Дядькина блокада

Отец умер дома. Утром, надевая в пропахшем маслянистым табачным дымом коридоре телогрейку, он вдруг схватился за грудь, захрипел и, прочертив по двери тёмную влажную полосу, сполз на пол.

Вернувшаяся со смены мать, увидев остывшее тело мужа, завыла было, но голос её быстро сел. Она рухнула рядом и просидела так до полудня, гладя ладонью его седую мёртвую голову, не чуя холода, не замечая ни проплывшей тенью соседки, ни нас с братом, вернувшихся из столовой, где с наступлением зимы стали подкармливать школьников миской тёплого супа.

Вечером она протащила тело сквозь порог, раздела до исподнего, накрыла простынёй и оставила лежать посреди стылой комнаты с маленьким окном, треснувшее стекло которого разрисовал белым кружевным инеем февраль сорок второго.

Наутро пришёл мулла. Не раздеваясь, наскоро обтёр он усопшего влажным полотенцем. Склонившись, прочитал джаназу. Мать сунула в ладонь старику две картофелины — такие же накануне клала в карман отцовской фуфайки. Руки отца всегда пахли скипидаром и краской. Приходя с работы, он отмачивал их в тазу с талой водой, которую мать грела у буржуйки, яростно тёр щёткой въевшиеся пятна и рассказывал, как месил краску в вёдрах, как тащил её на леса, к самим куполам и шпилям.

Старик устало кивнул матери и закрыл глаза. Пробормотав хвалу Аллаху, он разломил картофелину и положил половинку в беззубый рот. Жевал он долго — тяжело, медленно, будто перемалывая время.

— Кёчне саклагез, балалар, — проговорил он наконец. — Берегите силы.

Он протянул мне свою половину. Вторая, совсем крошечная, легла в ладонь брата. Лицо муллы исчезло за каракулевым воротом старого пальто.

Мать зашила тело в мешковину, привязала к санкам узлами. Проводила нас до занесённой снегом улицы Ракова, постояла у школьной двери, пока мы глотали суп. И покатили мы нашего отца — уже без неё.

Было мне тогда двенадцать, брату без года девять. От Сенной до самых Бадаевских складов нас пожалел и довёл солдат, толкая санки. Позёмка стихла лишь у Волковой деревни.

Мы протащили санки мимо полузамёрзшего татарина-могильщика, мимо оград, потонувших в снегу, и по памяти, по детским намёткам отыскали дедову могилу. Оставили отца лежать рядом. Могильщик проводил нас недовольным кивком, когда мы выходили за ворота.

— Эниегезге ейтегез, ашарга китерсен, мин меитне кумсен учун, — бросил он нам вслед. — Скажите матери, принесла бы еды, тогда и зарою.

Я не заметил, как отстал брат. Оглянувшись, увидел: могильщик, прижав его к себе, кривил в беззвучном плаче чёрный рот.

У Обводного началась бомбёжка. В серой мгле кто-то кричал и махал нам из-под навеса подвала. Кинулись мы туда, и я, должно быть, со страху бросил санки посреди моста. А без санок домой возвращаться нельзя. Всматриваюсь я в небо сквозь щель в двери, тру глаза, а меня кто-то за рукав в подвальную темноту тянет, прочь от опасного проёма. Вдруг стихло. Кончился артобстрел. Я на мост, хватаю санки, возвращаюсь  — брата нет. Обыскал подвал, перерыл вонючую ветошь — пусто. Ни души.

Брат дома был, когда я к ночи добрался. Сидел бледный. Говорит: чуть не удушил его мертвец на Мучном, заманил сухарем. Хорошо, сил вырваться хватило — дед-то немощный совсем, за перила держался. Может, привиделось ему, а может, и правда. Кто теперь разберёт.