужных семейных деньжат.
  И безо всякого экивока, без ехидцы, а просто из детской искренности, наива и простоты, она тихо спросила: - Папа, а вам останется денег на водку? Вы не заболеете без неё, не умрёте? -
  Казалось, весь рынок в един миг затих. Взрослые вокруг, что слышали, смотрели на родителей с осуждением, и со смехом. Конечно, это же почти анекдот – срамота.
  Но батьке совсем не было стыдно перед этими людьми, будя их собралось бы все девять мильярдов пред ним, целая возмущённая планета, с её потопами, ураганами, и апокалипсами. Ему неимоверно больно сталось глядеть в милые синие глазёнки, которые золотыми лучами в голубой синеве кромсали его сердце на маленькие дольки, безо всякого наркоза.
  Он завыл. Он выл как разбеременевшая сука, у которой на виду утопили ненужных щенят. И вот оставшийся щенок с синими глазами каким-то чудом спасся, уцелел, спрятался под хвостом; а к нему уже тянутся всёвидящие загребущие руки – утоплю! погублю! – И нет предела тому злу.
  Отец схватил дочку в объятья, прижал к себе будто поп любимую икону; и расшвыряв по сторонам крепких мужиков из толпы, сам худенький, бросился вскачь к автобусной остановке – не отдам, ироды, хоть убейте. – А за ним, прихрамывая, неслась плачущая мать, жалостью и страданием погубленная.

  Вот с тех пор они всей семьёй и не пьют. Но платьице всё-таки взяли – матушка на следующий день вернулась на рынок, и купила ту бело-бирюзовую бабочку.
  Ландыш облечена в неё, в свою красоту – и с самого утра вертится перед зеркалом, что на большой дверце шкафа. Может быть, розовые туфельки с гольфами и не совсем подходят по цвету к этому удивительному наряду; но ей нет никакого дела до всеобщего всепланетного этикета. Это ведь первая такая замечательная одёжка по маленькой фигурке.
  Матушка с батькой тоже нарядились по случаю детского праздника – он в сером клетчатом костюме, немного великоватом для худобы, а она в зелёном распашном платье, облегающем приятную полноту.
  На улице на них дивятся соседи; а многие даже радуются за них. За то, что они сумели спасти свой загнивающий лес: вычистили его от консервных банок, пустых бутылок, и прочего мусора – дав расцвести своему любимому ландышу.
  Неизвестно – надолго ли эта радость в их душах.
  Но очень хочется верить, что навсегда.