Пациент номер 13

Всеволод Ильич Вознесенский посмотрел на позолоченные командирские часы неприязненно, чуть ли не враждебно. Хоть это был подарок дедушки по случаю окончания университета, но сейчас, особенно по четвергам ближе к шести часам вечера они нагоняли на него немыслимую тоску. Вот уже на протяжении двух лет у Всеволода Ильича, примерно около шести часов вечера каждого четверга начинали бегать мурашки по заметно поредевшему затылку. Будто огромное полчище жадных муравьёв сновали в поисках всякого рода сора, безуспешно пытаясь проникнуть в измученное сознание и стремясь очистить его от надоевших мыслей, от ненужных оков.

Дело в том, что два года назад в клинику где практиковал Вознесенский поступил весьма занятный старикашка, работать с которым было сложно до омерзения. Даже внешность старика была неприятной, не говоря уж о навязчивых идеях в плену которых тот жил долгие годы. Если говорить прямо, старик был похож на старую изрядно потрёпанную гиену, его маленькие колючие глазки злобно смотрели из под клочковатых желто-медных бровей, маленький нос был подобен кнопке и неудержимо двигался туда-сюда, будто старик вечно вынюхивал чего-то. При разговоре изо рта Платона Егоровича шел мелкий, вернее сказать побрызгивающий дождик с ужасным ароматом перегноя.

Да и собеседник из пациента номер тринадцать был так себе, давно уверовав в то, что все люди – нелюди, он постоянно мучился от одного и того же вопроса «Отчего же люди такие жестокие, почему они сеют жестокость повсюду, поливая её болью и отчаянием». Этот доморощенный постулат настолько крепко засел в мозгу Платона Егоровича, что ни один из приёмов психотерапевтического внушения, применённых Вознесенским за два с лишним года терапии не смог сдвинуть его ни на сантиметр. Злость, ярость и обида на весь род людской довели пациента до язвы желудка, а врача до ощущения тотальной беспомощности и чувствования бегающих по затылку муравьёв.
Очередной четверг подходит к концу, минутная стрелка неуклонно бежит к шести часам и Вознесенский в тягостном ожидании новой баталии, в которой на сей раз он надеется одержать уверенную победу, сидит в своём кабинете рассматривая старую черно-белую фотографию. Приободрённый неожиданной находкой, он то и дело встаёт и вальяжно прохаживаться по кабинету. Сегодня как никогда он чрезвычайно доволен собой.

Пару дней назад возвращаясь домой после встречи выпускников медицинской академии он вспомнил об одной старой фотографии, ещё студенческих времён, и решил поэкспериментировать. Он был почти уверен, что намеченный план сработает и уж теперь наверняка пациент под номером тринадцать поймёт, что жестокость, которую он видит в людях не более чем проекция его подсознания.
Хотелось бы сказать, что он был воодушевлён предстоящим сеансом, но заклятый пациент был настолько неприятным субъектом, что кажется никакая искра оптимизма не смогла бы разжечь желание встречи с подобным человеком.

Но вот дверь подёрнулась, подалась вперёд и с мелодичным скрипом открылась. На пороге показался измождённый, уставший от жизни человек. Медсестра стоявшая за ним ласковым, почти умоляющим голосом приглашала его войти, но Платон Егорович колебался. Мгновение спустя старик злобно глянув на медсестру и что-то прошипев себе под нос, переступил порог кабинета. Вышло это наигранно, даже картинно, можно было подумать, что человек сошел с твердой поверхности на что-то неустойчивое, нависшее над обрывом. Сделав пару шаркающих шагов он уселся на самый краешек стула, как делал это постоянно. В первую же встречу с ним, Всеволод Ильич поразился старческой гибкости и умению сохранять баланс.

Платон Егорович, как и многие пациенты с неустойчивой психикой не переносил долгих взглядов, и страшно нервничал когда чувствовал такой взгляд на себе.
Эту странность Вознесенский обнаружил ещё в первую их встречу. Поэтому он старался смотреть на Егорыча украдкой, придавая взгляду подобие мимолётности.
Сейчас ему хватило полувзгляда, для того чтобы понять – номер тринадцать сегодня не в духе.

«Чем яростнее схватка, тем слаще победа», – мысленно ободрял себя Вознесенский, предчувствуя своё неминуемое поражение.
Задав несколько стандартных вопросов и получив брызжущие слюной и желчью ответы, Всеволод Ильич пошел ва-банк выложив на зелёный бархат стола черно-белую карточку.

На снимке крупным планом была выхвачена площадка между лестничными пролетами. На площадке спиной к фотографу стояла женщина в шляпке с небольшими полями и в летнем плаще темного цвета. Она опиралась на бетонную балюстраду. Чуть поодаль от неё не то шёл, не то стоял в задумчивости, мужчина в светлом плаще и темной шляпе.

Фотография была неоднозначной. Ни с первого взгляда, ни при детальном рассмотрении нельзя было точно сказать знакомы ли люди запечатлённые на ней. Вознесенский выбрал эту карточку для сегодняшнего психотерапевтического сеанса неслучайно. Он знал, что её неоднозначность обязательно проявит маниакальную сторону личности пациента.
Но сегодня был крайне необычный вечер, чьи плоды оказались весьма неожиданными.

- Вы говорите мир жесток... Ну что ж... Посмотрите тогда вот на эту фотографию. Что вы видите?

Платон Егорович покосился на фотографию, но брать её не стал. Лишь на долю секунды его дрожащая костлявая рука с изуродованными артритом пальцами дернулась к карточки, но тут же словно магнитом притянулась к влажным серым губам. Губы вытянулись в трубочку очертив провалы щетинистых щёк, и издав не то свист не то шипение старик грозно зыркнул на врача.

- Ну как что, вот смотрите женщина убитая горем, а мужчине это абсолютно безразлично он даже злится на неё.

Вон-вон, присмотритесь, какое гаденькое выражение лица у шляпного щёголя. По всему видно, что скорее всего в произошедшей трагедии, которая сломала жизнь этой дуре, виновен он. И вина эта ему абсолютно до одного места. Стервец, ах какой же стервец!

Старик раскачиваясь заламывал руки, корявыми пальцами усиленно тёр клочковатые брови, будто пытаясь избавиться от назойливых мыслей. Были секунды, когда Вознесенскому казалось, что несчастный вот-вот упадёт со стула, ведь он до сих пор сидел на самом крашке.

- Любопытно! - Вознесенский поднёс палец к губам изображая задумчивость, - Что ж, а я ведь могу опровергнуть вашу гипотезу, – почти торжественно произнес врач.

- Мою гипотезу?!! – всполошился старик, ставший похожем на петуха, задремавшего на крыше и внезапно разбуженного. – Это факт, только слепой безумец не сможет его увидеть, – почти обижено завопил он.

- А мне факты не нужны, вся эта сцена разворачивалась на моих глазах. Я автор фотографии, и могу вам сказать доподлинно, что там происходило.

Всеволод Ильич был сама строгость и решительность. Он призвал на помощь всю холодность и отчужденность, рассчитывая этим образумить неугомонного пациента.
По наступившей в комнате тишине было видно, что приём удался.

Чистый оверхенд, мысленно радовался психиатр-боксёр. Я вытрясу всю дурь из этой сморщенной груши. Добивать, скорее добивать, пока не ушёл в глухую оборону.
Заходясь в спортивном азарте, Всеволод Ильич продолжил рассказ ещё более пылко.

– Я сделал эту фотографию когда был студентом медицинской академии. Помню шел май, цвела сирень и совсем не хотелось заниматься. Кое-как досидев до конца лекций я отправился к реке, поснимать чаек. В городе, где я родился одна из самых больших лестниц находилась около академии. Лестница состояла из шестисот ступенек и двух смотровых площадок. Только по ней от нашей академии можно было выйти к реке.
Я спускался не торопясь любуясь видом, дыша свежим речным воздухом. Как вдруг увидел Софью Алексеевну. Мою тайно обожаемую преподавательницу физиологии, она стояла на второй площадке.

Это странно, ей на тот момент было около шестидесяти лет, но что-то в ней вызывало во мне воистину священный трепет. Для нее время проявило невиданную щедрость, несмотря на почтенный возраст Софья Алексеевна была недурна собой, но дело даже не во внешней привлекательности, это видите ли… м-м-м не могу выразить. Я до сих пор помню запах исходивший от неё. Знаете, она совсем не пользовалась духами, от нее всегда пахло свежей накрахмаленной блузкой и Барбарисом, леденцами такими, восхитительное сочетание.

- Будете леденец? Жить без них не могу. - Всеволод Ильич открыл маленькую жестяную коробочку с красными шариками. По кабинету тотчас разнёсся кисло-сладкий запах Барбариса. Не дожидаясь ответа он продолжил:

- Так вот она стояла там почти не шевелясь, я сделал серию фотографий, на одну из которых попал проходивший мимо мужчина. Я решил тогда что подожду, когда она пойдёт дальше, а уж потом сам буду спускаться. Понимаете ли, я чувствовал рядом с ней некую скованность, неловкость. А она всё стояла там и стояла, я видел как уже и мужчина, попавший в объектив спустился, она же не двинулась с места. Охваченный беспокойством я подошёл к ней.

Я не знал, что Софья Алексеевна страдала астмой, и в мае почти ежедневно совершала прогулки к реке. А в тот день, как оказалось у нее был приступ. В тщетной попытке отдышаться, она вот уже полчаса стояла на этой площадке боясь пошевелиться.

Мы разговорились. Спустя некоторое время дыхание её нормализовалось, мы одолели злосчастную лестницу, неспешно прошлись по набережной. В тот день я впервые проводил её домой. Ах какая чудесная была женщина, умнейший и добрейший человек. Если бы ей было хотя бы сорок…

Довольно давно Всеволод Ильич начал ощущать, что его жизни не хватает яркости, сочных красок и радужных моментов. Теперь, когда он смотрел на горизонт, он частенько не мог различить где заканчивается небо и начинается земля, он просто перестал видеть разницу. Для него серый асфальт давно уже стал отражением серого неба и наоборот, такое же серое небо сливалось с асфальтом.

Примирившись с серостью бытия он больше не пытался различать оттенки. Чёрно-белая реальность его вполне устраивала.

Начинало смеркаться, Вознесенский потянулся к настольной лампе желая включить свет. Взгляд его скользнул в глубь кабинета и замер в приятном удивлении.
Кабинет заливало щедрое вечернее солнце. Жёлтые с красноватым оттенком лучи заходящего солнца добрались до каждого укромного уголка в помещении. Но, что ещё более важно, сейчас солнечные лучи освещали не только комнату, они пробрались, кажется в потаённые уголки увядающей души.
Лет десять он занимал кабинет, в который бесчисленное количество раз успело заглянуть заходящее солнце. И только сейчас увидев это, он смог оценить всю красоту момента.

Ветреная погода превратила поток багряных лучей в хаос. Они то бриллиантами рассыпались в фацетной кромке зеркала, то застревали в хрустальном кубке - премия за вклад в психотерапевтические исследования, расходясь радужными искрами.

Завороженно, совсем как в детстве, он смотрел на огненно-красный шпон двери, на ярко светящийся глаз дверной ручки, на то, как свет преломляясь падает и утопает в длинном, толстом ворсе ковра.

В теле появилась странная легкость, а голова подкруживалась, словно от порции лёгкого алкоголя.

- Ну почему сейчас, почему именно сегодня в обществе этого мерзкого старикашки я ощутил всё это? - мысленно задавал себе вопрос Вознесенский.

На зелёном бархате стола всё ещё лежала фотокарточка.

- Конечно же, - продолжал разговаривать сам с собой Всеволод Ильич. - Карточка! Кто бы мог подумать, что чёрно-белый снимок может вернуть жизни краски.

- Хотя кого я обманываю, фотография здесь не причем.

- Это воспоминания, сладкие и томительные воспоминания о ней, о Софье Алексеевне.

Запретные воспоминания кружили голову, туманили взгляд заставляя учащенно биться изношенное сердце.

- Боже правый, как я мучился тогда, как осуждал себя за эту любовь. Шутка ли, любить шестидесятилетнею бабушку. И того не понимал, что любовь эта не была плотской. А ведь как старался забыть, схоронить подальше все чувства и воспоминания. И для чего, для того чтобы спустя сорок лет, когда сам состарился, утонуть в них с головой.

- Ну и ладно, ну и пусть! Ведь как хорошо сейчас, удивительно хорошо. - От этого, - он украдкой взглянул на Платона Егоровича, который продолжая раскачиваться на стуле впал в злобное забытье, - всё равно сегодня уже ничего не добиться.

Словно в дрёму, погрузился Всеволод Ильич в запретные и манящие воспоминания.

В тёмном кабинете неподвижно сидели два старика, поглощенные интимными и такими разными химерами.

Сидели они долго, до того самого момента, пока вахтёр не зазвенел ключами.

© Мария Ефремова-Костерина