Утопленница. Часть 2. Глава 1

Вике посчастливилось родиться ослепительно красивой девочкой и к своей стати — немыслимо одарённой. 
В пятнадцать лет она заканчивает восьмой класс и экстерном сдаёт на аттестат зрелости. 
На педсовете школы поднимается вопрос о ходатайстве перед гороно и облоно о вручении ей золотой медали. 

Комиссия удовлетворяет просьбу школы, и в этом же году Вика поступает на агрономический факультет сельскохозяйственного института города Целинограда. 

Что есть всегда неслыханно в природе, а уж в областном центре такая метаморфоза произвела фурор — девочка пятнадцати лет, студентка! 

И о ней заговорили. 

Сначала в местных газетах, республиканских, а затем эстафету подхватила всесоюзная печать, и первой была «Сельская жизнь». 

Вика росла и училась целеустремлённой девочкой и шла по жизни, как и вся молодёжь её поколения, уверенная в торжестве завтрашнего дня. 
Училась она на отлично, и её фото не сходило с доски почёта отличников вуза. 

Дополнительно занималась в группе волейболисток, посещала бассейн, и её общественная работа не тяготила, а только воодушевляла её порывы. 
Уже на первом курсе Вика была избрана старостой группы, а затем и комсоргом курса. 
Деканат гордился ею за отзывчивость, за готовность помочь товарищам и за юношескую непосредственность. 

Не по годам стройная девушка, подвижная и восторженная, она ничем не отличалась от сокурсниц и даже студентов института, которые были гораздо старше её. Парни постоянно вертелись возле неё, она не воспринимала это всерьёз и расценивала их ухаживания как простую студенческую дружбу. 

Воспитание и формирование её проходило в суровой, спартанской, партийной семье, где с детства из уст матери звучали высокие слова о долге, о нравственности и партийной честности, и это приучило Вику к ответственности за взятые на себя обязательства. 

Её отец, которого она никогда не видела, но знала по рассказам матери, — 
Павел Фёдорович Соловьёв, был крупным работником ЦК, участником Отечественной войны, орденоносцем, кандидатом в члены Политбюро. В пятидесятом году был репрессирован и расстрелян как «враг народа». 

В январскую новогоднюю ночь его забрали, и, прощаясь с женой Анной Михайловной, успел шепнуть ей: «Откажись и уезжай из Москвы куда подальше! В глухомань! В тартарары! К чёрту на кулички! Но беги, и чем быстрее, тем лучше!» 

Анна Михайловна, тоже работник ЦК, уже в это время была беременна, и Павел Фёдорович знал об этом и поэтому предупреждал её, чтобы она могла спасти саму себя и будущего ребёнка. 

После ареста мужа, не затягивая дела, она подаёт записку в секретариат, что отрекается от мужа и просит партийное руководство направить её на другую работу — в отстающий колхоз, завод, фабрику, район наконец — и этим доказать свою непричастность к «делам» мужа. 

Просьба была удовлетворена, и Анна Михайловна направляется в Казахстан, в город Целиноград (тогда ещё Акмолинск — Акмола), заведующей отделом пропаганды при городском комитете партии. 
Неофициально это была ссылка. 
Через шесть месяцев она родила Вику. 

А время шло, менялись взгляды, и хотя Вика была воспитана в спартанских рамках сталинизма, целенаправленных идей, всё новое, что всколыхнуло молодёжь шестидесятых, не претило её взглядам. 
И вдруг со знакомством Вадима весь патриотизм Вики куда-то исчез… 

Она впервые почувствовала какую-то волнующую радость, столкнувшись с ним в середине курса, и эта встреча произошла так неожиданно, что Вика до сих пор, находясь в зрелом возрасте, с лёгким волнением вспоминала эти мгновения. 

...Когда Вика закончила последнюю пару и спешно собиралась домой, декан остановил её в коридоре и попросил передать журнал успеваемости куратору мехфака. 

— Знаешь его? — спросил он. 

— Знаю! — ответила с ослепительной улыбкой Вика. — Василь Васильевич, седой такой!.. 

— Правильно. Вот ему и передай. Он должен быть где-то в мастерских. Найдёшь? — 
Вика кивнула, взяла журнал и скорым шагом направилась к выходу. 

— Только обязательно передай! — крикнул вдогонку декан. 

— Передам! — откликнулась Вика, спускаясь по широкому лестничному маршу на первый этаж. 

Решила не одеваться, чтобы не терять время, весело выскочила на улицу. Падал крупный снег, и февральский ветер ударил под ноги. Она присела, гася руками подол платья, и боком торопливо пересекла двор. 

Неуклюже подскочила к воротам бокса и с натугой открыла тяжёлую дверь. Придерживая её, осторожно переступила высокий порог, огляделась. 
В светлом помещении, от электрических ламп, стояла, поблёскивая, новая сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, огромные бороны. 

Вика, робко ступая среди навороченного оборудования — станков, сварочных агрегатов, с интересом разглядывала технику. 

Её заинтересовал новый культиватор, ещё пахнувший заводской краской. Она приблизилась к нему: литература — одно, а здесь вот он живой, стоит, и можно его потрогать. 
Она медленно обошла агрегат, присела, с любознательностью разглядывая механизмы культиватора… 
Совсем рядом кто-то возился под гусеничным трактором, тяжело, с натугой сопел. 

Она не обращала внимания, поглощённая своим осмотром, как вдруг в полной, практически, тишине с грохотом загремел огромный гаечный ключ, а следом — отрывистый, приглушённый со стоном мат. 
Вика покраснела. 

                ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Из-под рядом стоявшего допотопного трактора, кряхтя, выполз по пояс голый, с подтёками мазута, тёмно-русый парень. 
Его лицо было искривлено болью, от широкой ладони по руке к локтю обильно струилась кровь. 

Он оторопело, в изумлении, уставился на Вику, никак не ожидая здесь увидеть постороннего, да ещё в облике чарующей красоты девушки. 
Наконец справившись с растерянностью, парень спросил: 

— А что здесь делает детский сад? Кто позволил?! 

Вика достаточно хорошо понимала, что, мягко оскорбляя её, он тем самым скрывал свою неловкость. 

— Хам! — произнесла она. — Мог бы извиниться прежде. 

— За что? — делая глупое выражение, спросил парень. 

— За мат. 

— Ну извини. Откуда мне было знать, что здесь шастают подростки… 

— Дурак! — ответила Вика и, глядя на сочившуюся по руке кровь, стекавшую по локтю на бетонный пол и образовавшую густую лужицу, почувствовала неосознанную жалость и нерешительно произнесла: 

— Ты поранил руку, и как сильно… 

— Ерунда. Царапина. — стараясь изобразить равнодушие, ответил парень, хотя она видела его неподдельную гримасу боли. 

Она подошла к парню и, опустившись на корточки, осторожно взяла его ладонь двумя своими руками. 

Парень повиновался. 

Вика ужаснулась, видя впервые так близко глубокую, рваную рану. Кровь на ней уже подбилась, свернувшись густой вязкой массой. 
Она осторожно дотронулась до краёв раны, и парень скривился, непроизвольно пытаясь отнять руку. Вика придержала её, сочувственно предупредила: 

— Осторожно, не дёргай. Где ты её так? 

— Ключ сорвался, и я об угол траверса. 

— Промыть надо, а то заражение будет, вон сколько мазута! Мыло есть? 
Парень кивнул, поднимаясь с колен. 

Опуская его руку, она поднялась вместе с ним. 
Он взобрался на гусеницу трактора и, не открывая двери, через окно наполовину влез в кабину. 

Вика обратила внимание, что по руке вновь засочилась кровь и она каплями обозначала дорожку, и у Вики вновь, с какой-то внутренней болью, подкатился комок жалости к горлу… 
Парень спрыгнул с гусеницы, держа в здоровой руке мыло, и передал Вике. Принимая мыло, она спросила: 

— Тебя как звать? 

— Вадим. — ответил парень и улыбнулся такой открытой улыбкой, что у Вики в третий раз ёкнул душевный трепет, неведомый, манящий… «Ой мамочка, что это?..» — и её вздрогнувшую мысль прервал голос Вадима: 

— А тебя — Вика. Угадал? 

— Да, Соловьёва. А я тебя знаю, ты из группы самбистов. 

— Есть такой грешок. Хобби называется. 

— Ничего себе хобби! Я видела, как вы друг дружку швыряете оземь — кошмар! 

И вдруг парень то ли всерьёз, то ли в шутку сказал: 

— Будешь знаменитой невестой самбиста Тишина! 

Вика смутилась от таких слов и вместе с тем приятных её слуху, спросила: 

— Так быстро? 

— А чего тянуть? На третьем курсе сойдёмся. 

«Ну-ну», — подумала Вика, а вслух сказала: 

— На третьем курсе мне ещё не будет восемнадцати, только в августе. 

— Делов-то, подождём. Свадьбы по осени играют! 

Вика, слегка краснея, сказала: 

— Не похоже, чтобы тихий был — напористый! 

— Да и ты не соловей, хоть и освистала, дураком обозвала. А характерами всё же мы с тобой сошлись, уступая, значит, вместе будем, хорошо, правда?.. 

— Чудно… — еле слышно произнесла она, думая о том, что ей впервые было приятно от слов Вадима. С другими бы промолчала или ответила бы иначе, а здесь, пряча неловкость, игриво ответила: 

— Не подлизывайся. Лучше покажи, где кран, руку помоем. 

Они прошли к пожарному вентилю в углу бокса, обложенного кафелем, и Вадим открыл воду. 
Вика, взяв его мускулистую руку, покрытую кудряшками волос, сунула под тихую струю и осторожно, по краям раны, стала намыливать мылом. 
Засыхающая рана, размоченная, заструилась сгустками крови, смешанной с мыльной пеной, и шлепками падала в водосточный лоток. 

Вадим скрипнул зубами, когда Вика нечаянно коснулась краёв раны. 

— Больно… — скривившись, вымолвил он. 

— Терпи. — как маленькому, ответила она, продолжая осторожно смывать с руки грязь и кровь, ощущая в себе трепетное желание нежно коснуться губами его боли… 

Увлёкшись состраданием, она не замечала, что Вадим принюхивается к её волосам, благодарно касается губами её затылка, а ощутив, недоумённо выпрямилась, поднимая голову, и в этот момент Вадим крепко поцеловал её в удивлённо раскрытые губы. 

— Ты что делаешь?! — оттолкнула Вадима Вика. 

— Прости… — произнёс он. — Не знаю, как такое получилось, но запах твоих волос вскружил мне голову, прости… 

Вика с тревожной теплотой смотрела на Вадима. 
На сросшиеся брови у переносицы, на прогнутые длинные ресницы, на взволнованный взгляд серых глаз, на грязные вьющиеся волосы с росой пота на широком лбу, волосатую грудь, живот в квадратиках мышц. 

И весь он, коренастый, твердо смотрел на неё со слегка смущённым взором, и в ней опять шевельнулось что-то тревожное, новое, от жаркого первого в жизни поцелуя, и потянуло к этому интересному парню. 
Она, пряча тревожную неловкость, достала душистый носовой платок и осторожно приложила к ране. 

— Подержи так. — вымолвила она, не поднимая глаз, и спросила: 

— Ты не подскажешь, где мне найти Василь Васильевича? 

— Он, скорей всего, у себя в конторке. Знаешь, где это? 

— Найду. Спасибо! Я сейчас принесу бинт, а ты платок не снимай. 

— Ты забыла журнал. — остановил её Вадим. 

Вика, не глядя в глаза Вадиму, подбежала к трактору, схватила журнал и выскочила в боковую дверь бокса. 
Оказавшись во втором длинном боксе, она стремительно понеслась к видневшейся в дальнем углу, под стеклом, крохотной комнатке. 
Пока бежала, лихорадочно думала о Вадиме и о своём чувствительном ощущении от поцелуя. 

Он очень ей понравился, и слова его были честными, немногословными, которые заставляли трепетать девичью грудь, и на своих губах она ощущала неостывший его горьковатый, но волнующий поцелуй… 

«Ну и что, что услышала мерзкий мат, так ведь это от боли у него вырвалось», — мысленно защищала она его. 

В конторке, передав журнал, выпросила бинт с ослепительной улыбкой, от которой любая просьба исполняется мгновенно. 

…Она вернулась с бинтом. Вадим сидел на гусенице трактора, болтая ногами, курил. Подойдя, сказала: 

— Сейчас перевяжем. — и хотела оторвать присохший платок. Но Вадим, чуть отведя руку в сторону, не позволяя, сказал: 

— Не надо, бинтуй поверху. 

Вика аккуратно перебинтовала ладонь и, отпуская руку, мягко спросила: 

— Не болит? 

— Теперь нет, у тебя рука лёгкая, спасибо! 

— Тебе надо к врачу, рана слишком серьёзная. 

— К врачу завтра, сейчас работа. 

— Что собираешься делать? 

— Сейчас докурю и буду чинить этот раздолбанный ЧТЗ под маркой «ДэТэшка». 

— А рука? — с тревогой спросила Вика. 

— Потерпит! 

— Послушай, с рукой это не шутки! 

— А ты останься. 

Вике почему-то самой не хотелось уходить от этого парня, и, чтобы не выдать себя, в игривой форме спросила: 
— Зачем?.. 

— А навсегда! 

У Вики ёкнуло с острой болью сердце. Это было признание в любви, ей — совсем ещё девчонке, так искренне никто таких слов не произносил. Она разволновалась, но с волнующей осторожностью спросила: 

— Ты так всем говоришь девчонкам? 

— Нет. — упрямо ответил Вадим. — Тебе первой. 

— Странно… 

— Что странного? Я тебя обидел? 

— Нет. — улыбнулась Вика, глядя с приятным волнением на Вадима, и пожала плечами. 

Мысленно ожидая от Вадима продолжения этих острых и щекотливых слов, от которых трепетно замирала. 
Природным чутьём чувствовала, что этот взрослый парень искренен перед ней, и слова его для неё были желанными, и, боясь дальше испытывать судьбу, она кивнула: 
— Я останусь. 

И она осталась.Вике посчастливилось родиться ослепительно красивой девочкой и к своей стати — немыслимо одарённой. 
В пятнадцать лет она заканчивает восьмой класс и экстерном сдаёт на аттестат зрелости. 
На педсовете школы поднимается вопрос о ходатайстве перед гороно и облоно о вручении ей золотой медали. 

Комиссия удовлетворяет просьбу школы, и в этом же году Вика поступает на агрономический факультет сельскохозяйственного института города Целинограда. 

Что есть всегда неслыханно в природе, а уж в областном центре такая метаморфоза произвела фурор — девочка пятнадцати лет, студентка! 

И о ней заговорили. 

Сначала в местных газетах, республиканских, а затем эстафету подхватила всесоюзная печать, и первой была «Сельская жизнь». 

Вика росла и училась целеустремлённой девочкой и шла по жизни, как и вся молодёжь её поколения, уверенная в торжестве завтрашнего дня. 
Училась она на отлично, и её фото не сходило с доски почёта отличников вуза. 

Дополнительно занималась в группе волейболисток, посещала бассейн, и её общественная работа не тяготила, а только воодушевляла её порывы. 
Уже на первом курсе Вика была избрана старостой группы, а затем и комсоргом курса. 
Деканат гордился ею за отзывчивость, за готовность помочь товарищам и за юношескую непосредственность. 

Не по годам стройная девушка, подвижная и восторженная, она ничем не отличалась от сокурсниц и даже студентов института, которые были гораздо старше её. Парни постоянно вертелись возле неё, она не воспринимала это всерьёз и расценивала их ухаживания как простую студенческую дружбу. 

Воспитание и формирование её проходило в суровой, спартанской, партийной семье, где с детства из уст матери звучали высокие слова о долге, о нравственности и партийной честности, и это приучило Вику к ответственности за взятые на себя обязательства. 

Её отец, которого она никогда не видела, но знала по рассказам матери, — 
Павел Фёдорович Соловьёв, был крупным работником ЦК, участником Отечественной войны, орденоносцем, кандидатом в члены Политбюро. В пятидесятом году был репрессирован и расстрелян как «враг народа». 

В январскую новогоднюю ночь его забрали, и, прощаясь с женой Анной Михайловной, успел шепнуть ей: «Откажись и уезжай из Москвы куда подальше! В глухомань! В тартарары! К чёрту на кулички! Но беги, и чем быстрее, тем лучше!» 

Анна Михайловна, тоже работник ЦК, уже в это время была беременна, и Павел Фёдорович знал об этом и поэтому предупреждал её, чтобы она могла спасти саму себя и будущего ребёнка. 

После ареста мужа, не затягивая дела, она подаёт записку в секретариат, что отрекается от мужа и просит партийное руководство направить её на другую работу — в отстающий колхоз, завод, фабрику, район наконец — и этим доказать свою непричастность к «делам» мужа. 

Просьба была удовлетворена, и Анна Михайловна направляется в Казахстан, в город Целиноград (тогда ещё Акмолинск — Акмола), заведующей отделом пропаганды при городском комитете партии. 
Неофициально это была ссылка. 
Через шесть месяцев она родила Вику. 

А время шло, менялись взгляды, и хотя Вика была воспитана в спартанских рамках сталинизма, целенаправленных идей, всё новое, что всколыхнуло молодёжь шестидесятых, не претило её взглядам. 
И вдруг со знакомством Вадима весь патриотизм Вики куда-то исчез… 

Она впервые почувствовала какую-то волнующую радость, столкнувшись с ним в середине курса, и эта встреча произошла так неожиданно, что Вика до сих пор, находясь в зрелом возрасте, с лёгким волнением вспоминала эти мгновения. 

...Когда Вика закончила последнюю пару и спешно собиралась домой, декан остановил её в коридоре и попросил передать журнал успеваемости куратору мехфака. 

— Знаешь его? — спросил он. 

— Знаю! — ответила с ослепительной улыбкой Вика. — Василь Васильевич, седой такой!.. 

— Правильно. Вот ему и передай. Он должен быть где-то в мастерских. Найдёшь? — 
Вика кивнула, взяла журнал и скорым шагом направилась к выходу. 

— Только обязательно передай! — крикнул вдогонку декан. 

— Передам! — откликнулась Вика, спускаясь по широкому лестничному маршу на первый этаж. 

Решила не одеваться, чтобы не терять время, весело выскочила на улицу. Падал крупный снег, и февральский ветер ударил под ноги. Она присела, гася руками подол платья, и боком торопливо пересекла двор. 

Неуклюже подскочила к воротам бокса и с натугой открыла тяжёлую дверь. Придерживая её, осторожно переступила высокий порог, огляделась. 
В светлом помещении, от электрических ламп, стояла, поблёскивая, новая сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, огромные бороны. 

Вика, робко ступая среди навороченного оборудования — станков, сварочных агрегатов, с интересом разглядывала технику. 

Её заинтересовал новый культиватор, ещё пахнувший заводской краской. Она приблизилась к нему: литература — одно, а здесь вот он живой, стоит, и можно его потрогать. 
Она медленно обошла агрегат, присела, с любознательностью разглядывая механизмы культиватора… 
Совсем рядом кто-то возился под гусеничным трактором, тяжело, с натугой сопел. 

Она не обращала внимания, поглощённая своим осмотром, как вдруг в полной, практически, тишине с грохотом загремел огромный гаечный ключ, а следом — отрывистый, приглушённый со стоном мат. 
Вика покраснела. 

                ПРОДОЛЖЕНИЕ. 

Из-под рядом стоявшего допотопного трактора, кряхтя, выполз по пояс голый, с подтёками мазута, тёмно-русый парень. 
Его лицо было искривлено болью, от широкой ладони по руке к локтю обильно струилась кровь. 

Он оторопело, в изумлении, уставился на Вику, никак не ожидая здесь увидеть постороннего, да ещё в облике чарующей красоты девушки. 
Наконец справившись с растерянностью, парень спросил: 

— А что здесь делает детский сад? Кто позволил?! 

Вика достаточно хорошо понимала, что, мягко оскорбляя её, он тем самым скрывал свою неловкость. 

— Хам! — произнесла она. — Мог бы извиниться прежде. 

— За что? — делая глупое выражение, спросил парень. 

— За мат. 

— Ну извини. Откуда мне было знать, что здесь шастают подростки… 

— Дурак! — ответила Вика и, глядя на сочившуюся по руке кровь, стекавшую по локтю на бетонный пол и образовавшую густую лужицу, почувствовала неосознанную жалость и нерешительно произнесла: 

— Ты поранил руку, и как сильно… 

— Ерунда. Царапина. — стараясь изобразить равнодушие, ответил парень, хотя она видела его неподдельную гримасу боли. 

Она подошла к парню и, опустившись на корточки, осторожно взяла его ладонь двумя своими руками. 

Парень повиновался. 

Вика ужаснулась, видя впервые так близко глубокую, рваную рану. Кровь на ней уже подбилась, свернувшись густой вязкой массой. 
Она осторожно дотронулась до краёв раны, и парень скривился, непроизвольно пытаясь отнять руку. Вика придержала её, сочувственно предупредила: 

— Осторожно, не дёргай. Где ты её так? 

— Ключ сорвался, и я об угол траверса. 

— Промыть надо, а то заражение будет, вон сколько мазута! Мыло есть? 
Парень кивнул, поднимаясь с колен. 

Опуская его руку, она поднялась вместе с ним. 
Он взобрался на гусеницу трактора и, не открывая двери, через окно наполовину влез в кабину. 

Вика обратила внимание, что по руке вновь засочилась кровь и она каплями обозначала дорожку, и у Вики вновь, с какой-то внутренней болью, подкатился комок жалости к горлу… 
Парень спрыгнул с гусеницы, держа в здоровой руке мыло, и передал Вике. Принимая мыло, она спросила: 

— Тебя как звать? 

— Вадим. — ответил парень и улыбнулся такой открытой улыбкой, что у Вики в третий раз ёкнул душевный трепет, неведомый, манящий… «Ой мамочка, что это?..» — и её вздрогнувшую мысль прервал голос Вадима: 

— А тебя — Вика. Угадал? 

— Да, Соловьёва. А я тебя знаю, ты из группы самбистов. 

— Есть такой грешок. Хобби называется. 

— Ничего себе хобби! Я видела, как вы друг дружку швыряете оземь — кошмар! 

И вдруг парень то ли всерьёз, то ли в шутку сказал: 

— Будешь знаменитой невестой самбиста Тишина! 

Вика смутилась от таких слов и вместе с тем приятных её слуху, спросила: 

— Так быстро? 

— А чего тянуть? На третьем курсе сойдёмся. 

«Ну-ну», — подумала Вика, а вслух сказала: 

— На третьем курсе мне ещё не будет восемнадцати, только в августе. 

— Делов-то, подождём. Свадьбы по осени играют! 

Вика, слегка краснея, сказала: 

— Не похоже, чтобы тихий был — напористый! 

— Да и ты не соловей, хоть и освистала, дураком обозвала. А характерами всё же мы с тобой сошлись, уступая, значит, вместе будем, хорошо, правда?.. 

— Чудно… — еле слышно произнесла она, думая о том, что ей впервые было приятно от слов Вадима. С другими бы промолчала или ответила бы иначе, а здесь, пряча неловкость, игриво ответила: 

— Не подлизывайся. Лучше покажи, где кран, руку помоем. 

Они прошли к пожарному вентилю в углу бокса, обложенного кафелем, и Вадим открыл воду. 
Вика, взяв его мускулистую руку, покрытую кудряшками волос, сунула под тихую струю и осторожно, по краям раны, стала намыливать мылом. 
Засыхающая рана, размоченная, заструилась сгустками крови, смешанной с мыльной пеной, и шлепками падала в водосточный лоток. 

Вадим скрипнул зубами, когда Вика нечаянно коснулась краёв раны. 

— Больно… — скривившись, вымолвил он. 

— Терпи. — как маленькому, ответила она, продолжая осторожно смывать с руки грязь и кровь, ощущая в себе трепетное желание нежно коснуться губами его боли… 

Увлёкшись состраданием, она не замечала, что Вадим принюхивается к её волосам, благодарно касается губами её затылка, а ощутив, недоумённо выпрямилась, поднимая голову, и в этот момент Вадим крепко поцеловал её в удивлённо раскрытые губы. 

— Ты что делаешь?! — оттолкнула Вадима Вика. 

— Прости… — произнёс он. — Не знаю, как такое получилось, но запах твоих волос вскружил мне голову, прости… 

Вика с тревожной теплотой смотрела на Вадима. 
На сросшиеся брови у переносицы, на прогнутые длинные ресницы, на взволнованный взгляд серых глаз, на грязные вьющиеся волосы с росой пота на широком лбу, волосатую грудь, живот в квадратиках мышц. 

И весь он, коренастый, твердо смотрел на неё со слегка смущённым взором, и в ней опять шевельнулось что-то тревожное, новое, от жаркого первого в жизни поцелуя, и потянуло к этому интересному парню. 
Она, пряча тревожную неловкость, достала душистый носовой платок и осторожно приложила к ране. 

— Подержи так. — вымолвила она, не поднимая глаз, и спросила: 

— Ты не подскажешь, где мне найти Василь Васильевича? 

— Он, скорей всего, у себя в конторке. Знаешь, где это? 

— Найду. Спасибо! Я сейчас принесу бинт, а ты платок не снимай. 

— Ты забыла журнал. — остановил её Вадим. 

Вика, не глядя в глаза Вадиму, подбежала к трактору, схватила журнал и выскочила в боковую дверь бокса. 
Оказавшись во втором длинном боксе, она стремительно понеслась к видневшейся в дальнем углу, под стеклом, крохотной комнатке. 
Пока бежала, лихорадочно думала о Вадиме и о своём чувствительном ощущении от поцелуя. 

Он очень ей понравился, и слова его были честными, немногословными, которые заставляли трепетать девичью грудь, и на своих губах она ощущала неостывший его горьковатый, но волнующий поцелуй… 

«Ну и что, что услышала мерзкий мат, так ведь это от боли у него вырвалось», — мысленно защищала она его. 

В конторке, передав журнал, выпросила бинт с ослепительной улыбкой, от которой любая просьба исполняется мгновенно. 

…Она вернулась с бинтом. Вадим сидел на гусенице трактора, болтая ногами, курил. Подойдя, сказала: 

— Сейчас перевяжем. — и хотела оторвать присохший платок. Но Вадим, чуть отведя руку в сторону, не позволяя, сказал: 

— Не надо, бинтуй поверху. 

Вика аккуратно перебинтовала ладонь и, отпуская руку, мягко спросила: 

— Не болит? 

— Теперь нет, у тебя рука лёгкая, спасибо! 

— Тебе надо к врачу, рана слишком серьёзная. 

— К врачу завтра, сейчас работа. 

— Что собираешься делать? 

— Сейчас докурю и буду чинить этот раздолбанный ЧТЗ под маркой «ДэТэшка». 

— А рука? — с тревогой спросила Вика. 

— Потерпит! 

— Послушай, с рукой это не шутки! 

— А ты останься. 

Вике почему-то самой не хотелось уходить от этого парня, и, чтобы не выдать себя, в игривой форме спросила: 
— Зачем?.. 

— А навсегда! 

У Вики ёкнуло с острой болью сердце. Это было признание в любви, ей — совсем ещё девчонке, так искренне никто таких слов не произносил. Она разволновалась, но с волнующей осторожностью спросила: 

— Ты так всем говоришь девчонкам? 

— Нет. — упрямо ответил Вадим. — Тебе первой. 

— Странно… 

— Что странного? Я тебя обидел? 

— Нет. — улыбнулась Вика, глядя с приятным волнением на Вадима, и пожала плечами. 

Мысленно ожидая от Вадима продолжения этих острых и щекотливых слов, от которых трепетно замирала. 
Природным чутьём чувствовала, что этот взрослый парень искренен перед ней, и слова его для неё были желанными, и, боясь дальше испытывать судьбу, она кивнула: 
— Я останусь. 

И она осталась.Вике посчастливилось родиться ослепительно красивой девочкой и к своей стати — немыслимо одарённой. 
В пятнадцать лет она заканчивает восьмой класс и экстерном сдаёт на аттестат зрелости. 
На педсовете школы поднимается вопрос о ходатайстве перед гороно и облоно о вручении ей золотой медали. 

Комиссия удовлетворяет просьбу школы, и в этом же году Вика поступает на агрономический факультет сельскохозяйственного института города Целинограда. 

Что есть всегда неслыханно в природе, а уж в областном центре такая метаморфоза произвела фурор — девочка пятнадцати лет, студентка! 

И о ней заговорили. 

Сначала в местных газетах, республиканских, а затем эстафету подхватила всесоюзная печать, и первой была «Сельская жизнь». 

Вика росла и училась целеустремлённой девочкой и шла по жизни, как и вся молодёжь её поколения, уверенная в торжестве завтрашнего дня. 
Училась она на отлично, и её фото не сходило с доски почёта отличников вуза. 

Дополнительно занималась в группе волейболисток, посещала бассейн, и её общественная работа не тяготила, а только воодушевляла её порывы. 
Уже на первом курсе Вика была избрана старостой группы, а затем и комсоргом курса. 
Деканат гордился ею за отзывчивость, за готовность помочь товарищам и за юношескую непосредственность. 

Не по годам стройная девушка, подвижная и восторженная, она ничем не отличалась от сокурсниц и даже студентов института, которые были гораздо старше её. Парни постоянно вертелись возле неё, она не воспринимала это всерьёз и расценивала их ухаживания как простую студенческую дружбу. 

Воспитание и формирование её проходило в суровой, спартанской, партийной семье, где с детства из уст матери звучали высокие слова о долге, о нравственности и партийной честности, и это приучило Вику к ответственности за взятые на себя обязательства. 

Её отец, которого она никогда не видела, но знала по рассказам матери, — 
Павел Фёдорович Соловьёв, был крупным работником ЦК, участником Отечественной войны, орденоносцем, кандидатом в члены Политбюро. В пятидесятом году был репрессирован и расстрелян как «враг народа». 

В январскую новогоднюю ночь его забрали, и, прощаясь с женой Анной Михайловной, успел шепнуть ей: «Откажись и уезжай из Москвы куда подальше! В глухомань! В тартарары! К чёрту на кулички! Но беги, и чем быстрее, тем лучше!» 

Анна Михайловна, тоже работник ЦК, уже в это время была беременна, и Павел Фёдорович знал об этом и поэтому предупреждал её, чтобы она могла спасти саму себя и будущего ребёнка. 

После ареста мужа, не затягивая дела, она подаёт записку в секретариат, что отрекается от мужа и просит партийное руководство направить её на другую работу — в отстающий колхоз, завод, фабрику, район наконец — и этим доказать свою непричастность к «делам» мужа. 

Просьба была удовлетворена, и Анна Михайловна направляется в Казахстан, в город Целиноград (тогда ещё Акмолинск — Акмола), заведующей отделом пропаганды при городском комитете партии. 
Неофициально это была ссылка. 
Через шесть месяцев она родила Вику. 

А время шло, менялись взгляды, и хотя Вика была воспитана в спартанских рамках сталинизма, целенаправленных идей, всё новое, что всколыхнуло молодёжь шестидесятых, не претило её взглядам. 
И вдруг со знакомством Вадима весь патриотизм Вики куда-то исчез… 

Она впервые почувствовала какую-то волнующую радость, столкнувшись с ним в середине курса, и эта встреча произошла так неожиданно, что Вика до сих пор, находясь в зрелом возрасте, с лёгким волнением вспоминала эти мгновения. 

...Когда Вика закончила последнюю пару и спешно собиралась домой, декан остановил её в коридоре и попросил передать журнал успеваемости куратору мехфака. 

— Знаешь его? — спросил он. 

— Знаю! — ответила с ослепительной улыбкой Вика. — Василь Васильевич, седой такой!.. 

— Правильно. Вот ему и передай. Он должен быть где-то в мастерских. Найдёшь? — 
Вика кивнула, взяла журнал и скорым шагом направилась к выходу. 

— Только обязательно передай! — крикнул вдогонку декан. 

— Передам! — откликнулась Вика, спускаясь по широкому лестничному маршу на первый этаж. 

Решила не одеваться, чтобы не терять время, весело выскочила на улицу. Падал крупный снег, и февральский ветер ударил под ноги. Она присела, гася руками подол платья, и боком торопливо пересекла двор. 

Неуклюже подскочила к воротам бокса и с натугой открыла тяжёлую дверь. Придерживая её, осторожно переступила высокий порог, огляделась. 
В светлом помещении, от электрических ламп, стояла, поблёскивая, новая сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, огромные бороны. 

Вика, робко ступая среди навороченного оборудования — станков, сварочных агрегатов, с интересом разглядывала технику. 

Её заинтересовал новый культиватор, ещё пахнувший заводской краской. Она приблизилась к нему: литература — одно, а здесь вот он живой, стоит, и можно его потрогать. 
Она медленно обошла агрегат, присела, с любознательностью разглядывая механизмы культиватора… 
Совсем рядом кто-то возился под гусеничным трактором, тяжело, с натугой сопел. 

Она не обращала внимания, поглощённая своим осмотром, как вдруг в полной, практически, тишине с грохотом загремел огромный гаечный ключ, а следом — отрывистый, приглушённый со стоном мат. 
Вика покраснела. 

                ПРОДОЛЖЕНИЕ. 

Из-под рядом стоявшего допотопного трактора, кряхтя, выполз по пояс голый, с подтёками мазута, тёмно-русый парень. 
Его лицо было искривлено болью, от широкой ладони по руке к локтю обильно струилась кровь. 

Он оторопело, в изумлении, уставился на Вику, никак не ожидая здесь увидеть постороннего, да ещё в облике чарующей красоты девушки. 
Наконец справившись с растерянностью, парень спросил: 

— А что здесь делает детский сад? Кто позволил?! 

Вика достаточно хорошо понимала, что, мягко оскорбляя её, он тем самым скрывал свою неловкость. 

— Хам! — произнесла она. — Мог бы извиниться прежде. 

— За что? — делая глупое выражение, спросил парень. 

— За мат. 

— Ну извини. Откуда мне было знать, что здесь шастают подростки… 

— Дурак! — ответила Вика и, глядя на сочившуюся по руке кровь, стекавшую по локтю на бетонный пол и образовавшую густую лужицу, почувствовала неосознанную жалость и нерешительно произнесла: 

— Ты поранил руку, и как сильно… 

— Ерунда. Царапина. — стараясь изобразить равнодушие, ответил парень, хотя она видела его неподдельную гримасу боли. 

Она подошла к парню и, опустившись на корточки, осторожно взяла его ладонь двумя своими руками. 

Парень повиновался. 

Вика ужаснулась, видя впервые так близко глубокую, рваную рану. Кровь на ней уже подбилась, свернувшись густой вязкой массой. 
Она осторожно дотронулась до краёв раны, и парень скривился, непроизвольно пытаясь отнять руку. Вика придержала её, сочувственно предупредила: 

— Осторожно, не дёргай. Где ты её так? 

— Ключ сорвался, и я об угол траверса. 

— Промыть надо, а то заражение будет, вон сколько мазута! Мыло есть? 
Парень кивнул, поднимаясь с колен. 

Опуская его руку, она поднялась вместе с ним. 
Он взобрался на гусеницу трактора и, не открывая двери, через окно наполовину влез в кабину. 

Вика обратила внимание, что по руке вновь засочилась кровь и она каплями обозначала дорожку, и у Вики вновь, с какой-то внутренней болью, подкатился комок жалости к горлу… 
Парень спрыгнул с гусеницы, держа в здоровой руке мыло, и передал Вике. Принимая мыло, она спросила: 

— Тебя как звать? 

— Вадим. — ответил парень и улыбнулся такой открытой улыбкой, что у Вики в третий раз ёкнул душевный трепет, неведомый, манящий… «Ой мамочка, что это?..» — и её вздрогнувшую мысль прервал голос Вадима: 

— А тебя — Вика. Угадал? 

— Да, Соловьёва. А я тебя знаю, ты из группы самбистов. 

— Есть такой грешок. Хобби называется. 

— Ничего себе хобби! Я видела, как вы друг дружку швыряете оземь — кошмар! 

И вдруг парень то ли всерьёз, то ли в шутку сказал: 

— Будешь знаменитой невестой самбиста Тишина! 

Вика смутилась от таких слов и вместе с тем приятных её слуху, спросила: 

— Так быстро? 

— А чего тянуть? На третьем курсе сойдёмся. 

«Ну-ну», — подумала Вика, а вслух сказала: 

— На третьем курсе мне ещё не будет восемнадцати, только в августе. 

— Делов-то, подождём. Свадьбы по осени играют! 

Вика, слегка краснея, сказала: 

— Не похоже, чтобы тихий был — напористый! 

— Да и ты не соловей, хоть и освистала, дураком обозвала. А характерами всё же мы с тобой сошлись, уступая, значит, вместе будем, хорошо, правда?.. 

— Чудно… — еле слышно произнесла она, думая о том, что ей впервые было приятно от слов Вадима. С другими бы промолчала или ответила бы иначе, а здесь, пряча неловкость, игриво ответила: 

— Не подлизывайся. Лучше покажи, где кран, руку помоем. 

Они прошли к пожарному вентилю в углу бокса, обложенного кафелем, и Вадим открыл воду. 
Вика, взяв его мускулистую руку, покрытую кудряшками волос, сунула под тихую струю и осторожно, по краям раны, стала намыливать мылом. 
Засыхающая рана, размоченная, заструилась сгустками крови, смешанной с мыльной пеной, и шлепками падала в водосточный лоток. 

Вадим скрипнул зубами, когда Вика нечаянно коснулась краёв раны. 

— Больно… — скривившись, вымолвил он. 

— Терпи. — как маленькому, ответила она, продолжая осторожно смывать с руки грязь и кровь, ощущая в себе трепетное желание нежно коснуться губами его боли… 

Увлёкшись состраданием, она не замечала, что Вадим принюхивается к её волосам, благодарно касается губами её затылка, а ощутив, недоумённо выпрямилась, поднимая голову, и в этот момент Вадим крепко поцеловал её в удивлённо раскрытые губы. 

— Ты что делаешь?! — оттолкнула Вадима Вика. 

— Прости… — произнёс он. — Не знаю, как такое получилось, но запах твоих волос вскружил мне голову, прости… 

Вика с тревожной теплотой смотрела на Вадима. 
На сросшиеся брови у переносицы, на прогнутые длинные ресницы, на взволнованный взгляд серых глаз, на грязные вьющиеся волосы с росой пота на широком лбу, волосатую грудь, живот в квадратиках мышц. 

И весь он, коренастый, твердо смотрел на неё со слегка смущённым взором, и в ней опять шевельнулось что-то тревожное, новое, от жаркого первого в жизни поцелуя, и потянуло к этому интересному парню. 
Она, пряча тревожную неловкость, достала душистый носовой платок и осторожно приложила к ране. 

— Подержи так. — вымолвила она, не поднимая глаз, и спросила: 

— Ты не подскажешь, где мне найти Василь Васильевича? 

— Он, скорей всего, у себя в конторке. Знаешь, где это? 

— Найду. Спасибо! Я сейчас принесу бинт, а ты платок не снимай. 

— Ты забыла журнал. — остановил её Вадим. 

Вика, не глядя в глаза Вадиму, подбежала к трактору, схватила журнал и выскочила в боковую дверь бокса. 
Оказавшись во втором длинном боксе, она стремительно понеслась к видневшейся в дальнем углу, под стеклом, крохотной комнатке. 
Пока бежала, лихорадочно думала о Вадиме и о своём чувствительном ощущении от поцелуя. 

Он очень ей понравился, и слова его были честными, немногословными, которые заставляли трепетать девичью грудь, и на своих губах она ощущала неостывший его горьковатый, но волнующий поцелуй… 

«Ну и что, что услышала мерзкий мат, так ведь это от боли у него вырвалось», — мысленно защищала она его. 

В конторке, передав журнал, выпросила бинт с ослепительной улыбкой, от которой любая просьба исполняется мгновенно. 

…Она вернулась с бинтом. Вадим сидел на гусенице трактора, болтая ногами, курил. Подойдя, сказала: 

— Сейчас перевяжем. — и хотела оторвать присохший платок. Но Вадим, чуть отведя руку в сторону, не позволяя, сказал: 

— Не надо, бинтуй поверху. 

Вика аккуратно перебинтовала ладонь и, отпуская руку, мягко спросила: 

— Не болит? 

— Теперь нет, у тебя рука лёгкая, спасибо! 

— Тебе надо к врачу, рана слишком серьёзная. 

— К врачу завтра, сейчас работа. 

— Что собираешься делать? 

— Сейчас докурю и буду чинить этот раздолбанный ЧТЗ под маркой «ДэТэшка». 

— А рука? — с тревогой спросила Вика. 

— Потерпит! 

— Послушай, с рукой это не шутки! 

— А ты останься. 

Вике почему-то самой не хотелось уходить от этого парня, и, чтобы не выдать себя, в игривой форме спросила: 
— Зачем?.. 

— А навсегда! 

У Вики ёкнуло с острой болью сердце. Это было признание в любви, ей — совсем ещё девчонке, так искренне никто таких слов не произносил. Она разволновалась, но с волнующей осторожностью спросила: 

— Ты так всем говоришь девчонкам? 

— Нет. — упрямо ответил Вадим. — Тебе первой. 

— Странно… 

— Что странного? Я тебя обидел? 

— Нет. — улыбнулась Вика, глядя с приятным волнением на Вадима, и пожала плечами. 

Мысленно ожидая от Вадима продолжения этих острых и щекотливых слов, от которых трепетно замирала. 
Природным чутьём чувствовала, что этот взрослый парень искренен перед ней, и слова его для неё были желанными, и, боясь дальше испытывать судьбу, она кивнула: 
— Я останусь. 

И она осталась.Вике посчастливилось родиться ослепительно красивой девочкой и к своей стати — немыслимо одарённой. 
В пятнадцать лет она заканчивает восьмой класс и экстерном сдаёт на аттестат зрелости. 
На педсовете школы поднимается вопрос о ходатайстве перед гороно и облоно о вручении ей золотой медали. 

Комиссия удовлетворяет просьбу школы, и в этом же году Вика поступает на агрономический факультет сельскохозяйственного института города Целинограда. 

Что есть всегда неслыханно в природе, а уж в областном центре такая метаморфоза произвела фурор — девочка пятнадцати лет, студентка! 

И о ней заговорили. 

Сначала в местных газетах, республиканских, а затем эстафету подхватила всесоюзная печать, и первой была «Сельская жизнь». 

Вика росла и училась целеустремлённой девочкой и шла по жизни, как и вся молодёжь её поколения, уверенная в торжестве завтрашнего дня. 
Училась она на отлично, и её фото не сходило с доски почёта отличников вуза. 

Дополнительно занималась в группе волейболисток, посещала бассейн, и её общественная работа не тяготила, а только воодушевляла её порывы. 
Уже на первом курсе Вика была избрана старостой группы, а затем и комсоргом курса. 
Деканат гордился ею за отзывчивость, за готовность помочь товарищам и за юношескую непосредственность. 

Не по годам стройная девушка, подвижная и восторженная, она ничем не отличалась от сокурсниц и даже студентов института, которые были гораздо старше её. Парни постоянно вертелись возле неё, она не воспринимала это всерьёз и расценивала их ухаживания как простую студенческую дружбу. 

Воспитание и формирование её проходило в суровой, спартанской, партийной семье, где с детства из уст матери звучали высокие слова о долге, о нравственности и партийной честности, и это приучило Вику к ответственности за взятые на себя обязательства. 

Её отец, которого она никогда не видела, но знала по рассказам матери, — 
Павел Фёдорович Соловьёв, был крупным работником ЦК, участником Отечественной войны, орденоносцем, кандидатом в члены Политбюро. В пятидесятом году был репрессирован и расстрелян как «враг народа». 

В январскую новогоднюю ночь его забрали, и, прощаясь с женой Анной Михайловной, успел шепнуть ей: «Откажись и уезжай из Москвы куда подальше! В глухомань! В тартарары! К чёрту на кулички! Но беги, и чем быстрее, тем лучше!» 

Анна Михайловна, тоже работник ЦК, уже в это время была беременна, и Павел Фёдорович знал об этом и поэтому предупреждал её, чтобы она могла спасти саму себя и будущего ребёнка. 

После ареста мужа, не затягивая дела, она подаёт записку в секретариат, что отрекается от мужа и просит партийное руководство направить её на другую работу — в отстающий колхоз, завод, фабрику, район наконец — и этим доказать свою непричастность к «делам» мужа. 

Просьба была удовлетворена, и Анна Михайловна направляется в Казахстан, в город Целиноград (тогда ещё Акмолинск — Акмола), заведующей отделом пропаганды при городском комитете партии. 
Неофициально это была ссылка. 
Через шесть месяцев она родила Вику. 

А время шло, менялись взгляды, и хотя Вика была воспитана в спартанских рамках сталинизма, целенаправленных идей, всё новое, что всколыхнуло молодёжь шестидесятых, не претило её взглядам. 
И вдруг со знакомством Вадима весь патриотизм Вики куда-то исчез… 

Она впервые почувствовала какую-то волнующую радость, столкнувшись с ним в середине курса, и эта встреча произошла так неожиданно, что Вика до сих пор, находясь в зрелом возрасте, с лёгким волнением вспоминала эти мгновения. 

...Когда Вика закончила последнюю пару и спешно собиралась домой, декан остановил её в коридоре и попросил передать журнал успеваемости куратору мехфака. 

— Знаешь его? — спросил он. 

— Знаю! — ответила с ослепительной улыбкой Вика. — Василь Васильевич, седой такой!.. 

— Правильно. Вот ему и передай. Он должен быть где-то в мастерских. Найдёшь? — 
Вика кивнула, взяла журнал и скорым шагом направилась к выходу. 

— Только обязательно передай! — крикнул вдогонку декан. 

— Передам! — откликнулась Вика, спускаясь по широкому лестничному маршу на первый этаж. 

Решила не одеваться, чтобы не терять время, весело выскочила на улицу. Падал крупный снег, и февральский ветер ударил под ноги. Она присела, гася руками подол платья, и боком торопливо пересекла двор. 

Неуклюже подскочила к воротам бокса и с натугой открыла тяжёлую дверь. Придерживая её, осторожно переступила высокий порог, огляделась. 
В светлом помещении, от электрических ламп, стояла, поблёскивая, новая сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, огромные бороны. 

Вика, робко ступая среди навороченного оборудования — станков, сварочных агрегатов, с интересом разглядывала технику. 

Её заинтересовал новый культиватор, ещё пахнувший заводской краской. Она приблизилась к нему: литература — одно, а здесь вот он живой, стоит, и можно его потрогать. 
Она медленно обошла агрегат, присела, с любознательностью разглядывая механизмы культиватора… 
Совсем рядом кто-то возился под гусеничным трактором, тяжело, с натугой сопел. 

Она не обращала внимания, поглощённая своим осмотром, как вдруг в полной, практически, тишине с грохотом загремел огромный гаечный ключ, а следом — отрывистый, приглушённый со стоном мат. 
Вика покраснела. 

**ПРОДОЛЖЕНИЕ** 

Из-под рядом стоявшего допотопного трактора, кряхтя, выполз по пояс голый, с подтёками мазута, тёмно-русый парень. 
Его лицо было искривлено болью, от широкой ладони по руке к локтю обильно струилась кровь. 

Он оторопело, в изумлении, уставился на Вику, никак не ожидая здесь увидеть постороннего, да ещё в облике чарующей красоты девушки. 
Наконец справившись с растерянностью, парень спросил: 

— А что здесь делает детский сад? Кто позволил?! 

Вика достаточно хорошо понимала, что, мягко оскорбляя её, он тем самым скрывал свою неловкость. 

— Хам! — произнесла она. — Мог бы извиниться прежде. 

— За что? — делая глупое выражение, спросил парень. 

— За мат. 

— Ну извини. Откуда мне было знать, что здесь шастают подростки… 

— Дурак! — ответила Вика и, глядя на сочившуюся по руке кровь, стекавшую по локтю на бетонный пол и образовавшую густую лужицу, почувствовала неосознанную жалость и нерешительно произнесла: 

— Ты поранил руку, и как сильно… 

— Ерунда. Царапина. — стараясь изобразить равнодушие, ответил парень, хотя она видела его неподдельную гримасу боли. 

Она подошла к парню и, опустившись на корточки, осторожно взяла его ладонь двумя своими руками. 

Парень повиновался. 

Вика ужаснулась, видя впервые так близко глубокую, рваную рану. Кровь на ней уже подбилась, свернувшись густой вязкой массой. 
Она осторожно дотронулась до краёв раны, и парень скривился, непроизвольно пытаясь отнять руку. Вика придержала её, сочувственно предупредила: 

— Осторожно, не дёргай. Где ты её так? 

— Ключ сорвался, и я об угол траверса. 

— Промыть надо, а то заражение будет, вон сколько мазута! Мыло есть? 
Парень кивнул, поднимаясь с колен. 

Опуская его руку, она поднялась вместе с ним. 
Он взобрался на гусеницу трактора и, не открывая двери, через окно наполовину влез в кабину. 

Вика обратила внимание, что по руке вновь засочилась кровь и она каплями обозначала дорожку, и у Вики вновь, с какой-то внутренней болью, подкатился комок жалости к горлу… 
Парень спрыгнул с гусеницы, держа в здоровой руке мыло, и передал Вике. Принимая мыло, она спросила: 

— Тебя как звать? 

— Вадим. — ответил парень и улыбнулся такой открытой улыбкой, что у Вики в третий раз ёкнул душевный трепет, неведомый, манящий… «Ой мамочка, что это?..» — и её вздрогнувшую мысль прервал голос Вадима: 

— А тебя — Вика. Угадал? 

— Да, Соловьёва. А я тебя знаю, ты из группы самбистов. 

— Есть такой грешок. Хобби называется. 

— Ничего себе хобби! Я видела, как вы друг дружку швыряете оземь — кошмар! 

И вдруг парень то ли всерьёз, то ли в шутку сказал: 

— Будешь знаменитой невестой самбиста Тишина! 

Вика смутилась от таких слов и вместе с тем приятных её слуху, спросила: 

— Так быстро? 

— А чего тянуть? На третьем курсе сойдёмся. 

«Ну-ну», — подумала Вика, а вслух сказала: 

— На третьем курсе мне ещё не будет восемнадцати, только в августе. 

— Делов-то, подождём. Свадьбы по осени играют! 

Вика, слегка краснея, сказала: 

— Не похоже, чтобы тихий был — напористый! 

— Да и ты не соловей, хоть и освистала, дураком обозвала. А характерами всё же мы с тобой сошлись, уступая, значит, вместе будем, хорошо, правда?.. 

— Чудно… — еле слышно произнесла она, думая о том, что ей впервые было приятно от слов Вадима. С другими бы промолчала или ответила бы иначе, а здесь, пряча неловкость, игриво ответила: 

— Не подлизывайся. Лучше покажи, где кран, руку помоем. 

Они прошли к пожарному вентилю в углу бокса, обложенного кафелем, и Вадим открыл воду. 
Вика, взяв его мускулистую руку, покрытую кудряшками волос, сунула под тихую струю и осторожно, по краям раны, стала намыливать мылом. 
Засыхающая рана, размоченная, заструилась сгустками крови, смешанной с мыльной пеной, и шлепками падала в водосточный лоток. 

Вадим скрипнул зубами, когда Вика нечаянно коснулась краёв раны. 

— Больно… — скривившись, вымолвил он. 

— Терпи. — как маленькому, ответила она, продолжая осторожно смывать с руки грязь и кровь, ощущая в себе трепетное желание нежно коснуться губами его боли… 

Увлёкшись состраданием, она не замечала, что Вадим принюхивается к её волосам, благодарно касается губами её затылка, а ощутив, недоумённо выпрямилась, поднимая голову, и в этот момент Вадим крепко поцеловал её в удивлённо раскрытые губы. 

— Ты что делаешь?! — оттолкнула Вадима Вика. 

— Прости… — произнёс он. — Не знаю, как такое получилось, но запах твоих волос вскружил мне голову, прости… 

Вика с тревожной теплотой смотрела на Вадима. 
На сросшиеся брови у переносицы, на прогнутые длинные ресницы, на взволнованный взгляд серых глаз, на грязные вьющиеся волосы с росой пота на широком лбу, волосатую грудь, живот в квадратиках мышц. 

И весь он, коренастый, твердо смотрел на неё со слегка смущённым взором, и в ней опять шевельнулось что-то тревожное, новое, от жаркого первого в жизни поцелуя, и потянуло к этому интересному парню. 
Она, пряча тревожную неловкость, достала душистый носовой платок и осторожно приложила к ране. 

— Подержи так. — вымолвила она, не поднимая глаз, и спросила: 

— Ты не подскажешь, где мне найти Василь Васильевича? 

— Он, скорей всего, у себя в конторке. Знаешь, где это? 

— Найду. Спасибо! Я сейчас принесу бинт, а ты платок не снимай. 

— Ты забыла журнал. — остановил её Вадим. 

Вика, не глядя в глаза Вадиму, подбежала к трактору, схватила журнал и выскочила в боковую дверь бокса. 
Оказавшись во втором длинном боксе, она стремительно понеслась к видневшейся в дальнем углу, под стеклом, крохотной комнатке. 
Пока бежала, лихорадочно думала о Вадиме и о своём чувствительном ощущении от поцелуя. 

Он очень ей понравился, и слова его были честными, немногословными, которые заставляли трепетать девичью грудь, и на своих губах она ощущала неостывший его горьковатый, но волнующий поцелуй… 

«Ну и что, что услышала мерзкий мат, так ведь это от боли у него вырвалось», — мысленно защищала она его. 

В конторке, передав журнал, выпросила бинт с ослепительной улыбкой, от которой любая просьба исполняется мгновенно. 

…Она вернулась с бинтом. Вадим сидел на гусенице трактора, болтая ногами, курил. Подойдя, сказала: 

— Сейчас перевяжем. — и хотела оторвать присохший платок. Но Вадим, чуть отведя руку в сторону, не позволяя, сказал: 

— Не надо, бинтуй поверху. 

Вика аккуратно перебинтовала ладонь и, отпуская руку, мягко спросила: 

— Не болит? 

— Теперь нет, у тебя рука лёгкая, спасибо! 

— Тебе надо к врачу, рана слишком серьёзная. 

— К врачу завтра, сейчас работа. 

— Что собираешься делать? 

— Сейчас докурю и буду чинить этот раздолбанный ЧТЗ под маркой «ДэТэшка». 

— А рука? — с тревогой спросила Вика. 

— Потерпит! 

— Послушай, с рукой это не шутки! 

— А ты останься. 

Вике почему-то самой не хотелось уходить от этого парня, и, чтобы не выдать себя, в игривой форме спросила: 
— Зачем?.. 

— А навсегда! 

У Вики ёкнуло с острой болью сердце. Это было признание в любви, ей — совсем ещё девчонке, так искренне никто таких слов не произносил. Она разволновалась, но с волнующей осторожностью спросила: 

— Ты так всем говоришь девчонкам? 

— Нет. — упрямо ответил Вадим. — Тебе первой. 

— Странно… 

— Что странного? Я тебя обидел? 

— Нет. — улыбнулась Вика, глядя с приятным волнением на Вадима, и пожала плечами. 

Мысленно ожидая от Вадима продолжения этих острых и щекотливых слов, от которых трепетно замирала. 
Природным чутьём чувствовала, что этот взрослый парень искренен перед ней, и слова его для неё были желанными, и, боясь дальше испытывать судьбу, она кивнула: 
— Я останусь. 

И она осталась.Вике посчастливилось родиться ослепительно красивой девочкой и к своей стати — немыслимо одарённой. 
В пятнадцать лет она заканчивает восьмой класс и экстерном сдаёт на аттестат зрелости. 
На педсовете школы поднимается вопрос о ходатайстве перед гороно и облоно о вручении ей золотой медали. 

Комиссия удовлетворяет просьбу школы, и в этом же году Вика поступает на агрономический факультет сельскохозяйственного института города Целинограда. 

Что есть всегда неслыханно в природе, а уж в областном центре такая метаморфоза произвела фурор — девочка пятнадцати лет, студентка! 

И о ней заговорили. 

Сначала в местных газетах, республиканских, а затем эстафету подхватила всесоюзная печать, и первой была «Сельская жизнь». 

Вика росла и училась целеустремлённой девочкой и шла по жизни, как и вся молодёжь её поколения, уверенная в торжестве завтрашнего дня. 
Училась она на отлично, и её фото не сходило с доски почёта отличников вуза. 

Дополнительно занималась в группе волейболисток, посещала бассейн, и её общественная работа не тяготила, а только воодушевляла её порывы. 
Уже на первом курсе Вика была избрана старостой группы, а затем и комсоргом курса. 
Деканат гордился ею за отзывчивость, за готовность помочь товарищам и за юношескую непосредственность. 

Не по годам стройная девушка, подвижная и восторженная, она ничем не отличалась от сокурсниц и даже студентов института, которые были гораздо старше её. Парни постоянно вертелись возле неё, она не воспринимала это всерьёз и расценивала их ухаживания как простую студенческую дружбу. 

Воспитание и формирование её проходило в суровой, спартанской, партийной семье, где с детства из уст матери звучали высокие слова о долге, о нравственности и партийной честности, и это приучило Вику к ответственности за взятые на себя обязательства. 

Её отец, которого она никогда не видела, но знала по рассказам матери, — 
Павел Фёдорович Соловьёв, был крупным работником ЦК, участником Отечественной войны, орденоносцем, кандидатом в члены Политбюро. В пятидесятом году был репрессирован и расстрелян как «враг народа». 

В январскую новогоднюю ночь его забрали, и, прощаясь с женой Анной Михайловной, успел шепнуть ей: «Откажись и уезжай из Москвы куда подальше! В глухомань! В тартарары! К чёрту на кулички! Но беги, и чем быстрее, тем лучше!» 

Анна Михайловна, тоже работник ЦК, уже в это время была беременна, и Павел Фёдорович знал об этом и поэтому предупреждал её, чтобы она могла спасти саму себя и будущего ребёнка. 

После ареста мужа, не затягивая дела, она подаёт записку в секретариат, что отрекается от мужа и просит партийное руководство направить её на другую работу — в отстающий колхоз, завод, фабрику, район наконец — и этим доказать свою непричастность к «делам» мужа. 

Просьба была удовлетворена, и Анна Михайловна направляется в Казахстан, в город Целиноград (тогда ещё Акмолинск — Акмола), заведующей отделом пропаганды при городском комитете партии. 
Неофициально это была ссылка. 
Через шесть месяцев она родила Вику. 

А время шло, менялись взгляды, и хотя Вика была воспитана в спартанских рамках сталинизма, целенаправленных идей, всё новое, что всколыхнуло молодёжь шестидесятых, не претило её взглядам. 
И вдруг со знакомством Вадима весь патриотизм Вики куда-то исчез… 

Она впервые почувствовала какую-то волнующую радость, столкнувшись с ним в середине курса, и эта встреча произошла так неожиданно, что Вика до сих пор, находясь в зрелом возрасте, с лёгким волнением вспоминала эти мгновения. 

...Когда Вика закончила последнюю пару и спешно собиралась домой, декан остановил её в коридоре и попросил передать журнал успеваемости куратору мехфака. 

— Знаешь его? — спросил он. 

— Знаю! — ответила с ослепительной улыбкой Вика. — Василь Васильевич, седой такой!.. 

— Правильно. Вот ему и передай. Он должен быть где-то в мастерских. Найдёшь? — 
Вика кивнула, взяла журнал и скорым шагом направилась к выходу. 

— Только обязательно передай! — крикнул вдогонку декан. 

— Передам! — откликнулась Вика, спускаясь по широкому лестничному маршу на первый этаж. 

Решила не одеваться, чтобы не терять время, весело выскочила на улицу. Падал крупный снег, и февральский ветер ударил под ноги. Она присела, гася руками подол платья, и боком торопливо пересекла двор. 

Неуклюже подскочила к воротам бокса и с натугой открыла тяжёлую дверь. Придерживая её, осторожно переступила высокий порог, огляделась. 
В светлом помещении, от электрических ламп, стояла, поблёскивая, новая сельхозтехника — трактора, комбайны, сеялки, огромные бороны. 

Вика, робко ступая среди навороченного оборудования — станков, сварочных агрегатов, с интересом разглядывала технику. 

Её заинтересовал новый культиватор, ещё пахнувший заводской краской. Она приблизилась к нему: литература — одно, а здесь вот он живой, стоит, и можно его потрогать. 
Она медленно обошла агрегат, присела, с любознательностью разглядывая механизмы культиватора… 
Совсем рядом кто-то возился под гусеничным трактором, тяжело, с натугой сопел. 

Она не обращала внимания, поглощённая своим осмотром, как вдруг в полной, практически, тишине с грохотом загремел огромный гаечный ключ, а следом — отрывистый, приглушённый со стоном мат. 
Вика покраснела. 

                ПРОДОЛЖЕНИЕ. 

Из-под рядом стоявшего допотопного трактора, кряхтя, выполз по пояс голый, с подтёками мазута, тёмно-русый парень. 
Его лицо было искривлено болью, от широкой ладони по руке к локтю обильно струилась кровь. 

Он оторопело, в изумлении, уставился на Вику, никак не ожидая здесь увидеть постороннего, да ещё в облике чарующей красоты девушки. 
Наконец справившись с растерянностью, парень спросил: 

— А что здесь делает детский сад? Кто позволил?! 

Вика достаточно хорошо понимала, что, мягко оскорбляя её, он тем самым скрывал свою неловкость. 

— Хам! — произнесла она. — Мог бы извиниться прежде. 

— За что? — делая глупое выражение, спросил парень. 

— За мат. 

— Ну извини. Откуда мне было знать, что здесь шастают подростки… 

— Дурак! — ответила Вика и, глядя на сочившуюся по руке кровь, стекавшую по локтю на бетонный пол и образовавшую густую лужицу, почувствовала неосознанную жалость и нерешительно произнесла: 

— Ты поранил руку, и как сильно… 

— Ерунда. Царапина. — стараясь изобразить равнодушие, ответил парень, хотя она видела его неподдельную гримасу боли. 

Она подошла к парню и, опустившись на корточки, осторожно взяла его ладонь двумя своими руками. 

Парень повиновался. 

Вика ужаснулась, видя впервые так близко глубокую, рваную рану. Кровь на ней уже подбилась, свернувшись густой вязкой массой. 
Она осторожно дотронулась до краёв раны, и парень скривился, непроизвольно пытаясь отнять руку. Вика придержала её, сочувственно предупредила: 

— Осторожно, не дёргай. Где ты её так? 

— Ключ сорвался, и я об угол траверса. 

— Промыть надо, а то заражение будет, вон сколько мазута! Мыло есть? 
Парень кивнул, поднимаясь с колен. 

Опуская его руку, она поднялась вместе с ним. 
Он взобрался на гусеницу трактора и, не открывая двери, через окно наполовину влез в кабину. 

Вика обратила внимание, что по руке вновь засочилась кровь и она каплями обозначала дорожку, и у Вики вновь, с какой-то внутренней болью, подкатился комок жалости к горлу… 
Парень спрыгнул с гусеницы, держа в здоровой руке мыло, и передал Вике. Принимая мыло, она спросила: 

— Тебя как звать? 

— Вадим. — ответил парень и улыбнулся такой открытой улыбкой, что у Вики в третий раз ёкнул душевный трепет, неведомый, манящий… «Ой мамочка, что это?..» — и её вздрогнувшую мысль прервал голос Вадима: 

— А тебя — Вика. Угадал? 

— Да, Соловьёва. А я тебя знаю, ты из группы самбистов. 

— Есть такой грешок. Хобби называется. 

— Ничего себе хобби! Я видела, как вы друг дружку швыряете оземь — кошмар! 

И вдруг парень то ли всерьёз, то ли в шутку сказал: 

— Будешь знаменитой невестой самбиста Тишина! 

Вика смутилась от таких слов и вместе с тем приятных её слуху, спросила: 

— Так быстро? 

— А чего тянуть? На третьем курсе сойдёмся. 

«Ну-ну», — подумала Вика, а вслух сказала: 

— На третьем курсе мне ещё не будет восемнадцати, только в августе. 

— Делов-то, подождём. Свадьбы по осени играют! 

Вика, слегка краснея, сказала: 

— Не похоже, чтобы тихий был — напористый! 

— Да и ты не соловей, хоть и освистала, дураком обозвала. А характерами всё же мы с тобой сошлись, уступая, значит, вместе будем, хорошо, правда?.. 

— Чудно… — еле слышно произнесла она, думая о том, что ей впервые было приятно от слов Вадима. С другими бы промолчала или ответила бы иначе, а здесь, пряча неловкость, игриво ответила: 

— Не подлизывайся. Лучше покажи, где кран, руку помоем. 

Они прошли к пожарному вентилю в углу бокса, обложенного кафелем, и Вадим открыл воду. 
Вика, взяв его мускулистую руку, покрытую кудряшками волос, сунула под тихую струю и осторожно, по краям раны, стала намыливать мылом. 
Засыхающая рана, размоченная, заструилась сгустками крови, смешанной с мыльной пеной, и шлепками падала в водосточный лоток. 

Вадим скрипнул зубами, когда Вика нечаянно коснулась краёв раны. 

— Больно… — скривившись, вымолвил он. 

— Терпи. — как маленькому, ответила она, продолжая осторожно смывать с руки грязь и кровь, ощущая в себе трепетное желание нежно коснуться губами его боли… 

Увлёкшись состраданием, она не замечала, что Вадим принюхивается к её волосам, благодарно касается губами её затылка, а ощутив, недоумённо выпрямилась, поднимая голову, и в этот момент Вадим крепко поцеловал её в удивлённо раскрытые губы. 

— Ты что делаешь?! — оттолкнула Вадима Вика. 

— Прости… — произнёс он. — Не знаю, как такое получилось, но запах твоих волос вскружил мне голову, прости… 

Вика с тревожной теплотой смотрела на Вадима. 
На сросшиеся брови у переносицы, на прогнутые длинные ресницы, на взволнованный взгляд серых глаз, на грязные вьющиеся волосы с росой пота на широком лбу, волосатую грудь, живот в квадратиках мышц. 

И весь он, коренастый, твердо смотрел на неё со слегка смущённым взором, и в ней опять шевельнулось что-то тревожное, новое, от жаркого первого в жизни поцелуя, и потянуло к этому интересному парню. 
Она, пряча тревожную неловкость, достала душистый носовой платок и осторожно приложила к ране. 

— Подержи так. — вымолвила она, не поднимая глаз, и спросила: 

— Ты не подскажешь, где мне найти Василь Васильевича? 

— Он, скорей всего, у себя в конторке. Знаешь, где это? 

— Найду. Спасибо! Я сейчас принесу бинт, а ты платок не снимай. 

— Ты забыла журнал. — остановил её Вадим. 

Вика, не глядя в глаза Вадиму, подбежала к трактору, схватила журнал и выскочила в боковую дверь бокса. 
Оказавшись во втором длинном боксе, она стремительно понеслась к видневшейся в дальнем углу, под стеклом, крохотной комнатке. 
Пока бежала, лихорадочно думала о Вадиме и о своём чувствительном ощущении от поцелуя. 

Он очень ей понравился, и слова его были честными, немногословными, которые заставляли трепетать девичью грудь, и на своих губах она ощущала неостывший его горьковатый, но волнующий поцелуй… 

«Ну и что, что услышала мерзкий мат, так ведь это от боли у него вырвалось», — мысленно защищала она его. 

В конторке, передав журнал, выпросила бинт с ослепительной улыбкой, от которой любая просьба исполняется мгновенно. 

…Она вернулась с бинтом. Вадим сидел на гусенице трактора, болтая ногами, курил. Подойдя, сказала: 

— Сейчас перевяжем. — и хотела оторвать присохший платок. Но Вадим, чуть отведя руку в сторону, не позволяя, сказал: 

— Не надо, бинтуй поверху. 

Вика аккуратно перебинтовала ладонь и, отпуская руку, мягко спросила: 

— Не болит? 

— Теперь нет, у тебя рука лёгкая, спасибо! 

— Тебе надо к врачу, рана слишком серьёзная. 

— К врачу завтра, сейчас работа. 

— Что собираешься делать? 

— Сейчас докурю и буду чинить этот раздолбанный ЧТЗ под маркой «ДэТэшка». 

— А рука? — с тревогой спросила Вика. 

— Потерпит! 

— Послушай, с рукой это не шутки! 

— А ты останься. 

Вике почему-то самой не хотелось уходить от этого парня, и, чтобы не выдать себя, в игривой форме спросила: 
— Зачем?.. 

— А навсегда! 

У Вики ёкнуло с острой болью сердце. Это было признание в любви, ей — совсем ещё девчонке, так искренне никто таких слов не произносил. Она разволновалась, но с волнующей осторожностью спросила: 

— Ты так всем говоришь девчонкам? 

— Нет. — упрямо ответил Вадим. — Тебе первой. 

— Странно… 

— Что странного? Я тебя обидел? 

— Нет. — улыбнулась Вика, глядя с приятным волнением на Вадима, и пожала плечами. 

Мысленно ожидая от Вадима продолжения этих острых и щекотливых слов, от которых трепетно замирала. 
Природным чутьём чувствовала, что этот взрослый парень искренен перед ней, и слова его для неё были желанными, и, боясь дальше испытывать судьбу, она кивнула: 
— Я останусь. 

И она осталась.