А твоя какая воля?!

ИСТОЧНИК: https://www.youtube.com/watch?v=21opTYOyCQI

Р.Б. Игорь о келейнике Кукши Одесского
схииеродиаконе Иакове (Баране):

Отец Иаков не был, если так можно выразиться, елейным. Он не был слишком мягким. Он был достаточно суровый, но очень любящий человек. Когда он рассказывал какие-то вещи, он говорил совершенно просто. Он каким-то таким образом объяснял, часто какими-то притчами, словами, прибаутками — он мог объяснить какие-то вещи, которые были очень сложны для понимания, которые достаточно, скажем так, такому прямому пониманию не поддаются, может быть, даже (вот то, что в Евангелии сказано «внешним — в притчах»). И вот он этими притчами давал возможность пройти к какому-то очень высокому состоянию. Вот после него, после того, как ты находишься у него в келье, выходишь — и возникает какое-то очень светлое такое, радостное послевкусие. И потом оно проносится буквально целый день.

Вот был такой опыт, хочется тоже им поделиться. Он когда-то пришёл к моим родителям в гости. Что было удивительно… Он пришёл, он никого ничего не нравоучал, он единственное, посмотрел на телевизор и сказал: «Вот домовой, вот домовой…!», — в каждой комнате, где стоит телевизор. Ну и всё. И просто поговорил… После этого мой отец стал носить крестик. Он до этого его не мог никак, я его просил одевать, но ему что-то мешало, было какое-то препятствие. Вот отец Иаков просто пришёл, он с ними чего-то покушал немножко, он выпил немножко по рюмочке… он поел какую-то кашу старую, там, нашёл, значит, у них там на кухне, он везде пошёл посмотрел… И вот в этот момент что-то поменялось, вот буквально пространство поменялось. Это было совершенно удивительно.

Потом дальше. Был ещё очень интересный такой момент, когда он уже попал в мою квартиру, домой. Тоже на улице Таирова она находилась в тот момент. И у нас был кот, мы его подобрали на улице. Хороший кот был, но очень странного поведения: он то грызся, то кусался… и у него какой-то был мутный такой затуманенный взгляд. И отец Иаков, значит, как увидел этого кота, то своей палочкой (он с палочкой ходил), говорит: «Ах ты, лукавый дух!», и как-то его вот так вот [палочкой] погнал, и немножко его даже пристукнул чуть-чуть. После этого кот (жил какое-то ещё количество лет; потом мы ещё переехали в другой уже дом в Дальник) стал совершенно нормальным, он перестал делать какие-то вот эти вот вещи, которые за ним наблюдались. Явно имело место, что что-то было из этого кота вот этой палочкой, вот этим состоянием отца Иакова выгнано. Это меня реально тоже поразило.

Потом, на что ещё можно обратить внимание… Вот я вспоминаю, вот здесь вот, прямо перед храмом «Живоносный источник», как-то я иду, стоит такая достаточно большая толпа. Это были, по-моему, какие-то паломники… И, значит, там в центре стоит отец Иаков, и что-то он такое рассказывает им, говорит, что жил с Кукшей, что, вот, «монастырь», «монашеская жизнь»… И подходит к нему одна женщина, и говорит, что: «Батюшка, благословите меня развестись… У меня муж… он меня бьёт… он меня обижает… он меня не ценит… он со мной плохо обращается… я жить не могу… благословите развестись…» Отец Иаков так смотрит, у него такое детское выражение лица, такое сострадающее… и потом, в какой-то момент он смотрит таким, острым взглядом на неё, и говорит: «А чего ты мне не даёшь! Чего ты ему не даёшь!» И вот — раз — такой момент истины: «А чего ты ему не даёшь!» — и вот в этот момент она так — раз: «А какое это имеет значение?.. А что…», — ну видно, что попал. И она так стухла… как бы так вот — раз — и куда-то ушла просто в сторону. Я не знаю, как она уже этим руководствовалась, но он ей показал вот какой-то такой вот момент удивительный.

Ну и такого рода случаев было много.

Приехал мой один друг духовный из города Острог. Всё время у него какое-то колебание, он хочет то быть послушником, то монахом, то… — он не может никак решиться. Он тоже к отцу Иакову, говорит: «Батюшка… Скажите, как лучше поступить…» И он ему говорит: «Отче наш. Иже еси на Небесех. Да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…, — и в этом момент (так резко и громко), — А ТВОЯ какая воля?!», — таким вот взглядом, буквально пронзающим. Вот он показал, что есть Господь, Его просят, но человек не должен быть следствием чего-то, он должен сам выбрать: есть его ядро субъектности, есть его воля, и она, в общем-то, должна быть как-то в согласии с Божьей; нужен какой-то запрос, а не просто болтаться туда-сюда. И отец Иаков это тоже часто, и мне, наверное, многократно повторял в каких-то вариациях.

Были такие моменты, когда он встречался просто в монастыре после ранней службы, и бывало такое, что ты с ним встретишься — и потом весь день идёт совершенно иначе, чем ты запланировал. То ли куда-то поедешь к кому-то, то ли кому-то что-то нужно помочь, поддержать, то ли какие-то вот вещи, то ли просто с ним посидеть поговорить… И вот удивительно, что… вот как ты на это идёшь: понимаешь, что все какие-то житейские дела — они откладывались. И после этого дня реально что-то в жизни поправлялось. Ну я в это шёл не ради корысти… Он, кстати говоря, этот фальшак чувствовал. Если ты только на нём попробуешь где-то что-то “подъехать” (знаете, так по-одесски) — тут же: два месяца ты к нему не зайдёшь в келью точно, он тебя будет гонять постоянно. Это будет всё время. Он фальшь чувствовал просто вот вообще, на нюх. Либо ты его любишь, из глубины сердца, по-настоящему, либо никак! Либо полная предельная искренность, либо вообще ничего!

Как-то раз я был знаком с Леночкой (Ватан), которая на тележке. Тоже что-то нужно было её поддержать, я её посадил в машину, приехали мы сюда в монастырь, и тоже заходим в келью к отцу Иакову. Постучались… Он её в келью не пустил. Открыл дверь, что-то такое сказал, захлопнул… Потом открывает — и такая здоровая банка мёда летит в Лену! Как она без своих ручек, всеми своими культяшечками смогла её поймать — я просто не знаю… Как он её просто не пришиб этой банкой… И хлоп дверью — и всё! А потом она идёт такая (а у неё определённые такие дары были, она тоже какие-то вещи различала) и говорит: «А я поняла, почему это… Потому что я, когда мне пытаются помочь, я как-то вот… ну, не брала деньги, какие-то вещи… Я как-то держалась немножко гордо. И он мне показал, что, вот, надо брать! Что нечего крутить лицом». И она в нём разглядела реально своего.

Лена была честнейшим человеком. Она была без рук, без ног… Она постоянно была при храме, рисовала… Когда с ней видишься — это всегда была такая “правда жизни”, её обмануть было невозможно. И она ставила отца Иакова вполне на тот уровень, как отца Иону (Игнатенко). Она у него постоянно была в келье, она с ним общалась, была близка.

Отец Иаков, несмотря на всю свою простоту, был человек очень такого тонкого молитвенного опыта. Например, я прихожу с чётками (маленькие такие, наверное, тридцаточка), он у меня взял эти чётки, одел на руку, и их реально намаливал какое-то количество дней. Я думал, отдаст он мне их или нет… Он берёт отдаёт. И вот вернул… В них какое-то такое благословение… (хотя, вроде бы, ну вещь — и вещь…) И после этого, вот, берёшь — и как-то молитва начинает идти по-другому: что-то происходит глубже, что-то тоньше…

Потом, просто когда с ним молишься — реально открывается какое-то иное пространство. Вот: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго!»: вначале утихает ум — утихает голова; потом — начинает, как бы, что-то такое проясняться — т.е. ты, как бы, мир начинаешь видеть более чётко, более ясно; а потом — вот несколько раз были опыты, когда ум (вот как привычно у нас — из головы) сходит вот в это сердечное глубокое пространство, и ты начинаешь мир видеть — как будто изнутри через перископ, т.е. ты начинаешь его видеть совершенно иначе. И после этого начинает идти какое-то время непрестанная молитва — вот такими как бы посылами. Потом, конечно, это проходит, потому что это показано по милости. Потом ты возвращаешься в своё обычное состояние. Показано просто куда идти, и сколько времени нужно это всё нарабатывать.

Он показывал… вот когда читаешь книги, Евангелие, например, или читаешь писания святых, показывал, как там можно открывать смыслы, вот эту их глубину. Что вот когда читаешь текст… ну вот когда мы читаем Евангелие, очень трудно мирскому человеку там увидеть какое-то вообще значение, смысл… там очень многое написано рвано, перемешано… А вот когда читаешь с ним, и когда он немножко это комментировал (и Евангелие, и писания, и молитвы) — вот он учился вчитываться именно как бы и в самую суть, и выходить как бы за пределы слов, как бы за пределы текста — вот в эту глубину, и она реально распахивалась, начинала играть новыми красками просто при нём рядом. Т.е. вот это чтение — оно реально открывало просто новый мир. Вот любое… хоть берёшь «Отче наш»… И он начинает говорить, и ты приходишь к тому, что это не просто — “Отче наш” — слова, а это Папа, Который на Небе. Это не просто “Отче”, это Папа! А что такое папа дня нас? Это для нас очень что-то близкое, родное, это любящий отец… это именно — папа. Что такое, вот, “Господь наш брат”? Вот почему Он нам брат? Потому что Он рядом. И вот он это говорит, и Он оказывается реально рядом, ты просто это чувствуешь буквально, ты это проживаешь. И вот так вот постоянно. И он сам так “вгрызался”. Читаешь тексты, которые были у него, смотришь… вгрызался — буквально вот по буквам он разбирался. Огромная проработка, громадный труд. Вот как профессора бы, наверное, ковырялись. Это совершенно удивительно. И он реально понимал это духовно, вот этим духовным светом. Не буквоедски, не ментально, не как-то формально, он именно вот заходил…

И причём он видел и поэтику, и глубину. Кстати, он сам пел духовные песни, и даже сочинял. Он играл на балалайке. По крайней мере, сочинял точно что-то, наверное, да. Но то, что он пел — это были духовные, которые приняты были в то время. Он стихи тогда не пел, он мне именно читал. А что было очень удивительно и интересно… Я помню, я пришёл к нему в келью, и я до этого был на концерте Юрия Шевчука, это был, по-моему, 2012 год, и у меня как-то внутри вот играли его песни какие-то… И вдруг отец Иаков мне говорит: «А ты знаешь, а у меня в келье был Владимир Высоцкий…» Шевчук и Высоцкий — они чем-то даже похожи, у них есть что-то общее… Оба — барды (даже больше поэты), и Шевчук очень любит Высоцкого… Он говорит, что он (отец Иаков) гулял где-то по склонам, и он увидел Высоцкого, немножко полувыпившего, без носков, без обуви… как-то он сюда попал (он очень часто приезжал в Одессу, снимался на киностудии…) И он говорит, он его позвал в келью. И говорит: «я ему пел песни свои (на своей балалайке)». И Высоцкий говорит: «Я таких не слышал… Я пою социальные, гражданские, а тут — совершенно другое…». Вот он с отцом Иаковом побыл, тот его как-то обогрел, Высоцкий уехал… И потом Высоцкий как-то ночью перелез через забор (всё это происходило здесь, в монастыре) и приехал его позвать куда-то со своими друзьями, но отец Иаков сказал: «Я не поеду, потому что я же тебя днём к себе приводил… Вот ты днём приходи, тогда я с тобой поеду…». Но после этого Высоцкий уже не приходил. Но вот удивительно, что отец Иаков “считал” это вот так вот, и что вот это он рассказал — меня это, честно говоря, поразило.

Ну, таких случаев — их было уйма. Вот он как сердце читал. Не в мозгах, там, не где-то, а вот именно какую-то глубину. Вот эта вот поэтика шевчуковская, которая у меня как-то играла после вот этого концерта, как послевкусие внутри — она как-то вот распахнулась через вот эту историю. 
 
Некоторые люди говорят, что келейник отца Кукши помог ему отправиться на тот свет. У меня такая мысль, действительно, тоже была, и она крутилась [в голове], мне было, честно говоря, стыдно ему её задать. Но в какой-то момент он (с позиции такого, наверное, какого-то сердцеведения своего) сказал мне: «Ты знаешь тут старичков (отца Арсения (Гоенко), отца Никона (Сморкалова) (которые похоронены там)…? Пойди спроси у кого-нибудь из них — где та канава, в которую я его “толкнул”? Пусть скажет, где та канава?» Ну и всё на этом, в принципе. В житии Кукши, где-то в конце, там есть вот такая приписочка (на которую многие почему-то [повелись]): что вот был у него келейник, что он стучал в КГБ и всё остальное… Но отец Иаков был настолько антисоветчиком, он настолько был против всей вот этой системы… Не было этого точно!

Батюшка схиархимандрит Иоиль (архимандрит Арсений (Гоенко, 1937-2017)) — это человек тоже удивительной духовной жизни, любви. Вот даже отец Иаков про него говорил: «Арсений — великой жизни. Но скрывает», — что это не сильно, как бы, все видят. На самом деле его чада, кто к нему приходил, они знали: вот когда у батюшки исповедуешься, вот ты становишься, аналойчик, он (резко и громко): «Каешься во всех грехах?!», и ты: «Каюсь…», — и он тебе их называет сам, он про них говорит, он их описывает тебе… — и попадает реально, ну… практически вот в “десяточку” постоянно. И ты уходишь после него, как реально после духовной бани: ты вот какой-то очищенный уходишь, какой-то возникает свет, какое-то такое удивительное состояние совершенно тоже… и жизнь меняется реально, выправляется! Он много чего помогал. Когда плохо на душе — приходишь тоже, он вот этой любовью своей тоже омывает. Вот, и отец Иаков — это человек очень большой любви и большого сердца, и отец Арсений тоже — человек очень большой любви, очень большого сердца. И отец Никон (Сморкалов, в схиме — Николай, 1928-2015) — тоже. Но он построже где-то, он пожёстче, наверное, но тоже: он всегда-всегда любовь, помощь тоже, поддержка… Вот это вот удивительно… Вот они тут все рядом находятся у нас… они реально… ну просто держат, и держали по жизни, в какие-то трудные моменты, и трудные времена, и какие-то обстоятельства…

К батюшке Арсению я приходил — исповедовался постоянно. Иногда, когда он болел, и в келью пускал — можно было зайти. Но ближе, конечно, это был отец Иаков. Слово “духовник” не было нигде названо официально, “духовник” или “духовное чадо” — как-то, вот, не было произнесено… А отец Иаков — я не скажу, что это духовник, это что-то уже бОльшее намного, это уже такое…

Про брата батюшки Арсения (Иоиля) — архимандрита Виталия — (я уже в монастырь пришёл после него), говорили, что человек очень такой тоже молитвенно сильный и очень такой суровый. Что он даже, когда ему что-то не подходило, он, там, мог прийти и взять топор — всадить в стол, и достаточно жёстко вот так разговаривать. Но это опять же то, что я слышал со слов [других]. Что он был такой — большой, сильный… И то, что отец Арсений его очень и очень любил, и уважал, и близким он был до последнего. Он постоянно, каждое воскресенье у него на могилке стоял столик, и он постоянно там служил панихиды, и поминал всех, кто здесь на кладбище. И уже когда отец Иаков упокоился — он поминал его и его родителей; он постоянно: «Схииродиакона Иакова, Григория, Екатерины…», и всех, вот, кто здесь лежит, кого он знал, кого он любил, и своих прихожан… — он постоянно, вот у него это состояние. И архимандрита Виталия, конечно, своего брата.

И отец Арсений в какие-то моменты говорил: «Иди к отцу Ионе!», — отправлял. Или к отцу Никону отправлял тоже с какими-то вопросами. И то же самое — отец Иаков. Он говорил: «Я не духовник. Я схимник, но не духовник. Я мёл улицу, шлангу таскал… я простой человек. Поэтому — иди к Никону, иди к Ионе, иди к Арсению…» Он вокруг себя вообще никакую паству не собирал, но люди к нему просто магнитились, причём люди очень разные: я там видел и художников, и предпринимателей, и каких-то полубездомных… да вообще кто угодно  там мог быть. Самые-самые разные, и очень богатые, и очень бедные, и очень “средние”…

Был у меня ещё такой опыт, что я приехал сюда тоже с моим другом — священником из города Острог, отцом Виктором. Отец Виктор — он такой, как на Западной Украине: они немножко такие… очень чистоплотные, у них такая особая эстетика. И я его завёл в келью… У отца Иакова было… ну как у отца Иакова: утренняя еда, вчерашняя еда, что-то стоит, где-то паутина в углу… И мне как-то вначале немножко было даже неудобно, что я отца Виктора (он такой — чёткий, такой весь очень аккуратный) — и вот мы, значит, туда… А потом мы выходим, тот говорит: «А ты видел, что у него нет запаха?..» Вот знаете, вот как у стариков бывает запах? Вот у отца Иакова такого запаха не было. У него было совсем другое что-то, у него был какой-то своеобразный, я бы сказал, даже аромат. Он даже немножко остался в его вещах.