Рукопись, приобретенная в Париже - 4

… Лавровые венки моих успехов на поприще прелюбодеяния имели оборотную сторону. Несколько молокососов и забияк из зависти  вознамерились проучить меня. Последовали вызовы на дуэль, но я быстро поставил завистников на место, выиграв все поединки коронным ударом в мягкие ткани моих соперников. Вскоре даже записные matones (драчуны – А.А.) стали обходить <меня стороной.>
Однако затем против меня ополчились многочисленные родственники обесчещенных девушек и женщин, и в схватках мне приходилось наносить им довольно серьезные увечья, чтобы умерить пыл тех, кто осмеливался бросить мне <перчатку>. Как правило, моя шпага поражала их в бедро или колено, что лишало их возможности вызывать меня на повторный поединок. Каюсь, в паре случаев мне пришлось заколоть слишком ретивых блюстителей чести, поскольку в противном случае покойником становился бы я сам …
<лакуна – текст разобрать не удалось>
… Дело дошло до того, что несколько обесчещенных мною девиц с маниакальным упорством принялись преследовать меня. С тремя такими, если память мне не изменяет, переодевшимися в мужское платье, я был вынужден скрестить шпагу. Двух я довел до истерики, вдоволь поиздевавшись над их фехтовальным искусством и пинками прогнав с мест поединков. Третья, необычайно шустрая девчонка, поймала меня на небрежном выпаде, когда я, потеряв идеальную стойку дистрезы Каррансы-Нарваэса (термин испанской школы фехтования – А.А.), допустил стремительную контратаку. Пытаясь отступить на безопасное расстояние, я потерял равновесие, подставил незащищенный бок, но моя соперница, вместо того, чтобы нанести смертельный удар, вдруг остановилась, бросила шпагу и разрыдалась. Испытав сильнейшее потрясение, я  целый месяц не прикасался ни к женщинам, ни к вину…
<лакуна – текст разобрать не удалось>
… Три года спустя в одной из таверн Вальядолида ко мне подсел немолодой идальго по имени Кристобаль де Морено, родом, кажется, из Кадиса. Это был седоватый, невысокий, с бородкой клинышком, аккуратно подстриженными, завитыми усами и носом с горбинкой, внешне неброско одетый, но ладно скроенный кабальеро, при ходьбе всегда опиравшийся на массивный  посох. На голове у него, как ни странно, красовалась черная кордовская шляпа, какую обычно носят сборщики оливок, увенчанная, однако, длиннющим черным пером. Высоким белым сапогам из тонкой кожи, бывшим тогда в моде, он предпочитал черные бархатные туфли с серебряными пряжками. Его темный плащ скрывал безупречно сидящие на нем далеко не дешевые  венецианские шелковые камзолы алого, оранжевого, темно-синего или зеленого цветов. И это несмотря на «Статьи о преобразованиях», коими наш добрый король сеньор дон Фелипе строго-настрого запретил кавалерам носить дорогие цветные наряды из шелка и парчи! Да и перевязь моего знакомца, расшитая золотом и серебром, свидетельствовала о вызывающем нарушении королевских установлений, как, впрочем, и о достатке, в котором, вероятно, жил скромный, на первый взгляд, дон Крист<обаль>.
Глаза его немного косили, вспыхивая зеленым огнем при перемене настроения, причем одна бровь была вздернута кверху, точно он всё время чему-то удивлялся. Выражение его смуглого лица часто ставило меня в тупик: я превосходно видел, что он улыбается, или смеется, но мне почему-то чудилось, что на самом деле он хмурится. Когда он говорил серьезно, я каким-то внутренним зрением замечал почти неуловимую усмешку, кривившую его тонкие губы. Взгляд горящих глаз дона Кристобаля буравил  вас подобно сверлу мастера-каменщика. Чем он занимался, я так и не понял (кажется, он похвалялся, что владеет плантациями в Новом свете), но дублоны у него в кошеле никогда не переводились.
<лакуна – текст разобрать не удалось>
Дон Кристобаль как-то сразу расположил меня к себе, проявив почти отеческую заботу о моей персоне и об источниках моего существования, которые к тому времени практически иссякли. Я проникся к нему доверием настолько, что обсуждал с ним как положение моих дел на любовном фронте, так и состояние моих финансов, бывшее, повторюсь, в то время более чем плачевным из-за неумеренных трат на женщин, наряды и пирушки.
Когда я показал ему список моих побед, число которых приближалось к девяти десяткам, он искренне удивился и принес мне восторженные поздравления в связи с моим «admirable» (изумительным – А.А.), как он выразился, достижением. Затем, прилично накачав меня мансанильей (крепленым вином – А.А.), привезенной им, по его словам, из Санлукара, дон Кристобаль как бы в шутку заметил:
- Мне кажется, дорогой дон Мигель, что сотня – не ваше призвание. Открою вам <секрет>: я на днях читал копию анонимной записки, поданной на имя Его Величества. Так там приводились имена 143 замужних придворных дам, ведущих «неправедный» образ жизни. При этом среди тех, с кем они грешат, ваше имя упоминается в записке гораздо чаще всех других, вместе взятых. Не сомневаюсь, что оставшиеся без вашего внимания грешницы просто жаждут отдаться вам в ближайшие месяцы.
Дон Кристобаль сделал паузу, а затем задумчиво произнес:
- Вот тысяча – это рубеж, который вам действительно по плечу... э-э-э, я хотел сказать, по чреслам!
Сказав так, он зловеще рассмеялся:
– Однако бьюсь об заклад, что добраться до такого рубежа вам не удастся.
- А каков заклад? – спросил я, отхлебнув глоток отменной светло-соломенной мансанильи.
- Тысяча дублонов, - мгновенно ответил дон Кристобаль, - не считая текущих расходов, которые я готов покрывать. Разумным сроком для совершения такого рода подвига может быть одно десятилетие.
- Дублон за женщину, - протянул я, - да вы скупец, дон Кристобаль. Хорошая лошадь, вы же знаете, стоит не меньше тридцати пяти.      
- Хорошо, ставлю тридцать пять тысяч двойных эскудо. Согласны?
- Не люблю торопиться, дон <Кристобаль>. В том смысле, что за десять лет я могу и не управиться. Вот если за пятнадцать…
- Ну, хорошо, будь по-вашему.
«Что-то подозрительно легко он соглашается», - пронеслось в моей пьяной голове.
- А как вы узнаете, добился ли я своего, или потерпел фиаско? – прошептал я, наклонившись к уху собеседника. Он вновь зловеще усмехнулся:
- Это мое дело, дорогой дон Мигель. К тому же я уверен в присущей вам глубокой порядочности. Она не позволит вам превращать поражения в победы.
«Если его дело – значит оно нечисто», - резонно сообразил я, но вслух сказал:
- Итак, если в течение 15 лет число моих подвигов вырастит до тысячи, вы, дон Кристобаль, выплачиваете мне 35 тысяч дублонов. А если нет?
Мой собеседник сверкнул глазами и произнес:
- Вы будете служить мне до конца своих, или моих дней в качестве… ну, скажем, управляющего гасиендами (имениями – А.А.), принадлежащими мне в Вест-Индии. С приличным, между прочим, жалованьем (ну, скажем, в 250 золотых эскудо в год), в окружении страстных креолок и туземных женщин, в выгодную сторону отличающихся от здешних кукол-дворянок, скуповатых горожанок, вороватых цыганок, простоватых селянок (дон Кристобаль иногда сорил рифмами) и прочих хамоватых деревенских дур. Только не спрашивайте меня, любезный дон Мигель, зачем всё это мне нужно. Считайте это моей прихотью!
- Вы говорите серьезно? – недоверчиво спросил я с пьяной <усмешкой>.
- Вполне.
Как в мою нетрезвую голову пришла та странная мысль, которую я тут же не вполне связно изложил, не могу понять до сих пор.
 - Тогда, - выпалил я, - предлагаю дополнительное условие: если тысяча окажется недостижимой, но сама королева донья Исабель ответит мне взаимностью, мы играем вничью – как в шахматах... Вы остаетесь при своих деньгах, а я не попадаю к вам на службу.
Дон Кристобаль изобразил на лице подобие улыбки, хотя мне показалось, что брови его изогнулись, а глаза загорелись недобрым огнем. Он покачал головой, испытующе поглядев на меня.
- Maldito sea! (Черт возьми! - A.A.) Не знаю, что и сказать, милейший дон Мигель. Добраться до королевы Испании порой труднее, чем отыскать «великий эликсир» (философский камень – А.А). Неужели вам так хочется сломать себе шею в самом расцвете лет?.. Впрочем, вы, должно быть, слышали андалусийскую поговорку Olivo y aceituno es todo uno («Что олива, что маслина – всё равно и всё едино» - A.A.)? Мне жаль вас, но я готов и в этом пойти навстречу. Так по рукам?
- По рукам! - в пьяном азарте воскликнул я, еще не понимая, на что обрекаю себя.
Дон Кристобаль быстро и больно сжал мне руку, отпустил ее и затараторил:
- Я человек дела. Сейчас мы не мешкая, по установленной форме, составим цивильный контракт (в трех экземплярах, разумеется), подпишем его, надлежащим образом запечатаем, отнесем в контору сеньора Рамиреса, уважаемого здесь всеми и вполне благонадежного эскрибано (нотариуса – А.А.), регистрировавшего и не такие договоры... Ваш фамильный перстень, он, как вижу, при вас?..»

 - На сегодня всё! - неожиданно резко прервал свое повествование «дон Хуан», - Хотите услышать финал печальной истории, приходите через неделю… Да, и не забудьте явиться в обществе сеньориты botella de vino de xerez sin abrir! (непочатой бутыли хереса – А.А.). При этих словах он дико захохотал и демонстративно отвернулся от меня...