Половецкая плеть

Сквозь широкое окно, выходящее на изумрудные лужайки теннисных кортов, я смотрю на свою дочь. Она тренируется, методично взмахивает ракеткой. Бьёт. Мяч отлетает от тугих струн — быстро, с сильным вращением. Руку и тело к такому удару готовят заранее.

Да уж, рука, держащая такую ракетку, не может дать слабину. Наоборот, цепко сжимает она кожаную рукоять, чтобы в нужный момент извернуться короткой половецкой плетью — и крепко, точно ударить в мяч. Словно не мяч это вовсе, а вспенённая от крови и пота, натруженная ляжка степного коня — коренастого, сбитого, не знающего устали.

Окно между мной и дочерью исчезает. Зелень кортов превращается в бескрайнюю равнину, где нет ничего, кроме пронизывающего до кости ветра. Сквозь полынный туман смотрю я на неё — на свою кровь. Без жалости.

Я вижу девушек в степи. Таких же красивых, сильных — других. С чёрными косами, тяжёлыми, как аркан, с медными монетами на груди. Каждая — свист стрелы. Правят играючи коней, вросшие в горячие лоснящиеся бока. Для них шёпот в горькой пелене и внезапный крик жертвы — одно. Они — ветер, дующий с востока.

Татары. Страшная сила Великой степи, где высшим проявлением жалости становится лишь лёгкая смерть.

Привыкли мы, хватая под уздцы
играющих коней ретивых,
ломать коням тяжёлые крестцы
и усмирять рабынь строптивых.*

Знает ли моя дочь о том, как жалели её предки врагов, в страхе сдавшися на милость победителю? Белых от ужаса горожан, которым рваным гортанным криком было обещано непролитие крови — под свист и улюлюканье закатывали ретивых в лошадиные шкуры и бросали под деревянный настил рыночной площади. Не самая быстрая смерть. Но клятву свою всегда держал коренастый татарин.


· А. Блок, «Скифы»