Тихий час

Послеобеденный сон.

Тот, кто, как и я, колесил по просторам пионерских лагерей, обязан помнить так называемый «тихий час». Этот полуденный транс, эта имитация сна под жужжание мух и всхрапывание соседа по кровати был вписан в ежедневный ритуал советской педагогики. Забота о здоровье человека? Возможно. Скорее — забота о спокойствии вожатых, временно обезвреживающих стаю откормленных супом детей.

В иных лагерях, куда меня заносила судьба в последующие годы, эта нежная опека над организмом уже не практиковалась. Там царил режим содержания — знаете, такой тюремно-оздоровительный гибрид, где главным спортснарядом были не турники, а хронометр. Полноценно высыпаться не давали: подъём, зарядка, отбой — всё как у взрослых, то есть как у бессонных невротиков на зарплате.

Именно там мне довелось испытать утончённую пытку — пытку сном, вернее, его отсутствием. Мои мучители, надо отдать им должное, были прилежными последователями красных карателей, знавших толк в изощрённых методах дознания. Вряд ли они черпали вдохновение из учебников ЦРУ, хотя... Помните эту наивную жесть из нулевых — Гуантанамо, где заключённых лишали покоя грохочущей музыкой? Всё то же яйцо, только вывернуто наизнанку: там Металлика, здесь — барабанные палочки пионерского горна.

Но, Господи, какая, в сущности, разница? Не об этом речь.

Речь о том, что я обожаю дневной сон. Истинный, незаконный, никому не подотчётный. Особенно — после плотного, сытного обеда. Вот как сегодня, к примеру: печёночные оладьи, томящиеся в сметанном облаке; картофельное пюре, щедро намасленное до янтарных потёков; оливки с их солёной грустью; белый хлеб, а на десерт — яблочный чай с мёдом и, о да, бессовестно гигантский, почти циничный кусок торта.

Я выхожу из-за стола, механически, но с чувством воздаю хвалу Господу за полную чашу, царящую в доме — пусть временно, пусть иллюзорно, — и, слегка оттопырив зад по-индюшачьи, медленно, полным животом вперёд, подобно фрегату, гружённому пряностями, прохожу в спальню — почивать.

И вот тут-то, роняя веки на мягкую подушку, я понимаю: «тихий час» был вовсе не пыткой. Это был бесплатный урок неповиновения времени. Меня заставляли спать — и я бунтовал, не смыкая глаз. Теперь меня никто не заставляет — и я засыпаю с улыбкой праведного лентяя, которому наконец разрешили делать то, что он всегда делал украдкой.

(Отдых. Худ. Анри Лафон, 1853)