Глава 6. Чужая тишина

Чужая тишина

Над плитой всё ещё тянуло жареным луком. На столе стояли две чашки, заварник под стёганой куклой и блюдце с колотым сахаром.

«Надо попить чаю», — подумала Кирюша и потянулась к чайнику.

Вода зашипела, попав на раскалённую конфорку. На миг вспыхнул короткий оранжевый язычок. Кирюша смотрела на огонь и пыталась понять, почему одно её присутствие вызывает у Ветки такую злость. Она так ушла в свои мысли, что не заметила, как на кухню вошла бабушка.

— Я устала, — тихо сказала Кирюша, не отрывая взгляда от плиты. — Очень.

— Устала, — повторила Екатерина Алексеевна и покачала головой. — А ты не думала, каково сейчас твоей сестре?

Кирюша вздрогнула. Внутри поднялась знакомая горячая волна раздражения. Она уже почти ответила резко, но сдержалась — только сильнее стиснула зубы.

Пронзительный свист чайника разорвал тягостное молчание. Кирюша сняла его с плиты, стараясь скрыть дрожь в руках, разлила кипяток по чашкам и поставила чайник обратно.

Бабушка потянулась за заварником и продолжила так, будто не замечала, как каждое слово впивается во внучку раскалённой иглой:

— Знаешь, Кира, тебе стоит учиться ладить с людьми. Жизнь — это не только формулы и задачи.

Кирюша закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Эта вечная бабушкина манера поучать выводила её из себя. Легко давать советы, стоя на своём тёплом, надёжном берегу. А кто-нибудь хоть раз пробовал встать на её место?

— Спасибо за совет, — процедила она. — Я как-нибудь сама разберусь.

Бабушка взяла чашку, но взгляд её оставался пристальным и тяжёлым.

— Ну, если что, я рядом. Чем могу — помогу.

Кирюша едва кивнула.

«Сколько ещё это будет продолжаться? Эти нотации, эти правильные слова… Словно жизнь — инструкция, которую надо выучить наизусть, иначе всё непременно полетит в тартарары».

— Скоро в лагерь, — вдруг сказала бабушка, будто нарочно меняя тему. — Может, там хоть помиритесь.

Эти слова ударили Кирюшу, как обухом. Она совсем забыла о скором отъезде. Покачала головой, пытаясь удержать предательские слёзы. Ей хотелось выкричать всю накопившуюся боль, но вместо этого она только тихо выдохнула:

— Всё может быть.

Бабушка вздохнула и больше ничего не сказала.

Кирюша сделала ещё глоток чая. Тепло немного уняло внутреннюю дрожь, но сердце всё равно ныло и сжималось. Возможно, когда-нибудь они с Веткой и правда помирятся.

Но не сейчас.

Позже, устроившись на диване, Кирюша вытянула ноги и попыталась разложить по местам всё, что навалилось за день. Ничего не раскладывалось. Мысли путались, цеплялись одна за другую: Ветка в прихожей, её злое «сестрица», бабушкино тяжёлое молчание, Длинный во дворе, Валерка, вдруг оказавшийся не просто новым знакомым, а мальчишкой из той самой старой коммуналки — из другой, почти забытой жизни.

Ещё несколько дней назад всё было понятно.

Андрей с мамой уезжали в командировку — надолго, в далёкий Вьетнам, — но всё равно оставались её отчимом и мамой. Была Москва. Была своя комната. Были книги, задачи, привычный двор. Была надежда, что всё это временно: надо потерпеть, вести себя правильно, не раскисать.

А теперь ничего своего не осталось.

Бабушка старалась быть доброй, но всё равно оставалась чужой. Не плохой — просто чужой. У неё были свои привычки, свои чашки, свои занавески, свой голос, которым она говорила «Кира» так, будто ещё только примеряла это имя на язык. Ветка смотрела на Кирюшу так, словно та пришла отнимать последнее. Новые ребята были шумными, непонятными, опасно интересными. Длинный успел понравиться — глупо, сразу, не вовремя, — и тут же оказалось, что в этом тоже нельзя ничего себе придумывать.

Кирюша перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.

Не помогло.

Рука сама потянулась под подушку — к старой фотографии.

На снимке Ромка улыбался своей вечной, чуть насмешливой улыбкой, будто всё знал наперёд и всё равно не считал нужным пугаться. Джинсовая куртка, значок на груди, растрёпанные волосы — такой живой, что у Кирюши сразу перехватило горло.

— Ну, как дела? — будто спросил он.

Кирюша попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрогнули.

— Плохо, — прошептала она. — Если честно, очень плохо.

Сказать это вслух оказалось страшнее, чем молчать. Слёзы выступили сразу — горячие, злые, унизительные. Кирюша быстро смахнула их рукавом белой олимпийки, но они всё равно покатились снова.

Она прижала фотографию к груди и зажмурилась.

Ромки не было. Он был в армии — где-то далеко, в форме, среди чужих людей, чужих приказов и чужих дорог. Ему нельзя было просто позвонить. Нельзя было прибежать во двор, свистнуть снизу, усмехнуться и сказать: «Ну ты чего, мелкая?» Нельзя было спросить, как теперь жить здесь, где каждый предмет будто не принимает её, а каждый человек чего-то ждёт.

И Кирюша скучала по нему так сильно, что от этого становилось стыдно.

Он был ей сводным братом. Не родным — и всё равно самым родным из всех. Иногда она ловила себя на том, что слишком ждёт его писем, слишком долго перечитывает каждую строчку, слишком хорошо помнит его руки на грифе гитары, его смех, его привычку наклоняться ближе, когда он хотел сказать что-то только ей.

От этих мыслей становилось жарко и неловко.

Кирюша знала: так, наверное, нельзя. Или можно, если никому не говорить? Она сама не понимала. Просто Ромка был Ромкой — человеком, рядом с которым мир переставал быть враждебным.

А она так привыкла, что он есть.

Не рядом каждый день — нет. Но где-то близко, в самом главном смысле. Ромка умел слушать так, будто её слова были важными. Он не смеялся над задачами, не морщился от её упрямства, не говорил: «Будь проще». Мог поддеть, обозвать занудой, притвориться, что засыпает от её объяснений, но в самый нужный момент всё равно оказывался на её стороне.

Из кухни донёсся приглушённый звон чашки: бабушка, видно, убирала со стола. Потом скрипнула половица, щёлкнул выключатель, и квартира стала ещё тише. Чужая тишина давила сильнее шума.

— Когда-то мы с Веткой дружили, — прошептала Кирюша, глядя на фотографию сквозь слёзы. — Помнишь? Она была совсем другая. Мы бегали во дворе, делили конфеты, строили из стульев дом…

Она помолчала, и перед глазами вдруг всплыло: Ветка, маленькая, лохматая, в красных сандалиях, стоит перед соседским мальчишкой и сердито кричит: «Не трогай её, она моя сестра!» Тогда Кирюша плакала из-за разбитой коленки, а Ветка держала её за руку так крепко, будто могла защитить от всего на свете.

— Она ведь меня защищала, — сказала Кирюша почти с удивлением. — Правда защищала. А потом её родители расстались, и тётя Люба почему-то во всём обвинила мою маму. Взрослые поссорились, а мы будто тоже должны были поссориться. Ветка теперь смотрит на меня как на врага. Хотя я ни в чём не виновата. Правда ведь?

Фотография молчала.

— Неужели мама правда имеет отношение к тому, с кем познакомился дядя Игнат? — Кирюша шмыгнула носом и снова вытерла щёку рукавом. — Но даже если так — при чём тут я? Почему я должна за всех отвечать?

Ей померещилось, что Ромка отвечает своим обычным уверенным голосом:

«Не реви. Разберёмся».

От этого стало ещё больнее.

— Ты бы разобрался, — сказала Кирюша. — Ты бы точно понял, что я не нарочно. Что я не хотела занимать ничью комнату. И бабушку ни у кого отнимать не хотела. И Длинного я тоже…

Она осеклась, покраснела даже в темноте и сердито сжала фотографию.

— Глупость какая.

Но в груди всё равно ныло. Под щекой неприятно холодела мокрая наволочка, из тумбочки пахло старой бумагой, а пружина в диване впивалась в бок — будто даже мебель здесь не хотела принимать её как свою.

За один день она успела приехать в чужой город, поссориться с двоюродной сестрой, почувствовать себя лишней в бабушкиной квартире, немного влюбиться в мальчишку, который, кажется, смотрел вовсе не на неё, и узнать в Валерке мальчика из прежней жизни — той, где ещё были коммунальные коридоры, общая кухня, детские обиды и странное ощущение, что прошлое умеет догонять в самый неподходящий момент.

Слишком много.

Кирюша снова заплакала — уже тише, без злости. Просто слёзы текли сами, впитывались в наволочку, оставляли мокрые пятна на рукаве. Она плакала по Москве, по маме с Андреем, по своей прежней комнате, по Ромке, по той Ветке, с которой когда-то была почти подругой. И ещё по самой себе — прежней, уверенной, резкой, московской, которая утром казалась себе сильной, а к вечеру оказалась тринадцатилетней девчонкой в чужой квартире.

— Мне тебя не хватает, — сказала она фотографии почти беззвучно. — Очень.

Ромка улыбался из своего застывшего, далёкого мира.

Кирюша осторожно провела пальцем по краю снимка, будто боялась стереть его лицо, и вдруг вспомнила их первую встречу.

Сводный брат в джинсовой куртке смотрел на новую сестрёнку, а она, смущаясь, разглядывала значок на его груди с лохматым рок-музыкантом.

— Играешь на гитаре? — спросила тогда Кирюша.

— Играю. Но только для своих, — подмигнул Ромка и широко улыбнулся.

«Он похож на Принца из “Обыкновенного чуда”, — подумала тогда она. — Такой же красивый и бесстрашный».

Теперь это воспоминание было одновременно тёплым и болезненным.

За стеной что-то негромко стукнуло — то ли труба, то ли соседская дверь. Кирюша вздрогнула и только крепче прижала фотографию к груди.

Она долго лежала с открытыми глазами. Потом всё-таки убрала снимок в тумбочку, словно прятала не бумагу с выцветшими краями, а самое уязвимое место в себе.

Перед тем как провалиться в сон, она успела подумать только одно: если Ромка вернётся, всё станет хоть немного выносимее.