Лапти

О лаптях, метели и той самой шкуре

…Читали ли мы бунинских «Лаптей»? Ну разумеется, читали — о чём же и спрашивать.

Сюжет перед внутренним взором встаёт как офорт, вытравленный морозом на стекле: тяжело болен барский ребёнок, мать бессильна перед лихорадкой, зимний буран отрезал усадьбу от всего живого. И только Нефёд, крестьянин, для которого нет земной ценности выше сострадания, решается исполнить последнюю прихоть умирающего мальчика — принести ему красные лапти. Лапти для детской чистой души. В пути он замерзает насмерть в сугробе, а в пазухе у него находят обновки и пузырёк с фуксином.

Но иногда меня занимает иное: как у Ивана Алексеевича рождались образы этих людей? Как он чувствовал своего героя, когда брался за перо? Ведь нельзя по-настоящему понять человека, не влезши в его шкуру — не сопереживая, не болея, не плача и не задыхаясь от ледяного ветра вместе с ним.

И здесь я должен признаться в странной, почти мистической привилегии.

Я вырос в тех самых местах, где у отца Бунина было родовое имение. Воздух Озёрок, тот особый, степной и горьковатый воздух русского черноземья, навсегда впитался в мои поры. Усадьба Озёрки — это не просто географическая точка на карте Елецкого уезда. В XVIII веке она уже была родовым гнездом Буниных, в 1881 году сюда переселилось обнищавшее семейство, и именно сюда, оставив гимназию, вернулся будущий писатель, чтобы дышать, писать и запоминать. Позже эти стены, уже проданные за долги, оживут в батуринских страницах «Жизни Арсеньева».

Здесь, в Озёрках, родились его первые стихи — «Деревенский нищий», «Метель», строки о прощании с домом, что качался в тёмной воде. А потом усадебный дом был разрушен временем, и лишь в начале XXI века он восстал из небытия — по планам из музея, по письмам вдовы и по памяти местных жителей, которые, как Нефёд, пошли против бурана забвения.

И теперь я думаю: может быть, потому я и понимаю Бунина так — не умом, а нутром, спиной, каждой замерзающей клеточкой? Ведь аллегория «Лаптей» проста, как евангельская притча: нет в этом мире ничего дороже жизни другого. И тот, кто выходит в метель за красными лаптями для чужого ребёнка, на самом деле идёт по единственно возможной дороге — дороге человечности.

А понять её можно только одним способом: выйдя из тёплой комнаты в ту же метель. Или хотя бы однажды вдохнув тот самый воздух Озёрок.