Veni, vidi, vici?

REX LUPUS DEUS
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!
Отбыв, наконец, из умиротворенного (а точнее говоря - подчиненного им римской власти) хлебородного Египта на свою италийскую родину, восставший против власти сенатской олигархии диктатор Гай Юлий Цезарь - «потомок богини  Венеры» - очень скоро убедился в том, что напрасно так мешкал с отъездом. И что, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, крайне неудачно выбрал время для «расслабления» в объятиях посаженной им на престол и родившей ему сына обольстительной египетской царицы Клеопатры VII.
Во-первых,  у Римской державы появился очередной повод для беспокойства в (Малой) Азии. Царь Боспора Фарнак II Великий (как он без лишней скромности именовал себя на собственных монетах), законный сын непримиримого врага римлян – царя Понта и Боспора Митридата VI Евпатора (которого Фарнак предал и довел до самоубийства в Пантикапее, современной Керчи) и вдобавок «друг римского народа» (по милости Гнея Помпея Магна - главного противника Цезаря в раздиравшей Римскую республику
кровавой распре между сторонниками и противниками власти столичной сенатской олигархии), попытался воспользоваться сложной для Рима ситуацией в Передней Азии, вызванной гражданской войной между группировками Цезаря и Помпея. Фарнак Боспорский быстро оккупировал целый ряд областей, принадлежавших царю галатов («галлогреков»)  Дейотару, союзнику Цезаря. Когда легат диктатора пришел  на помощь Дейотару, его войска были разбиты войсками Фарнака.
Гай Юлий Цезарь, не сходя с корабля, упорядочил дела в римской Сирии, сошел на берег в киликийском портовом городе Тарсе и, в своей обычной, испытанной манере, сразу же перешел в наступление на очередного неприятеля. Согласно книге Цезаря (хотя в данном случае его авторство оспаривается некоторыми исследователями)  «Александрийская война», диктатор, двигаясь через Галлогрецию (Галатию – В.А.)  и  Вифинию  в Азию,  «разобрал  и решил  все спорные дела  и определил  права тетрархов (зависимых правителей-«четвероначальников» – В.А.), царей и городов». Чтобы заранее выбить почву из-под ног у Фарнака Боспорского, Гай Юлий, еще не войдя с сыном Евпатора в боевое соприкосновение,   назначил своего верного союзника Митридата Пергамского (как и Фарнак, сына Митридата Понтийского, но только, в отличие от Фарнака - незаконного) царем  Боспора  и  передал ему часть владений Дейотара.
Вскоре Цезарь наголову разгромил войска Фарнака Боспорского в битве при Зеле. Правда, вошедшая в историю лаконичная и достаточно высокомерная по стилю «телеграмма»  Гая Юлия, отправленная им сенату в Рим «VENI, VIDI, VICI (в переводе с латинского языка на русский - ПРИШЕЛ, УВИДЕЛ, ПОБЕДИЛ)» не вполне отражала реальный ход военных действий, хотя и соответствовала по смыслу вполне «суворовской» формуле его «науки побеждать»: «быстрота, глазомер, натиск». В действительности битва Гая Юлия Цезаря с царем Фарнаком Боспорским продолжалась довольно долго, с переменным успехом, и исход сражения не раз висел на волоске.
Однако Цезарю все-таки удалось одолеть воинственного и вероломного боспорского царя, после чего Гай Юлий спешно и успешно «умиротворил» (Малую) Азию и уладил все военно-политические вопросы, причем гораздо быстрее, чем до этого – в Египте (что не удивительно  - ведь в Азии у Цезаря не было «под боком» пленительной «египетской змейки» Клеопатры, постоянно  отвлекавшей Гая Юлия от дел в «стране пирамид»). Затем диктатор поспешил в Италию, срочно нуждавшуюся в его присутствии.
В Таренте (нынешнем Таранто) Цезаря встретил долго колебавшийся между «помпеянцами» и «цезарианцами» оратор и политик, консуляр (бывший консул) Марк Туллий Цицерон (обладатель почетного титула «Отец Отечества», полученного им в свое время от сената за раскрытие и разгром направленного против власти столичной олигархии заговора Катилины), имевший весьма скорбный и смиренный вид (хотя совсем недавно писавший своему сыну, что должен же быть когда-нибудь положен конец постоянным победам «этого человека», то есть - Гая Юлия Цезаря). Теперь же «Отец Отечества» (награжденный современниками, за свои постоянные политические колебания, и еще одним, неофициальным и притом гораздо менее лестным прозвищем - Transfuga, или по-нашему, по-русски - «Перебежчик») один из немногих «помпеянцев», получивших от победоносного «потомка богини Венеры»  дозволение возвратиться в родную Италию, проведя в ожидании диктатора несколько долгих месяцев в довольно жалком (по сравнению в Градом на Тибре)  портовом городке Брундизии, попытался втереться в доверие  к новому владыке Римской «мировой» державы.  «Король умер – да здравствует король!»… Помпей умер - да здравствует Цезарь!... За последнее время Цицерон наглядно доказал почти что полное отсутствие у него политического чутья и интуиции, совершив все только возможные в его положении ляпсусы. Когда Цицерон осмелился высказать на совете в «помпеянском» лагере мнение, что после коварного и подлого убийства египтянами бежавшего под их защиту Гнея Помпея Магна, дальнейшая вооруженная борьба бесперспективна, возмущенные сыновья Помпея накинулись на «пораженца» с обнаженными мечами, и лишь авторитет стойкого защитника олигархической республики Марка Порция Катона Младшего, вступившегося за Цицерона, спас  достопочтенного Марка Туллия от убийства своими собственными соратниками. С другой стороны, Цицерон испортил отношения и с заместителем Цезаря – Марком Антонием, который, крайне раздраженный направленными против него «Филиппиками» - обличительными памфлетами, вышедшими из-под бойкого пера Марка Туллия -,  не покончил со «старым болтуном» лишь потому, что Цезарь строго приказал своему «начальнику конницы» не трогать Цицерона (во всяком случае – пока он, диктатор, не прикажет). Окончательно скомпрометировали Марка Туллия финансовые махинации его супруги и родство «Отца Отечества» с его «непутевым» зятем – радикалом Долабеллой. В итоге всего этого от «дигнитас» - столь ценимого всяким уважающим себя римским аристократом-нобилем «достоинства» - Цицерона мало что осталось.  Тем не менее, Цезарь обошелся с сильно постаревшим «Отцом Отечества» достаточно милостиво.  Нуждаясь в друзьях, диктатор выразил  консуляру свои личные «респект и уважуху». Вообще-то Цезарю было нетрудно проявить по отношению  к Цицерону  свою обычную «клементию», а говоря по-русски - мягкость. Ведь с Марком Туллием Гая Юлия роднило многое – любовь  к литературе, философии и и изящной словесности, общий круг друзей, стремление  к популярности, жажда общественного одобрения и признания, нескрываемое желание нравиться всем и каждому.  К тому же Цезарь надеялся, что «прирученный» им красноречивый оратор окажет ему ощутимую поддержу, привычно ловко оперируя  своими излюбленными политическими лозунгами – libеrtas (свобода), consеnsus Italiaе» («духовное единение Италии»), concordia  оrdinum (согласие сословий») и т.д.
Однако в этом отношении Цезарь, надо сказать, ошибся в Цицероне. Марк Туллий, чрезвычайно разочарованный и подавленный состоянием дел и ходом событий в Римской «мировой» державе, предпочел укрываться от треволнений политической жизни в тиши своих сельских вилл (их у Цицерона было несколько). «Отец Отечества» избегал появляться в ставшем насквозь «цезарианским» сенате, старался не участвовать (кроме одного единственного раза) в публичном прославлении Цезаря и изъявлении преданности диктатору, а совсем даже наоборот, работать в сельском уединении над составлением похвального слова стойкому принципиальному республиканцу Марку Порцию  Катону. Так что примирение с диктатором спокойствия и счастья Марку Туллию – увы! - не принесло.
То, что Цезарь увидел в «вечном» Риме, мягко говоря, не отвечало его ожиданиям и надеждам. В отсутствие диктатора его магистр эквитум Марк Антоний – человек широкой души, возомнивший себя (в подражание, а возможно - и в пику считавшему себя потомком богини Венеры диктатору) потомком Геркулеса (согласно римским религиозным представлениям - солдатского бога) и даже завивавший волосы, как на скульптурных изображениях своего мифического предка – далеко не всегда был на высоте и, в общем, запустил порученные ему Цезарем дела самым вопиющим и недопустимым образом. В Граде на Тибре царила анархия, магистраты фактически бездействовали, или, во всяком случае, не действовали надлежащим образом. «Начальник конницы», имевший в своей частной жизни роковую склонность к постоянной самокомпрометации, поражал Град на Тибре своими нескончаемыми буйными попойками и вакханалиями, не забывая, однако, даже в пьяном угаре, усердно набивать свою мошну за счет государственной казны. Честолюбивый Долабелла, став народным трибуном, полностью перенял от покойного популяра (народника)-демагога Целия его радикальную популистскую программу. Столичное простонародье - плебс урбана было по-прежнему охвачено брожением. Снова произошло восстание, подавленное, однако, Марком Антонием самыми жестокими средствами (на это у магистра эквитум соображения и чувства самосохранения, к счастью для него и Цезаря, все-таки хватило).
Необходимо было спешно принять новые финансово-политические меры. И в то же время – усмирить  принимавший все более опасный характер бунт состоявших из ветеранов Цезаря римских легионов, расквартированных в Кампании.
После решающей победы Цезаря над Помпеем в битве при Фарсале им было обещано, что больше на войну их не пошлют. С тех пор ветераны вот уже много месяцев как ожидали неизбежного (по идее) «дембеля», пребывая на лагерном положении, однако ничто не указывало на скорое получение ими обещанной им столько раз «дуксом» щедрой награды за исправную службу. Скорей – наоборот. По всем приметам, ветеранов ожидали новые походы и сражения. «Контрактники» Цезаря уже давным-давно отслужили свой контрактный срок, их мучили полученные в боях за Цезаря увечья, травмы и ранения, все они успели постареть и поседеть под шлемом. В конце концов, терпение у ветеранов истощилось. Когда легат  диктатора Геллий прибыл в лагерь крайне недовольных всем происходящим «двуногих мулов» Цезаря, намереваясь повести их, по приказу Гая Юлия, в новый поход на Сицилию, произошло форменное «извержение вулкана». Ветераны без лишних слов забросали легата камнями, так что тот еле ноги унес. Попытки магистра конницы Марка Антония вступить в переговоры с бунтовщиками, в надежде как-то их утихомирить, оказались столь же безуспешными. Мятежники желали непременно видеть своего императора и соглашались вести переговоры только лично с ним. Никто, кроме самого Цезаря, не мог им помочь в их беде, никому, кроме Цезаря, они больше не верили.
Возвратившись в Италию, Цезарь, серьезно обеспокоенный происходящим, направил  к бунтарям своего подчиненного Саллюстия Криспа – будущего историка, которому предстояло дать в своих сочинениях весьма пессимистический, беспощадный в своей правдивости, анализ событий своей эпохи. Саллюстию было поручено точно выяснить, чего желают ветераны, и довести их требования до сведения Цезаря. Однако и с Саллюстием бунтовщики не пожелали разговаривать. Старые вояки, возмущенные столь явным, по их мнению,  нежеланием диктатора встретиться с ними, отдавшими ему все, что могли,  и что имели, кроме своих жизней, лицом к лицу, устав «бузить» в лагерных пределах, самовольно покинули свои квартиры  и, выкрикивая угрозы в адрес всех и каждого, явились во всеоружии в «Вечный Город» на Тибре, где и расположились станом на Марсовом поле.  Римские власти предержащие и «столпы общества» сразу же  почувствовали себя крайне неуютно. Цезарь, поручив охрану городских ворот  немногим еще преданным ему легионерам, отправился в сопровождении небольшой свиты в лагерь опасных «бузотеров». Его появление на Марсовом поле подействовало на мятежников, не бросивших в Цезаря ни единого камня, а наоборот – приветствовавших своего полководца-«дукса» чин чином,  с отданием ему всех полагающихся воинских почестей.
Цезарю удалось сразу же утихомирить своих разошедшихся не на шутку «контрактников». Гай Юлий с величайшей охотой  согласился удовлетворить их требование об отставке (хотя «бузотеры», по-видимому, выдвинули его скорее как средство шантажа), в знак чего обратился  к ним не как к «соратникам» («коммилитонам»), а как к «(со)гражданам» («квиритам»). Гай Юлий обещал, что, само собой разумеется, даст ветеранам обещанную им награду за верную службу, деньжата и землицу в «маме Италии», но только… после того, как наберет свежие войска для окончательного разгрома недобитых «помпеянцев», засевших в знойной Африке под крылышком у воинственного нумидийца  Юбы, победителя злосчастного Куриона. А набрать для этого новые войска ему, Гаю Юлию, совершенно необходимо, коль скоро они, его старые, испытанные воины, больше не собираются честно нести столь же нелегкую, сколь и почетную ратную службу римскому Отечеству «ради спасения республики» (этот лозунг беззастенчиво использовался «на полную катушку» обеими противоборствующими сторонами) под его, Цезаря, победоносными орлами. Будучи  разумными людьми, они, ветераны, должны это себе уяснить. Как, впрочем, и то, что не смогут после окончательной победы Цезаря принять участие в его триумфальном шествии по «Вечному Городу» - в отличие от нанятых им, Цезарем, новых воинов. Но вот после триумфа они, ветераны, могут явиться  к нему за обещанной наградой, которую от него, вне всякого сомнения, получат.
Гай Юлий, хитрый, словно лис, тонкий знаток психологии своих «контрактников», на протяжении двух долгих десятилетий шедших за ним сквозь «огонь, воду и медные трубы», сумел сразу же затронуть самую чувствительную струнку в простых душах своих бесхитростных и, в сущности, наивных «мулов». В самом деле - что осталось бы им от их подаренной ему, Цезарю, жизни, в случае, если бы «дукс» так хладнокровно разорвал испытанную временем связь между собой и ними, его ветеранами? Зачем же они тогда помогли своему вождю одержать столько славных побед, торжественно отметить и отпраздновать которые они теперь не смогли бы, участвуя в его триумфе на радость себе самим, Граду и миру? Что стало бы с памятью о понесенных вместе с «дуксом» поражениях, которые теперь стали бы не их и его, Цезаря, а только их одних, ветеранов, поражениями? Неужели они не получат за свою самоотверженность ничего, кроме чисто материальных благ? Минимум духовно-нравственных ценностей, необходимый всякому уважающему себя, порядочному человеку для придания его жизни смысла и цели, грозил  исчезнуть, испариться, улетучиться, развеяться, как дым. Воинская честь «контрактников», присущее им горделивое сознание того, что они – не «презренные» гладиаторы, купленные за деньги «со всеми потрохами», а честные соратники, собратья по оружию, коммилитоны своего военачальника, и уважаемые люди, грозила быть поруганной и попранной…не кем-нибудь, а ими же самими…
Центурионы знаменитого Десятого легиона, «вернейшего из верных», решились первыми просить Юлия Цезаря снова зачислить их в войско, изъявив желая служить лишь ему, хоть по гроб жизни. Как говорится, «лед тронулся», но  переговоры с «бузотерами» продолжались еще довольно долго. С одной стороны, Цезарь  притворялся обиженным и дулся на своих, не оправдавших оказанное им высокое доверие «старых ворчунов», с другой – ветеранам удалось-таки добиться от своего любимого «дукса» согласия дать им деньжат и землицы - сверх уже обещанного ранее. На этот раз трезво оценивавший всю шаткость достигнутого им примирения с солдатами военачальник счел за благо обойтись без наказания бунтовщиков, пощадив даже их главных «коноводов». Слишком они ему были нужны в тот все еще критический момент. Четыре легиона сразу же получили приказ отправляться в Африку. В ходе кровопролитных сражений, в которых им вскоре пришлось принять участие, выяснилось, насколько «старые ворчуны» Гая Юлия были физически и психически истощены, будучи во всех смыслах на пределе свои сил.
В эпоху, когда народные массы представляли собой такую донельзя расколотую, предельно разобщенную и легко поддающуюся всяческим манипуляциям аморфную массу, как римский «плебс урбана», солдатский бунт, описанный выше, имел огромное значение. Ибо в нем фактически участвовал весь простой народ Италии, собранный под военными орлами «потомка богини Венеры». В тот момент и, во все возрастающей степени, по мере дальнейшего развития и становления римской военной диктатуры, военные мятежи – как легионов, дислоцированных в провинциях, так и отборных войск - столичных преторианцев, стали приобретать все более революционный характер. Важные политические перемены, перетряска, перестройка (выражаясь языком нашего с глубокоуважаемым читателем сравнительно недавнего прошлого) или, говоря по-научному - реструктуризация правящей верхушки римского рабовладельческого общества, в значительной степени  определяются внутренними причинами. При этом военные путчи следует рассматривать не просто как «дворцовые перевороты», но как  зримое, явное, несомненное и очевидное проявление действия движущих сил истории, ибо в моменты, когда войско представляет собой, в сущности, не только себя, но и народ как таковой, в лице его наиболее активных и способных силой оружия добиться своего сынов, роль этого орудия осуществления военно-политической власти становится двойственной. Оно превращается в бумеранг, способный нанести удар и по тому, кто мнит себя его хозяином…
Именно данное обстоятельство придает, на взгляд автора настоящего правдивого повествования, совершенно  новое «измерение» бунтам «цезарианских» войск. Цезарь «пришел, увидел, победил» и при их «умиротворении» не без принципиально важных оговорок.  Спору нет, «дуксу»-демагогу в очередной раз удалось искусно и ловко «запудрить мозги» своим доверчивым и простодушным «контрактникам». Но полностью подчинить их себе и превратить в покорную, выносливую и безгласную «боевую скотинку» не смог даже великий (во всех отношениях) Цезарь…
Здесь конец и Господу Богу нашему слава!