глава Марсианин, или бунт на барже с цивилизацией

   Дворец профсоюзов гудел как трансформаторный улей. Добела раскалённый дневной свет плескался через стеклянную стену фасада в переполненное коллективами фойе. Людская масса шевелилась как "живая химка" в гашишнице у травокура. За сдвинутыми вместе столами сотрудники "1100 отдела торговли" мастерили цветную бумажную флору, оклеивая пошинкованной морщеной бумагой ветки кустарника. Тут же топтались педагоги трёх поколений, трудясь над оформлением плакатов, афиш и стенгазет. Танцгруппа из Дома творчества молодёжи репетировала "Яблочко". Кто-то, заткнув уши, ходил взад-вперёд, разучивая втупления и речи, кто-то малевал на полу транспарант, кем-то громко распоряжались. В актовом зале шло стихийное заседание оргактива, то и дело прерываемое галдежом носящегося по этажам пришкольного лагеря. От бесхозной детворы рябило в глазах, в общем гуле раздавались непрекращающиеся "кто не спрятался, я не виноват", "сорок один, ем один" и "что гогочешь, сена хочешь". В коридорах отрабатывали построения в линейку и акробатические этюды, на лестничных площадках музицировали. Люди приходили и уходили, хлопали двери, на столике вахтёра трезвонил телефон. В левом крыле гардероба к услугам участников подготовительных работ была организована газировщица в белом переднике. Перед ней покоилась рогатая открывашка с деревянной ручкой, для бутылок, соединённая с прилавком лохматой бечевой. В охладителе бурлила берёзовая вода, предлагались к продаже трубочки из теста с фаршированным рыбой канальцем, сосиски в тесте и порубленные надвое окатыши кунцевских булочек с ломтями сыров, солёной кетой и паштетами — вклад в общее дело Треста столовых. В штабе праздника были задействованы одновременно тысячи человек, включая многочисленный актив, а волонтёры всё прибывали. Нехватка помещений душила, и предусмотрительная гардеробщица ещё не захваченной правой секции вешалок уже снимала с крючков номерки, спасая их от расхищения на сувениры.
   Прибывающих встречала инициативная девушка-организатор, студентка на вид. Перехватив очередную делегацию весело ввалившихся помощников, девушка громко спросила:
   - Здравствуйте! Кто вы у нас, товарищи?
   - Арт-еженедельник "Красная бровь", - перекрывая шумовой фон, ответил за всех красавец-цыган с обесцвеченной шевелюрой, обнимавший за плечи двух экстравагантных журналисток с золотыми индусскими колечками в ноздрях.
   Отпечатанные списки залистались вперёд, потом назад, снова вперёд. В это время с левой лестницы в фойе скатилась лавина ребятишек, сплочённая единой предпраздничной вольницей. Это был чисто мужской клуб, его ядро составлял детский хор мальчиков. В их толпе также мелькали упитанный геликонист, по пути издававший на своём инструменте локомотивные гудки, и великовозрастный стажёр Жорик со своим  управдомом Санькой Солнцевым, который был младше всех. С гвалтом пронесясь по фойе, банда взметнулась по противоположной лестнице на второй этаж, под потолком с рюмочным звоном звякнула большая вестибюльная люстра, и командный забег возвратился пополненный танцором аргентинского танго в элегантном костюмчике с гангстерским отливом.
   - Так! - окрикнула активистка ватагу. - А ну хватит бегать!
   От её окрика от оравы сразу отвалились Санька с Жориком и остановились.
   - Вы двое, быстро ко мне! Кто такие? Жилищный трест... - организатор заглянула в списки. - А-а, надувные шары? Ну так марш по местам, чего носитесь. Нам уже гирлянды вязать пора, а у вас ещё ничего не готово. Сами дойдёте, или проводить.
   - Мы сто — маленькие? - возразил Санька, выставив ладошку. - Не заблудимса.
   И Жорик рванул ручку одного из входов в главный зрительный зал.
   За дверьми слух сразу обуяла звукоизоляция. Большой зал был полутёмен и тих. Только изредка заглянет в дверь чья-нибудь голова с вопросом "Афанасьевна не у вас?" и тут же исчезнет. Жэковцы занимали освещённую сцену. Посредине стояли мешки ещё неизрасходованных шариков, а пол вокруг усеян уже пожухшими полуспущенными.
   - Из тридцати два браку, я считаю это нормально для "наших", - комментировал слесарь Наливайко такое положение дел. - Китайских, наверно, один нормальный на мешок бы было.
   У края оркестровой пропасти были расставлены журнальные столики. На них, по-паровозному пыхтя, молотили шаронадуватели — механические гибриды, выведенные от скрещивания швейной машинки "Зингер" с самогонным аппаратом и как мандаринами осыпанные резиновыми грушами цвета "цитрус". Концентратором для надутых шариков служила музыкантская яма. Когда у кого-нибудь со штуцера срывался перенакаченный шар, реактивно пролетая над сценой, за ним с басовитым лаем дураковато гонялся пёс Ляля.
   Поначалу работы велись с запозданием из-за больших интервалов, в которых конструкция устройств отнимала у домоуправленческого звена массу внимания. Патефонные ручки, чьим вращением порождались пульсации воздуха в блестящих трубках, компактные вентильки, минутные стрелки дрожащих манометров, резиновые груши-ресиверы, не в лад сдавливавшиеся и разжимавшиеся, будоражили техническое восприятие всего разновозрастного жэковского коллектива. Тем не менее к часу дня накопитель постепенно наполнился доверху, и над ним выросла бахчевая горка. Осыпаясь с неё, арбузные шары катились в боковые проходы зала и ряды зрительских кресел. Цветная груда заманчиво лоснилась, хотелось с разбегу сигануть в её полупрозрачную упругую толщу.
   И тогда Кузьмич с Федотычем под предводительством старшего рабочего сцены в стенах дворца известного как Серёгыч, но за которым при Наливайко временно закрепилось прозвание "Квазимода", тихонько исчезли. Тычась меж них в стремлении утвердиться среди людей на равных, с ними увязался Ляля. И вскоре оркестровый трюм оживился говором, доносившимся из-под сыпучего груза воздушных шариков.
   - За дона Педро! - торжественно раздавалось внизу, и короткая пауза затаивала дыхание.
   - Дай лапу, - слышалось сразу за ней. - Ну дай. Да-ай. Лапу дай!..
   - Квазимода, ну с чего бы он тебе её давал, сам подумай! - говорил голос Кузьмича. - Он тебя первый раз видит. Кто ты для него сейчас? Пень с горы? А вот ты ему налей сначала. Правда, Мальчик? Ну давай, как говорила баба Галя — кто пил вчера, тот пьёт сегодня...
   Жорик толкнул в бок наяривавшего на шаронадувателе Саньку и, посмеиваясь кивнув в сторону разговора, призвал послушать.
   - ...ну теперь видишь? Э, Квазимода! Квазимо-о-ода... Не видишь, тебе лапу дают!
   - Раньше надо было давать.
   - Не обижай Мальчика, пожми. Что, ты его не уважаешь? - и, пихнув Серёгыча расперчёным глаголом, Наливайко тотчас смягчился. - Во-о. Давай теперь за... о — понимание!
   Малыш немедленно покинул сцену, заинтересованный событиями под ней.
   В сценический подпол отлого сводил крутой поворот с шершавыми стенами в "жидких" обоях. Перегоревшие лампочки таинственно указывали путь. Внезапным прыжком из-за стены Санька скакнул с тигриным рёвом, обнажив в оскале молочные зубы, а скрюченными пальчиками имитируя когтистые лапы полосатого. И внезапно застукал пролетариат за введением пса в Мужикань, гиперборейский Китеж-град с вино-водочными Красными вратами. В гроте, разгребённом в воздушных дынях и арбузах, отъявленные пролетарии наставнически отслеживали , как бестолковый Ляля, доверчиво принимая крещение, лакает с ладони Наливайко красное вино. Надо полагать, пёс наивно рассчитывал, что подобный путь наикратчайший к хомо сапиенсу. Акт помазания в мужицкое царство освещала единственная горевшая лампочка.
   Малыш нахмурился, сердито закладывая руки за спину.
   - Так-так-тааак, - грозно подошёл он царепетровским шагом, распинывая невесомые шары, устилавшие пол толстым слоем, - и на сто зе это похозе!
   Квазимода Серёгыч почуя неладное подался назад и, пятясь спиной, растворился в набитой шариками яме. Кузмич тоже, вжав голову в плечи, будто над ней занеслась манёвренная десница, раздающая подзатыльники, шмыгнул мимо шефа, шкодливо лыбясь. И только пёс был задержан.
   - Всо! Ты мне больсе ни друг! - первым долгом заявил домоуправ, вслед за чем укоры приняли более внушительный характер.
   Помазанник виновато опустил голову, робко взглянул на друга из-под надбровий, моргнул и уставился в пол.
   - Не понимаис, тебе зе нельзя! - грозил у собачьего носа пальчик младенца. - Ты зе собака, а они дядьки! Будес исо?
   Вместо ответа четвероногий ткнулся мордой мальчишке в лицо, попав по носу, и потащился восвояси, пристыженно преклонив уши. 
   Санька утёр нос. В этот момент зыбучая осыпь шаров рядом с ним  зашевелилась, вздулась и наружу выглянул заваленный дворник Федотыч. Он сидел на полу с растерянным видом аквалангиста, очнувшегося в полном снаряжении в лесной глуши.
   - Где я? - спросонья спросил он. - Где я нахожусь? - и тут увидел своего маленького начальника.
   - Цо, солныско ясное, наклюкалса? - посочувствовал управдом.
   - Так ыть... - дворник сделал попытку подняться, но в результате увяз сильнее, - для того и работаем.
   Тем временем вернувшегося на сцену Лялю негромко окликнули из кулис. Из декораций поманило тулово зелёной бутыли и шёпот Кузьмича:
   - Мальчик, иди, нам по глотку ещё осталось.
   Но барбос понуро помотал головой и проплёлся мимо.
   В этот день Пётр Кузьмич оставил Дворец профсоюзов находясь в том состоянии, когда в лягушках уверенно чудятся царевны. Хлопнув стеклянной дверью учреждения, он взял следующий курс: сначала, как выходишь, так и пошёл, пошёл, пошёл прямо, по инерции. Потом сразу занос на зюйд-вест, потом чуть вправо, далее два плетёных шага в разнообразном направлении, наконец немного назад... ещё... ещё... и спина опёрлась о стену рядом с дверью, откуда вышел. Кузьмич сунул руки в карманы брюк, пережидая жестокий шторм и собираясь с силами. Чему-то улыбнулся глядя в никуда и столь же непредвиденно улыбку с лица согнал. Опять качнулся вперёд, отрываясь от стены и повторил попытку покорить пролегающий к дому маршрут. На сей раз равновесие было поймано, и путь домой потянулся по извилистой синусоиде с пиками, отстоящими далеко по обеим сторонам прямого, как ось симметрии, тротуара. Координацию движений при этом пришлось целиком вверить автономным двигательным центрам, ответственным за аварийное шевеление конечностями.
   За Кузьмичом из здания вышли Санька с Лялей. Жорик, обрадованный окончанию практики, убежал на час раньше, благодарно целуя зачётку. Пьяного Федотыча не смогли добудиться и до вечера передали на поруки квазимоды Серёгыча, всем миром спрятав тело за киноэкраном.
   - Ну ты-ы!.. Ну хватит больсе!.. Ну цо пристал!.. - заслонялся Санька от ребячливых домогательств четвероногого товарища, вытирая плечом то лизнутое ухо, то нос, то глаз, то щёку.
   Хмель дебоширил в собачьей голове. Мир искрился. Грудную клетку распирала любовь высокого давления. От переизбытка чувств псу хотелось взапрыгивать передними лапами на грудь прохожим, шепча "Люди!.. Родные мои!.. Собратья...", и умилённо слезиться. Нужно было экстренно стравить его на ком-нибудь.
   Большим любовно-редукционным клапаном послужила Наташа Ростова собачьего мира. Она грациозно семенила по аллее бульвара невдалеке, издавая неслышный запах женщины. На Лялю нашло затмение, он ринулся вниз по лестнице и сломя голову перемахнул проезжую часть. "Теперь за уши не оттащишь", - подумал Санька, наблюдавший за ними из-под козырька ладошки.
   Оставшись один, управдом осмотрелся и, в раздумье что бы предпринять, покачал педальки железного "Лютика". Ведомственный трёхколёсник с дверным скрипом покатался на месте взад-вперёд. На опустевшей тренировочной лужайке рыжела груда свежего кирпичного боя, оставленная спортсменами в белых кимоно из городской секции "Киокушинкай карате-до", проводивших сегодня финальный прогон показательных выступлений. Оттуда доносилась перебранка замдиректора Дворца профсоюзов по хозяйственной части со штатным дворником.
   - А я утверждаю — у нас с вами договор на всё, читайте внимательно текст! - не уступал управленец, поправляя под мышкой древко со свёрнутым знаменем.
   - Да не нанимался я ваши кирпичи таскать, - застенчиво упорствовал дворник, попинывая носком сандаля кусок кирпича. Он рассчитывал уйти сегодня домой пораньше.
   Вообще к этому часу утренний энтузиазм и бурная деятельность заметно выветрились как из учреждений, так и с улиц. Повинуясь закономерности ответственно-массовых мероприятий, подготовка к празднеству ещё до своего завершения гладко переросла в свободное время её участников. Задействованная в приготовлениях трудовая гвардия разбредалась кто куда по-одиночке и целыми коллективами. Почтово-багажное небо транспортировало в соседнюю административную область тюки первосортного узбекского хлопка. Стада белых бандеролей наискось перелетая Амурский бульвар, тянулись за застроенный зданиями холм, носивший по гребню название улицы Серышева. По склону холма к бульвару уступами ниспадали беленькие, рябенькие и желтоватые пятиэтажки. По крышам трёх нижних был распределён старомодный лозунг:
    СЛАВА
      РАБОЧЕМУ
         КЛ    !
и возились с демонтажом его побуревших жестяных букв маленькие фигурки монтажспецстроевцев.
   На плоском здании института "Гражданпроект" электронное табло поочерёдно высвечивало точечное зелёное время и температуру воздуха.
   - Поцти восемь узе, - изрёк малыш премудро, наблюдая за строем конных газоэлектросварщиков, проскакавших к железнодорожному вокзалу на репетицию торжественной встречи министра по делам санкостроения. И поворотил "Лютика" за ними.
   Часы показывали шесть минут третьего. Времени было достаточно, чтобы добраться до дому не раньше темноты.




   На закате, когда солнечный желток расколовшись о край земли растёкся по горизонту, Санька примчался в дом деда Пахома с взволнованным видом.
   - Баба! Ба! А там кто-то севелитса!
   Бабушки Кати дома не было, взамен неё из своей комнаты выглянул дед Пахом с трубкой во рту. Сведя глаза на конец трубки и усердно растягивая в ней огонёк, курильщик спросил:
   - Думаешь бабай?
   - Ты цё, - улыбнулся малыш этой наивности, - настоясих бабаек не бывает!
   - Кто же тогда?
   - Ну низнаю! Я зе не пасматрел.
   - А где? - из-за старика вышел Фёдор, заглянувший перед тем на партейку в шахматы.
   - Дома!
   Заинтригованные, домочадцы отправились взглянуть на любопытное ЧП.
   Посреди мальчишкиной комнаты стоял глубокий упаковочный короб от большого телевизора "Витязь-электрон", в зависимости от ситуации служивший малышу и "штабом", и "дзотом", но по прямому назначению — кроваткой. Вместительная упаковка и впрямь разгулялась как живая. Её стенки с перебоями распирало изнутри, и как в мешке с колхозным поросёнком там возилась и пыхтела таинственная аномалия. Приложив пальчик к губам, маленький хозяин крадучись двинулся первым. В этот момент одушевлённая коробка стихла, будто насторожившись, и замерла. На миг замер и Санька с провожатыми. Но одиночный мирный вздох, раздавшись из магической тишины, вновь подтолкнул компанию за разгадками. Они бесшумно обступили феномен и осторожничая, словно бы там горел костёр с неразорвавшимся аэрозольным баллончиком, заглянули в гофрокартонный кладезь сновидений. Саньке для этого пришлось подтянуться на носочках, взявшись руками за высокий борт.
   А там, извернувшись в тесноте кверху лапами, зарывшись в одеяльце и положа голову на человечью подушку, разместился не кто иной как самоприкомандировавшийся к человечеству для повышения квалификации вольнослушатель-студент Ляля и только-только устроился сладко вздремнуть.
   Открывшаяся картина развеселила друзей.
   - Э, я не понял! Это что тут за фикус разлёгся! - громко позвал Фред, давая понять, что явились хозяева всех положений — люди.
   Веко пса рассекла блестящая чёрная прорезь, но тут же схлопнулась. Ни головы не поднял, ни ухом не повёл. Лежит, ждёт.
   - Вот деятель, типа спит. Не слышишь чтоли!
   Ляля в ответ негромко скульнул и только.
   - Змей траншейный, - и, чтобы принудить неслуха вытряхнуться, Дыркин неистово закачал и затормошил захваченную лежанку. - Давай-давай вставай, чего прибатонился. Кыш не со своего места!
   Ляля принялся повывать вполголоса, и чем настойчивее был мыслитель, тем продолжительнее и жалобней вылось псу. Уж кому как не бунтовщику было знать, где место таких как он — пока царём природы человек, место его друзей в прихожей на коврике. А так хочется тоже по-людски пожить, вкусить тепла настоящей постели!
   Не поднялся.
   - Это называется открытый бунт, - равнодушно заметил дед Пахом, пуская тракторный клуб дыма.
   - Причём, если взглянуть поглубже, - подхватил мыслитель, - может оказаться, что лично барбос в нём и не при делах. А вдруг это через собакевича, как через своего делегата, незаметно поднимает голову животный интеллект?
   - Оцень дазе мозет быть, - протянул Санька глубокомысленно.
   - Ой! Утухли б вы со своим заумняком, - нетерпеливо вставил старик, питавший искреннюю неприязнь к сложным метафизическим построениям. - Правда, он на марсианина похож?
   - Почему?
   - А гляди. У него уши как у марсианина и разговаривать он не умеет.
   - Зато он всо понимает, - вступился Санька.
   Постояли ещё. Поглядели.
   - Чудик инопланетный. Может пусть спит? - предложил Фред, обводя взглядом друзей.
   - Да щас! - неожиданно для всех горячо возмутился старик. - Пускай он сначала помучается всю эволюцию пройдёт, как наши предки. В пещере поживёт, огонь добудет. А то на всё готовенькое - раз! Своими руками пусть постель себе сделает и спит, ну правильно? - повернулся Пахом за поддержкой к Саньке. - А так он в следующий раз приведёт к тебе свою бездомную даму сердца и скажет "Сашка, будь другом, мы поживём у тебя, пока нам не надоест". А работать, он скажет, извини, я не умею. И будешь потом на них батрачить.
   Вняв доводам, Дыркин пнул по основанию коробки носком домашнего тапочка: "Понял?". Бастующий марсианин на это показательно громко зевнул в знак протеста. "Ну не пинай, ему зе больно наверно!" - оттолкнув Фёдора ручонкой, вновь вступился за мятежника Санька. Мыслитель хотел возразить, что ведь вся постель в шерсти будет, но малыш взял за руку одного, другого и потянул к выходу, утешительно сказав коробке:
   - Спи, спи, я разресыл.
   - Ну пусть он нам хоть флакон вина за это выкатит! - зашептал Пахом, покорно удаляясь.
   - Буэнос ночес, амиго! - нарочно погромче выкрикнул Фред из-за плеча, и дверь за ними закрылась.
   В наставшей тишине по комнате прокатился протяжный мирный вздох отходящего ко сну смутьяна.
   Когда совсем смерклось, вернулся Санька и тоже влез в короб. Потревоженный пёс недовольно порычал сквозь сон, но подвинулся, безотчётно лизнув заступника пару раз наугад. Через вентиляционную пробоину в картонной стенке была видна крохотная звёздочка, кувыркавшаяся в центре форточки как в рамке. Потом по стеклу справа налево проползла тень от липы, и на стену упал спроецированный свет из окна. Проекция проползла вверх, через потолок, перекочевала на другую стену и, сползая, угасла. На секунду возник шум проезжающего автомобиля, и снова стихло. Пожелав всем, кто ложится спать, спокойного сна, Санька тоже повернулся на бочок.
   Очень скоро в сварганенной из упаковки от телевизора тесной люльке, как в колыбели человечества, кто в предвкушении Дня города, кто лягая задней лапой, сопели причудливые первенцы наценки, которых канцелярский перст грядущего продвинул на одно деление по шкале грандиозных перемен — Лялю к отметке "хомо сапиенс", Саньку вперёд от неё.