Глава 49

Конец апреля — весна! Первая весна молодой четы Тишиных. Она играет всеми цветами радуги нового пробуждения.

Вадим и Люся стоят на берегу реки, берега её закованы в бетон, а по набережной прохаживаются люди, любуются весенним паводком. Река вскрылась и несёт свои мутные воды с торосами льда, наползающими друг на друга. Она потом отойдёт, отшумев с треском в разливе, и оставит по берегам кучи грязи и мусора. Она отступит и плавно понесёт свои чистые воды в вековом русле Ишима к Иртышу, к северным морям и океанам.

А сейчас это зрелище отчего-то волнует Люсину душу. Да и как же иначе — пробуждение не только природы, но и новая жизнь началась, пробудилась у неё под сердцем, бьётся первым месяцем — долгожданная весна! Маленький, живой осколок Вадима.

Наконец-то свершилось через шесть месяцев! Люся от радости прижимается к руке мужа, глубоко вдыхает живительный, прозрачный весенний воздух. Какая это прелесть — захлебнуться в материнстве! И она ещё теснее прижимается к Вадиму.

— Замёрзла? — спросил Вадим, нежно обнимая Люсю.

— Я тебя люблю! — шепчет она, с благодарностью льнёт к его теплу.

Вадим, наклоняясь, вдыхает её тёплый запах, губами целует висок и снова с наслаждением принюхивается — она пахнет домашним теплом, постелью и молоком. Приятный восторг прокатывается ознобом, он с желанием смотрит на неё — маленькую, хорошенькую, милую… Из-под меховой шапочки выбился колечком локон, белый шарф оттенял на груди вишнёвое демисезонное пальто, и вся она чистая, светлая, с болотным цветом глаз возбуждала в нём постоянное желание…

В ясном вечернем небе, чуть в стороне, плыли, как журавлиный клин, облака, подпаленные солнцем, горели в подкрашенных перьях.

— Может, пойдём?.. — ласково спрашивает Вадим, тесно перехватывая её под руку.

Люся счастливо улыбается его нетерпеливому желанию, склоняя голову к его плечу, и они медленно идут по аллее — назад к теплу, к домашнему очагу.

Беспокоясь о сохранении плода, о чём советовали врачи, Люся после майских праздников легла в больницу. А Вадим, спустя сутки, уехал в командировку.

Как супружеская пара вместе они уже полгода, но Люся никак не могла свыкнуться с его частыми поездками и каждую разлуку слёзно переживала и вместе с тем была с Вадимом счастлива. Причём Вадим перед отпуском и поездкой в Барнаул успешно поступил на заочное отделение инженерного института и поступил тихо, молча, без суеты, даже его шеф узнал об этом после своего отпуска.

И вот сейчас, лёжа в палате, мысленно перебирала в памяти всю их коротенькую жизнь.

… Первая весна семьдесят первого года быстро ворвалась в городские улицы Целинограда, растопив обильные снега, и они весело зажурчали серебристыми ручьями в звоне хрустальной капели. А следом, словно по взмаху волшебной палочки, сошёл поток воды, осушив землю, и покрыл её зелёным ковром сочных трав.

На глазах зацвели вишня и яблони, словно подбитые перьями тумана, окутывая голые ветки. А душистая сирень в бело-розовых кудряшках разбросала свой аромат по всем улицам города. Даже городские высотки засветились блеском вымытых окон и стояли, приветливо улыбаясь тёплой весне. Ярко светило солнце, и струился, как ключевая вода, чистый благоухающий воздух.

Люсе жилось хорошо с Вадимом — он был ласков и нежен с ней, но нет-нет да прорывалась его холодность во взгляде. При возвращении его из командировок она радостно бросалась к нему в объятия, со слезами восторга, что дождалась, что опять они будут вместе, а он с каким-то недоверием относился к её радостному чувству, осторожно отстраняя её от себя и, не скрывая недовольства, говорил:

— Ну ладно-ладно, будет скакать! Слёзы-то утри, раз рада. — И, обнимая за талию, заходил с ней в дом.

И всё равно она была рада и пьянела, когда он был рядом. А к кому как не к нему она могла прислонить голову и порадоваться, и попечалиться.

Порой печалилась из-за того, что мама редко писала письма, чаще писали Анатолий Иванович да Мария Ивановна, да подруга Юля. Ещё Люся была рада, когда мама присылала, уже дважды, посылки. Она восторженно округляла глаза, вздыхая и вертясь возле ящика.

Вадим всегда удивлялся непосредственностью восторга Люси. Его всегда поражала изящество форм, в котором выражалась женская радость — мимика жестов, безукоризненная точность эмоций. Люся прижималась к посылке, принюхивалась, щуря глаза, и восхищённо произносила:

— Сысками пахнет, кедровыми! — И как маленькая девочка, кружилась и прыгала возле ящика.

Жизнь с Вадимом текла спокойно, уверенно и радостно, и она как могла, как умела дорожила этим и сама относилась к нему с нежностью матери, с трепетом жены, с жадной страстью любовницы. Она искренне любила, и любовь дарила ей счастье!

Как-то нежась с Вадимом в постели, Люся спросила:

— Ты давно мне обещал рассказать о встрече Анатолия Ивановича с Марией Ивановной и всё молчишь…

Вадим улыбнулся, ласково склонил её голову себе на грудь, ответил:

— Вот так лежи, слушай биение моего радостного сердца и мой рассказ.

… Раннее утро второй половины октября с петушиным криком и собачьим лаем, мычанием в стойлах коров вставало над селом, покрытое тонкой струёй белесого тумана, ползущего от реки. Попутная роща, оголённая белыми стволами, светлым островком плыла, словно привидение, в полосе тумана, и всё это живое тянулось к скупому осеннему солнцу. И только на реке было судорожно — не золотились кувшинки, а лишь почерневшие лопухи покрывали прибрежную свинцовую гладь воды. Природа доживала бабьим летом в потрясающем своём величии.

Вадим вёз Анатолия Ивановича в Урюпинку, туда, где в степи островком высились небольшие скалистые холмы в зарослях смешанного леса. Туда, где жил человек с поломанной судьбой, судьба которого должна была встретиться — через четверть века — с такой же поломанной судьбой в невероятно чудотворном восторге!

Ехали втроём — шеф, Вадим и барнаульский гость.

В селе Вадим завёз Анатолия Николаевича в сельский сельсовет, а сам с Анатолием Ивановичем направился к сельской гостинице. По замыслу, Вадим должен был оставить комбата у бабушки Маши, если она действительно та девушка — фронтовая подруга. Если нет, то комбат должен был вернуться вместе с Вадимом в районный центр и оттуда поездом добраться до Барнаула.

Село уже проснулось, а в тёмном помещении гостиницы-барака, протирал сонные глаза полумрак. Вадим шёл впереди по длинному коридору, пока не остановился у последней двери, слабо освещённой единственным окном. Анатолий Иванович остановил Вадима, намеревавшегося постучать в дверь:

— Погоди. Дай переведу дух. Сердце что-то… будто на пятый этаж поднялся.

Молча стояли, прислушиваясь к звукам просыпавшейся гостиницы, с шорохом голосов, с хлопаньем и скрипом дверей. Анатолий Иванович прижался спиной к стене, лоб взмок, словно боец решился на последний поступок, а ресницы настороженно вздрагивали. Вадим глядел на комбата с тяжёлой мыслью: «Сдаёт комбат… Да и как тут не сдашь? Чокнуться можно!»

Анатолий Иванович медлил, волнуясь, провёл ладонями по груди, расправил под ремнём шинель и наконец, выдохнув, произнёс:

— Давай! Ты первым, Вадим.

Вадим постучал и услышал глуховатый голос:

— Открыто!

Вадим широко раскрыл дверь и вошёл в комнату со словами:

— Баба Маша, это я, как обещал.

Анатолий Иванович, стоя за спиной Вадима, и его мозг выбросил одну лишь информацию — она!

Бабушка Маша радостно откликнулась:

— А я знала, что ты приедешь, сон хороший видела. — И, пытаясь разглядеть вошедшего за спиной Вадима, с волнением спросила: — Что-то не признаю, это кто с тобой?

Вадим по-армейски сделал шаг в сторону, освобождая для бабушки Маши обзор, и она вдруг коротко вскрикнула, в испуге зажимая ладонью рот:

— Толя?! — И, пытаясь ухватиться за стол, медленно заваливалась на бок, теряя сознание.

Комбат в прыжке подхватил её.

— Помоги! — коротко бросил Вадиму и услышал еле уловимый шёпот: — Живой…

Они уложили её на кровать, комбат поудобней пристроил подушку и сел на табурет у её изголовья.

Вадим неуверенно спросил:

— Может, надо врача?..

— Не надо, это обморочное состояние, пройдёт. — Он держал её за руку, а другой гладил её руку, тихо позвал: — Маша…

Веки её дрогнули, и комбат снова позвал:

— Маша…

Щёки бабушки Маши стали розоветь, бледность отступала, и Анатолий Иванович в третий раз позвал:

— Маша… — И слегка похлопал её по руке.

Не открывая глаз, бабушка Маша спросила:

— Это ты, Толик?..

— Я, Машенька, я!

Она открыла глаза, и по щеке скользнула слезинка, тихо произнесла:

— Как ты меня нашёл?

— Это не я тебя нашёл, это Вадим тебя нашёл, по фотокарточке.

— Вадим?! — Она перевела взгляд на Вадима. — По какой фотокарточке?

— По вашей фронтовой, — ответил Вадим. — И у Анатолия Ивановича такая же, только большая, в рамке.

Она улыбнулась, с благодарностью посмотрела на Вадима, произнесла:

— Спасибо, сынок! — И посмотрела на комбата. — Полковник, значит… Где ты столько лет пропадал?

— Служил, Машенька. Вот с Вадимом вместе.

Она улыбнулась со словами:

— Живой… И лишь слегка изменился, а так ничего, справный!.. — Она неотрывно смотрела на комбата, и какие только чувства не боролись в ней: и радость увиденного; и горечь потери во времени; и женская теплота; и тёплая нежность; и восторг; и счастье встречи.

— Никто не знал, все говорили — погиб. А Вадим нашёл через столько лет… Я чувствовала, что что-то должно произойти, но никак не о такой вот встрече. Как хорошо, что ты жив! — И, помолчав, уже спросила: — Ты женатый?..

— Извини, все эти годы один.

Бабушка Маша улыбнулась, ответила:

— И я одна. — Повторила: — Живой…

Вадим остановил их радостный и счастливый диалог, пообещав вернуться на обратном пути, и быстро вышел, а в ушах так и стояли слова встретившихся ветеранов:

— Живой…

— Живая…