Глава 1. На кухне

На кухне
     Мокрая картошка лежала в  алюминиевом ведре, поблескивая в мутной воде.  В воздухе стоял тяжелый запах подгоревшей овсянки, сырости и чего-то еще — кухонного, кислого, въевшегося в стены.
 Кирюша сидела на деревянной табуретке рядом с Валеркой и держала нож так, будто это не нож, а маленький меч. Она то примерялась к картофелине, то поворачивала ее в ладонях, то снова отдергивала руку, когда лезвие соскальзывало не туда. Картошка не слушалась: выворачивалась, выскальзывала, плюхалась  обратно в ведро и брызгала холодной водой ей на колени.
Валерка, наоборот, чистил быстро и спокойно. Он даже не смотрел толком на свои руки. Нож коротко входил в картофелину, поддевал темный глазок, и тот вылетал наружу вместе с аккуратной желтой стружкой. Все у него получалось ловко,  будто он с этой картошкой родился.
  Заведующая стояла в углу кухни, сложив руки на животе. Полная, краснощекая, с волосами, затянутыми в тугой пучок, она молча наблюдала за детьми. Сначала просто смотрела, потом нахмурилась и подошла ближе.
Кирюша как раз водила ножом по мокрой кожуре, стараясь срезать ее как можно тоньше.
— А глазкИ? — спросила заведующая.
  Кирюша подняла голову.
— Что?
Она не сразу поняла, о чем речь. На всякий случай посмотрела на картошку, потом на женщину.
— ГлазкИ, говорю, — заведующая ткнула пальцем в темные точки на   картофелине. — Чё не вырезаешь?
— А надо? — осторожно спросила Кирюша.
Валерка хмыкнул
— Картошку что ли никогда не чистила?
Он взял у нее картофелину и показал: раз —  нож вошел сбоку, два — глазка как не бывало. Потом вернул картошку обратно
— Молодец, хороший мальчик, — сказала заведующая Валерке.
Кирюша покраснела и уставилась на свои руки.
— Не чистила, — призналась она.  — У нас Ромка за картошку ответственный.
— А кто такой Ромка? — переспросил Валерка.
— Брат.
— Какой еще брат? — удивился он. — Не было у тебя никакого брата.
— Сводный, — пояснила Кирюша.
— А-а-а, — протянул Валерка. —  Понятно.
  Кирюша взяла следующую картошку. Теперь она уже знала, на что смотреть. Глазки сразу стали заметнее: темные, упрямые, будто специально прятались в ямках. Нож сначала все равно шел криво. Один глазок она вырезала слишком глубоко, вместе с половиной картошки, другой только поцарапала. Но потом руки понемногу привыкли. Картошка перестала вертеться так зло, нож стал слушаться, и первый настоящий глазок вылетел сам — почти как у Валерки.
   Когда с картошкой наконец было покончено, заведующая им мыть пол.
Валерка принес ведро воды. Кирюша бросила туда тряпку, подождала, пока та намокнет, потом вытащила ее и  накинула на деревянную  швабру. С тряпки тут же закапало, а потом и потекло тонкой струйкой.
— Кто ж так моет? — строго спросила заведующая.
Кирюша замерла.
— Что опять не так?
Упрек кольнул неприятно. Ей и так все время казалось, что на этой кухне она делает не то, не так и не вовремя.
— Отжимать за тебя кто будет?
— Дед Пихто, — фыркнул Валерка.
   Заведующая резко повернулась к нему и погрозила пальцем.
— Ты мне тут не умничай.
Валерка опустил глаза, но губы у него всё равно дёрнулись.
— Да зачем отжимать? — сказала Кирюша, глядя на мокрую тряпку. — Так высохнет.
— Так высохнет, — передразнила заведующая. — Кто тряпку плохо отжимает, у того муж пьяницей будет.
Кирюша вскинула голову.
— Не собираюсь я замуж.
Она сказала это громко, даже резче, чем собиралась. Слова заведующей вдруг задели её непонятно за что. Замужество было чем-то далёким, чужим, совсем не про неё. Она ещё в школу ходила. У неё были уроки, тетрадки, Ромкины дразнилки, мамины замечания, а не какие-то мужья-пьяницы.
Заведующая усмехнулась.
— Посмотрим на тебя лет через пять.
— И полы я тоже мыть не буду, — упрямо сказала Кирюша.
Она сжала швабру крепче, словно это было важное обещание самой себе.
— У нас дома их мужчины моют.
Валерка посмотрел на неё с неподдельным удивлением.
— А женщины тогда что делают?
Кирюша задумалась. Вопрос оказался неожиданно трудным.
— Мама готовит, — сказала она наконец. — А я пыль вытираю.
Она помолчала, вспомнив вечные споры с Ромкой из-за посуды.
— И ещё… иногда посуду мою.
Валерка кивнул. В его взгляде появилось что-то новое — то ли уважение, то ли зависть, то ли просто удивление, что где-то всё устроено не так, как у него.
И Кирюше вдруг стало неловко. Будто она похвасталась чем-то, что вовсе не было её заслугой.