Глава 2. Крошки счастья

Кирюша  вышла из Дома культуры и пошла куда глаза глядят. Ноги сами вынесли ее к булочной, куда она когда-то часто заходила с мамой.
В витрине лежали пирожные. Кремовые, слоеные, посыпанные сахарной пудрой. Кирюша долго смотрела на них, как будто выбирала не сладкое, а способ не заплакать снова. Потом достала из кармана несколько монет и купила “Воздушное” – лёгкое, почти невесомое, с белым кремом.
  Ей захотелось спрятаться от города. Не далеко — просто туда, где никто не спросит, почему у нее красные глаза.
Сквер оказался рядом. Под ногами хрустела мелкая галька, перемешанная с кирпичной крошкой. Кирюша шла медленно: после лестницы в Доме культуры колено тянуло сильнее. Деревья смыкались над дорожкой зелёной крышей, и от этого казалось, что музыка наверху наконец отстала.
На скамейках сидели взрослые, дети носились вокруг фонтана, кто-то смеялся. Два пенсионера читали газеты, старушка вязала, на дальней скамейке шепталась влюбленная пара.
Все было обычным. Даже обидно обычным.
   Кирюша нашла свободную скамейку у фонтана, села и положила рядом пакетик с пирожным.
Здесь они когда-то гуляли с мамой. Кирюша помнила её руку — тёплую, крепкую, уверенную. Помнила, как сама тогда почти бежала по дорожке и не думала, слушается нога или нет. 
   Через дорогу, напротив сквера,  виднелась центральная почта, а чуть левее — маленький завод фруктовых вод. В детстве Кирюша страшно завидовала Ветке: ее мама работала на там, и Кирюше казалось, что тетя Люба целыми днями пьёт газировку прямо из крана. Грушевую,  лимонную — сколько захочет.
Тогда Ветка казалась почти счастливой. Или Кирюше просто хотелось так думать.
Кирюша посмотрела на заводик и вдруг подумала: может быть, Ветка тоже за что-то держится. За танцы. За свое место в первом ряду, за то, что там ее называют Виолеттой.
  От этой мысли легче не стало. Но злиться стало сложнее.
   Кирюша осторожно откусила пирожное. Безе хрустнуло  и сразу рассыпалось во рту сладкой пылью. Крем оказался холодным, мягким, таким нежным, что Кирюша неожиданно улыбнулась.
 Крошки посыпались на журнал, на колени, на жёлтое платье-сафари. Она не стала их сразу стряхивать. Пусть.
  После зеркал, черных купальников и Веткиной прямой спины эти крошки были почти спасением: неровные, смешные, настоящие.
  Когда последний кусочек пирожного растаял во рту, Кирюша открыла глаза. Рот был перепачкан кремом, платье — в  крошках, колено тянуло тупой болью.
Счастливой она себя не почувствовала. Нет.
Но внутри стало чуть тише. И это уже было много.
Кирюша провела пальцем по крошкам на платье и подумала, что завтра можно узнать, когда у хореографа приемные часы.
Не пойти. Не записаться. Не сказать “да”.
Просто узнать. Для начала.