Бабушкины ногти

Роман Андреевич пользовался заслуженным уважением на небольшом предприятии, где работал заместителем директора. Пятидневка, по выходным — фитнес-клуб и бассейн. В свои пятьдесят он прекрасно держал форму и выглядел идеально, особенно на фоне ровесников: вечно уставных, с пивными животами и недовольными женами, которым они время от времени изменяли.

Роман был не женат. В молодости случилась женщина, он даже думал, что это любовь, но как-то не сложилось. Так и жил: работа да короткие связи «для здоровья» заполняли всё его время.

А ещё у него была бабушка, с которой они жили под одной крышей в просторной квартире недалеко от центра. Анна Ивановна души не чаяла во внуке — а кого ещё ей было любить? Родители Ромочки погибли в автокатастрофе, а других внуков у неё не было. Старушке шёл девятый десяток, но она держалась бодро и сохраняла относительную ясность ума. Правда, зрение стало сдавать, а лёгкий тремор рук сделался более отчётливым.

Дважды в месяц Роман Андреевич стриг ногти на руках и ногах своей любимой бабушке.

Вот и в этот раз, едва вернувшись с работы, они поужинали, поговорили о том о сём, а затем внук, взяв с полки в ванной ножницы, прошёл в комнату, где его уже ждала бабушка, устроившись на диване.

«Как же он вырос», — подумала она, глядя на взрослого мужчину в домашней пижаме, в очках, со стальными ножницами в руках, холодно блеснувшими в отражении висящего на стене зеркала.

Ногти на ногах были твёрдыми, жёсткими, с возрастом пожелтевшими, и с трудом поддавались острой стали.

Щёлк! Кусочек ногтя, вспорхнув испуганной ласточкой, ударился о стену и упал на толстый ворс ковра.

Щёлк! Второй обломок — с краешком околоногтевого валика и капелькой крови — врезался в чистое зеркало, словно крик раненой сойки.

Щёлк! И ободок ногтя на большом пальце любимой бабушки острой морской финкой вонзился внуку прямо в левое веко.

Роман Андреевич стоял на коленях, на лбу от напряжения выступила лёгкая испарина.

— Потерпи, бабуль. Осталось всего два пальца, — улыбнулся внук.

Бабушка погладила его ладонью по уже заметной проплешине на затылке:

— Ничего, ничего… я потерплю, родненький.