Половецкая плеть

Сквозь широкое окно, выходящее на изумрудные лужайки теннисных кортов, я смотрю на свою дочь. Она тренируется, методично взмахивает ракеткой. Мячик отлетает от тугих струн — быстро, с сильным вращением; к такому удару и руку, и тело нужно готовить заранее.

Да уж, рука, держащая такую ракетку, не может дать слабину. Наоборот, легко она сжимает кожаную рукоять, чтобы, извернувшись в нужный момент наподобие короткой половецкой плети, крепко и точно вмазать по мячу. Словно это вспенённая от крови и пота ляжка коротконогой степной лошади…

Окно между мной и дочерью исчезает. Зелень кортов превращается в жёлто-серую равнину, где нет ничего, кроме пронизывающего до костей ветра да горькой полыни. Сквозь эту иссушенную землю смотрю я на неё — на свою кровь. Степь не знает жалости. Там каждый взмах — это выбор. Между.

Я вижу девушек в степи. Таких же красивых, сильных — но других. С чёрными косами, тяжёлыми, как арканы, с медными монетами на груди — ожерельем звенят они. Каждая монета — свист стрелы, память о том, кто сделал вздох перед ударом. Девушки эти правят коней, вросшие в голые лоснящиеся бока. Они знают: ласковый шёпот и удар плети — это одно и то же, если ветер дует с востока.

Татары. Страшная сила Великой степи, где высшим проявлением жалости становится лишь лёгкая смерть.

Привыкли мы, хватая под уздцы
играющих коней ретивых,
ломать коням тяжёлые крестцы
и усмирять рабынь строптивых.

Знает ли моя дочь, посылая мяч через сетку, о том, как жалели её предки врагов, в страхе сдавшися на милость победителю? Белых от ужаса горожан, которым рваным гортанным криком было обещано непролитие крови. И слово это никогда не было нарушено. Под свист и улюлюканье закатывали невольников в лошадиные шкуры и бросали под деревянный настил рыночной площади. Не самая быстрая смерть. Но клятву свою всегда держал коренастый татарин.