Настенька

Утром захотелось чая — тёплого, с лимоном и сгущёнкой. Пила его снова и снова. Благо консервов в доме было много.
Вечерами мы бродили по Владивостоку. Со Спортивной гавани доносился шум воды, воздух был влажным, почти осязаемым, и в нём витало какое-то пьянящее томление — будто сам город дышал глубоко и медленно, не давая собрать мысли в кучу.
Потом была свадьба. Мы с Олей вернулись в Петропавловск — на последний, четвёртый курс.
Живота долго не было видно. Но уже на втором месяце я стала носить просторное платье — не столько из предосторожности, сколько как знак: «Я ж мать». Ну и что, что будущая?
Наша первая пятёрка, та, что сдавала экзамены вместе с первого курса, распалась. У Иры уже была Зойка, и когда она шла на сессию, мы с Олями сидели с девочкой. У Оли — Егорка. Бабушка у него, конечно, была, но наша помощь никому не мешала — тем более что бабушка работала. Я до самого последнего дня ходила в институт. Весеннюю сессию сдала досрочно — в конце марта, начале апреля.
В роддом отправилась после дня рождения Виктора, Ириного мужа. У Вити день рождения — 9 апреля. Все ещё смеялись: «Ты так поправилась!» — и советовали покрутить обруч, чтобы «талию вернуть». А ночью почувствовала: пора.
Автобусы ещё не ходили. До первого городского роддома шли пешком.
В приёмном отделении выдали клеёнчатые тапочки — «лыжи» — и халат: квадратный, с одной пуговицей, будто сшитый наспех, в спешке жизни.
Врач, сдававшая смену, сказала, что я пришла рано, и отпустила домой. А та, что заступила на дежурство, возразила:
— Нечего ходить туда—сюда. Раз пришла — значит, рожать.
Сутки провела в палате почти одна. А 11 апреля с утра началось нечто! Машины скорой помощи подвозили рожениц одну за другой.
— Эх ты, «учителка»! — ворчала палатная нянечка. — Вон школьница прямо в машине родила, а ты всё ходишь тут…
Все прибывшие заняли койки и, не задерживаясь, одна за другой уходили в родильный зал.
Наконец настала и моя очередь.
Ещё недавно палата гудела от криков и стонов. Но когда я прошептала: «Кажется, я рожаю», — никто не услышал. Кричать было как-то неловко. Обратили внимание, только когда я осталась совсем одна.
— Срочно в родзал! — скомандовала медсестра и помчалась вперёд. Я шаркала следом, стараясь не потерять огромные тапки, слетавшие с ног.
В родильном зале стояли койки, похожие на кресла в кабинете гинеколога — высокие, неприветливые. Залезть на свою было нелегко. Не успела я кое-как устроиться, как в коридоре зашумели. Вошла группа студентов-практиканток, а сопровождавшая их врач объявила:
— Сейчас мы вам покажем роды!
Я оглянулась в поисках «счастливицы» — и вдруг поняла: из рожениц здесь одна я.
Дальше всё закрутилось, завертелось. Мне было не до студентов, но чтобы их не задерживать и ускорить процесс, меня слегка надрезали. Потом показали малышку, завёрнутую в какое-то застиранное одеяльце, и целый час зашивали. Я смотрела на часы и давала себе клятву: больше никогда сюда не вернусь.
Разговаривала сама с собой:
«Света, пройдёт время — и ты всё забудешь. Поклянись: больше никогда не будешь рожать».
Затем меня перевели в послеродовую палату, а доченьку унесли в детскую, которую мы с мамочками потом называли «лягушатником».
Мобильных телефонов в 1983 году не было. В роддоме стоял автомат — можно было позвонить на стационарный, если была двухкопеечная монетка. У меня была.
В квадратном халате с одной пуговицей, прижимая пелёнку между ног (трусы были строго запрещены) и не теряя «лыжи», я пошла звонить подружкам-однокурсницам в общежитие. Родители уже знали — мама сама звонила на дежурный телефон. После обеда принесли передачки и записки.
И только вечером мне впервые принесли доченьку на кормление. Впервые увидела свою Настеньку.
Процедуру развоза детей по палатам слышал весь этаж. Новорождённых возили на двухъярусной тележке. На каждом ярусе они лежали ещё в два «этажа» — друг на друге, сосали друг другу носы. Перед палатой тележка останавливалась, и медсестра подавала нам деток.
Сколько нас было в палате — не помню. Много. Не меньше шести. С соседками мы не подружились и особо не разговаривали.
Режим, процедуры, кормления, посещения… Порой и поспать-то толком некогда. Все писали записки — надо было отвечать всем. В палату никого не пускали.
Только записки, только передачки, только усталые глаза других мам — таких же потерянных, таких же счастливых.
И всё же — это были последние дни покоя.
Через пять дней дочка будет со мной двадцать четыре часа в сутки. Без перерыва. Без выходных. На долгие, долгие годы.
А пока — тишина между кормлениями, шуршание пелёнок, запах йода и детского мыла, и этот странный, хрупкий мир, где время течёт не часами, а процедурами, обходами врача и первыми улыбками во сне.