Дядькина блокада

    Отец умер дома. Утром, надевая в тёмном, пропитанном маслянистым табачным дымом коридоре телогрейку, он вдруг схватился за грудь, захрипел и, прочертив по двери едва заметную полоску влаги, сполз к полу. Вернувшаяся с ночной смены мать, увидев успевшее остыть тело мужа, завыла было, но голос её быстро осип, она рухнула рядом, и так просидела возле него до полудня, гладя ладонью седую мёртвую его голову, не чувствуя холода, не замечая ни тенью проплывшей соседки, ни меня с братом, вернувшихся из школьной столовой, где с наступлением зимы стали нас подкармливать тарелкой тёплого супа. Вечером она протащила мёртвое тело сквозь порог, раздела до исподнего, закутала в простыню и оставила лежать посреди стылой комнаты с единственным окном, треснувшее стекло которого разрисовал белыми кружевами февраль сорок второго.

       Утром следующего дня пришёл к нам мулла. Не раздеваясь, наскоро обтёр он усопшего влажным полотенцем и, склонившись над ним, под тусклый свет коптилки прочитал джаназу*. Мать сунула в пахнущую мылом ладонь старика две картофелины, которые накануне, заботливо обернув в тряпицу, клала в карман отцовской фуфайки. Отцовские руки всегда пахли краской. Возвращаясь с работы, он подолгу отмачивал их в тазу с талой водой, который наполняла снегом и держала едва гретой у буржуйки для него мать. Оттирая тёмные пятна с ладоней, отец скупо рассказывал, а мы слушали, как он размешивал в вёдрах особую краску, как тащил эти вёдра наверх, к куполам и шпилям, помогая альпинистам их маскировать.

     Старик устало кивнул в сторону матери, закрыл глаза. Воздав хвалу всевышнему, он разломил одну из картофелин и положил половинку в свой беззубый рот. Прошли долгие минуты, прежде чем он, закончив жевать и собрав с груди невидимые крошки, протянул белую руку ко мне.
 
- Кёчне саклагез, балалар.**

Вторая, совсем крошечная картофелина легла в ладонь брата. Мулла повернулся к мертвецу и закончил короткой молитвой. Уходя, он спрятал лицо в каракулевый ворот порыжевшего от старости пальто, обречённо произнёс:

- Буген бищенче меит.***
    
     Мать зашила отцовское тело в выцветшее одеяло, привязала к санкам. Проводив нас до выбеленной метелью улицы Ракова, она ждала, обессиленная, у школьной двери, пока мы ели суп, и покатили мы эти санки к кладбищу уже без неё. Было тогда брату неполных девять лет, мне двенадцать. От Сенной до самых Бадаевских складов помог нам, пожалев, солдат. Стихла позёмка, когда добрались мы до Волковой деревни.
   
    Протащив санки мимо полузамёрзшего татарина-могильщика, вдоль сугробов с обледенелыми оградами, мы по памяти отыскали могилу деда и оставили отца лежать рядом, закидав его снегом. Могильщик недовольно кивнул, когда мы выходили за кладбищенские ворота.

- Эниегезге ейтегезь, ашарга китерсен, мин меитне кумсен учун.****

    Я не заметил, как отстал брат, а оглянувшись, разглядел лишь, как могильщик, прижав к себе брата, скривил в немом плаче свой рот.

    У Обводного канала началась бомбежка, во мгле слышу, кричит кто-то, машет нам рукой из-под подвального навеса, кинулись мы туда, да видно со страху я санки то посреди моста оставил. А без санок домой возвращаться нельзя. Вглядываюсь я в небо через щель, глаза тру, а меня кто-то за рукав в подвальную темноту тянет, от опасного проёма оторвать пытается. Вдруг тихо стало. Кончился артобстрел, я на мост, схватился за санки, вернулся, а брата-то и нет. Обшарил я подвал, пораскидал вонючие матрасы, ни души.

    Брат дома был, когда я к ночи воротился. Говорит, чуть не удушил его мертвец на Мучном, заманил сухарём, хорошо, сил вырваться хватило, дед-то немощный совсем, за перила держался. Может, привиделось ему, а может и правду сказал, кто его знает. А я голодный был, злой на брата, за водой поутру к Фонтанке уже мать его взяла, а меня похвалила, что санки привёз.

* Погребальная молитва у мусульман.
** Сохраняйте силы, дети.
*** Пятый умерший сегодня.
**** Матери скажите, пусть еды принесёт, чтобы я тело закопал.