Дядькина блокада

    Отец умер дома. Утром, надевая в пропитанном маслянистым табачным дымом коридоре телогрейку, он вдруг схватился за грудь, захрипел и, прочертив по двери тёмную полоску влаги, сполз к полу. Вернувшаяся с ночной смены мать, увидев успевшее остыть тело мужа, завыла было, но голос её быстро осип, она рухнула рядом, и так просидела возле него до полудня, гладя ладонью седую мёртвую его голову, не чувствуя холода, не замечая ни тенью проплывшей соседки, ни меня с братом, вернувшихся из школьной столовой, где с наступлением зимы стали нас подкармливать тарелкой тёплого супа. Вечером она протащила мёртвое тело сквозь порог, раздела до исподнего, закутала в простыню и оставила лежать посреди стылой комнаты с маленьким окном, треснувшее стекло которого разрисовал белыми кружевами февраль сорок второго.

       Наутро пришёл к нам мулла. Не раздеваясь, наскоро обтёр он усопшего влажным полотенцем и, склонившись над ним, прочитал джаназу*. Мать сунула в ладонь старика две картофелины. Такие же она накануне клала в карман отцовской фуфайки. Руки отца часто пахли краской. Приходя с работы, он отмачивал их в тазу с талой водой, которую согревала у буржуйки для него мать. Отец щеткой оттирал пятна краски с ладоней и рассказывал, как он мешал в вёдрах краску, как тащил её наверх, к куполам и шпилям соборов.

     Старик устало кивнул матери, закрыл глаза. Воздав хвалу всевышнему, он разломил картофелину и положил половинку в беззубый рот. Прошли долгие минуты, прежде чем он закончил жевать.
 
- Кёчне саклагез, балалар.**

Он протянул мне половинку. Вторая, совсем крошечная картофелина легла в ладонь брата. Лицо муллы исчезло за каракулевым воротом старого пальто.
    
     Мать зашила тело отца в старое одеяло, привязала к санкам. Проводила нас до выбеленной метелью улицы Ракова, прождала у школьной двери, пока мы ели суп. И покатили мы нашего отца уже без неё. Было тогда брату неполных девять лет, мне двенадцать. От Сенной до самых Бадаевских складов помог нам, пожалев, солдат. Стихла позёмка, когда добрались мы до Волковой деревни.
   
    Протащив санки мимо полузамёрзшего татарина-могильщика, вдоль сугробов с обледенелыми оградами, мы по памяти отыскали могилу деда и оставили отца лежать рядом, спрятав под снегом. Могильщик недовольно кивнул, когда мы выходили за кладбищенские ворота.

- Эниегезге ейтегезь, ашарга китерсен, мин меитне кумсен учун.****

    Я не заметил, как отстал брат, а оглянувшись, увидел, как могильщик, прижав к себе брата, скривил в немом плаче чёрный рот.

    У Обводного канала началась бомбежка, во мгле слышу, кричит кто-то, машет нам рукой из-под подвального навеса, кинулись мы туда, да видно со страху я санки то посреди моста оставил. А без санок домой возвращаться нельзя. Вглядываюсь я в небо через щель, глаза тру, а меня кто-то за рукав в подвальную темноту тянет, от опасного проёма оторвать пытается. Вдруг тихо стало. Кончился артобстрел, я на мост, схватился за санки, вернулся, а брата-то и нет. Обшарил я подвал, раскидал вонючую ветошь, ни души.

    Брат дома был, когда я к ночи воротился. Говорит, чуть не удушил его мертвец на Мучном, заманил сухарём, хорошо, сил вырваться хватило, дед-то немощный совсем, за перила держался. Может, привиделось ему, а может и правду сказал, кто его знает. А я голодный был, злой на брата, за водой поутру к Фонтанке уже мать его взяла, а меня похвалила, что отца схоронил да санки привёз.

* Погребальная молитва у мусульман.
** Сохраняйте силы, дети.
*** Пятый умерший сегодня.
**** Матери скажите, пусть еды принесёт, чтобы я тело закопал.