Дядькина блокада

Отец

Отец умер дома. Утром, надевая в коридоре, пропахшем маслянистым табачным дымом, телогрейку, он вдруг схватился за грудь, захрипел и, прочертив по двери тёмную влажную полосу, сполз на пол.

Вернувшаяся с ночной смены мать, увидев уже остывшее тело мужа, завыла было, но голос её быстро сел. Она рухнула рядом и просидела так до полудня, гладя ладонью его седую мёртвую голову, не чувствуя холода, не замечая ни проплывшей тенью соседки, ни нас с братом, вернувшихся из школьной столовой, где с наступлением зимы стали подкармливать тарелкой тёплого супа.

Вечером она протащила тело сквозь порог, раздела до исподнего, закутала в простыню и оставила лежать посреди стылой комнаты с маленьким окном — треснувшее стекло разрисовал белыми кружевами февраль сорок второго.

Наутро пришёл мулла. Не раздеваясь, наскоро обтёр он усопшего влажным полотенцем и, склонившись, прочитал джаназу. Мать сунула в ладонь старику две картофелины — такие же накануне клала в карман отцовской фуфайки. Руки отца часто пахли краской. Приходя с работы, он отмачивал их в тазу с талой водой — мать согревала её у буржуйки, — щёткой оттирал пятна с ладоней и рассказывал, как мешал в вёдрах краску, как тащил её наверх, к куполам и шпилям соборов.

Старик устало кивнул матери, закрыл глаза. Воздав хвалу Всевышнему, он разломил картофелину и положил половинку в беззубый рот. Прошли долгие минуты, прежде чем он закончил жевать.

— Кёчне саклагез, балалар.

Он протянул мне половину. Вторая, совсем крошечная картофелина легла в ладонь брата. Лицо муллы исчезло за каракулевым воротом старого пальто.

Мать зашила тело отца в старое одеяло, привязала к санкам. Проводила нас до выбеленной метелью улицы Ракова, прождала у школьной двери, пока мы ели суп. И покатили мы нашего отца уже без неё.

Было тогда брату неполных девять лет, мне — двенадцать. От Сенной до самых Бадаевских складов помог нам, пожал ев, солдат. Стихла позёмка, когда добрались до Волковой деревни.

Протащив санки мимо полузамёрзшего татарина-могильщика, вдоль сугробов с обледенелыми оградами, мы по памяти отыскали могилу деда и оставили отца лежать рядом, припорошив снегом. Могильщик недовольно кивнул, когда мы выходили за кладбищенские ворота.

— Эниегезге ейтегез, ашарга китерсен, мин меитне кумсен учун.

Я не заметил, как отстал брат, а оглянувшись, увидел: могильщик, прижав к себе брата, скривил в немом плаче чёрный рот.

У Обводного канала началась бомбёжка. Во мгле слышу — кто-то кричит, машет нам из-под подвального навеса. Кинулись мы туда, да видно со страху я санки посреди моста и оставил. А без санок домой возвращаться нельзя. Вглядываюсь в небо сквозь щель, тру глаза, а меня кто-то за рукав в подвальную темноту тянет, от опасного проёма оторвать пытается. Вдруг стихло. Кончился артобстрел. Я на мост, схватился за санки, вернулся — а брата нет. Обшарил подвал, раскидал вонючую ветошь — ни души.

Брат дома был, когда я к ночи воротился. Говорит: чуть не удушил его мертвец на Мучном, заманил сухарем. Хорошо, сил вырваться хватило — дед-то немощный совсем, за перила держался. Может, привиделось ему, а может, и правду сказал — кто его знает.

А я голодный был, злой на брата. За водой поутру к Фонтанке уже мать его взяла, а меня похвалила, что отца схоронил да санки привёз.