Ноктюрн. Неслучайная встреча -4

Конференция должна была продолжиться  уже на следующий день,  и Марина уехала  в Париж.  Они с   Бернаром условились встретиться через неделю, и оба втайне почти радовались этой паузе. 
К чему торопить события?

  Проводив Марину, Бернар вернулся было  к себе, но с наступлением вечера поймал себя на том, что скучает по ней.  Ее стройный силуэт виделся ему в сгущавшихся сумерках там, где всего два дня назад он укрыл ее пледом, слегка коснувшись плеч.  Ему даже показалось, что он и сейчас  чувствует  аромат ее духов, легких, нежных, притягательных, как и она сама. 

Утром он уехал в город, занялся делами, немного отвлекся от навязчивых мыслей. 
Романтик по натуре, Бернар увлекался и  философией. Бокал вина в тени огромного дерева, "Опыты" Монтеня -  то, что нужно в такой ситуации.  Это почти сработало, но к вечеру он опять заскучал, затосковал, несколько раз проверил почту, обошел пол города пешком и в конце концов решил, что с ним что-то не так.

Лучшим лекарством от подобного рода состояний  была, конечно, работа. Но в эти дни все  валилось у него из рук. Нужно было  закончить  предисловие к одной из книг друга,  собрать разрозненные тексты прошлых лет, сделать еще десяток уточнений, написать несколько важных  писем... А хотелось просто сидеть  в глубоком кресле и слушать ноктюрны Шопена. Потому что в этой музыке была она, Марина.
Почему именно Шопен, Бернар не знал, но чувствовал, что Марине была близка эта музыка. 
Бернар погасил свет, оставив лишь маленький ночник со стеклами, разрисованными  танцующими парами в бретонских костюмах.  Он сидел у распахнутого настежь окна. Из сада тянуло ночной прохладой, тонким ароматом каких-то цветов,  сложным и так любимым им запахом влажной травы и земли. И это сочетание  земного, телесного  и  бесплотной, хоть и рожденной глубоким чувством  музыки казалось Бернару почти мистическим.
Ночь укрывала сад и все вокруг своими огромными крыльями, стирала очертания предметов, размывала границы, обостряла чувства и ощущения - все, кроме зрения. Бернар уже не мог различить деревья в саду, они казались сплошной темной массой. И вдруг он явственно  ощутил присутствие Марины.  Странная дрожь пробежала по его телу - так неожиданно и непонятно было то, что происходило с ним сейчас.  Ему хотелось удержать эти мгновения почти совершенного счастья: прохладу летней ночи, свежий аромат зелени, музыку Шопена, которая заполняла все вокруг, сливалась с ночью и  проникала в самое сердце. 

Привычка все анализировать отрезвила Бернара. Придя в себя, он вспомнил слова так любимого им философа Владимира Янкелевича*  о том, что  ночь приближает далекое и превращает отсутствие в присутствие. Ночь милосерднее дня, потому что набрасывает свой покров на то, что стыдится яркого света. Сон и явь, прошлое и будущее, близкое и далекое - все то, что при дневном свете кажется трагически разделенным, - все это соединяется с приходом ночи, подобно любовникам, истомленным разлукой. Ночь "аннулирует расстояния и превращает  сонату прощания в обещание встречи".

И ноктюрны Шопена казались Бернару наполненными такими же "океаническими" чувствами, как и ночь.  Что же еще, как не море, звучало в этих аккордах и переливах? Ночь на берегу, когда луна скрылась за тучами, и ты не видишь,  а только слышишь  прибой, ощущаешь всем телом бриз, это дыхание моря, и сам вдыхаешь   морской воздух. Море заполняет тебя. Море снаружи и внутри.

Родство ночи с океаном тоже упоминалось у Янкелевича, Бернар помнил это. Но только теперь он понял, что имел ввиду философ.
Безбрежность ночи и океана, обнимающих и способных поглотить все вокруг.  Все, пространство и время.

Океан... Даже в звучании этого слова дремлет пучина морская, таинственный  колокольный звон  из глубины.
Стихия, самовольная, неподвластная людям,  безбрежная. Что же  может заставить человека шагнуть навстречу этой стихии, навстречу гибели?

Бернар вздохнул и прошелся по комнате.  По стенам поплыли смутные тени.  Он открыл ящик стола и достал большую ракушку. Они с Натали когда-то давным-давно нашли эту ракушку, гуляя по морскому дну  во время отлива в Сен-Мало.  В полумраке казалось, что  ракушка излучает тихий, ровный свет. Бернар погладил ее, ощущая все шероховатости, выступы, неровности.  Непонятно, необъяснимо, что заставило юного Рене однажды на закате войти в море, как входят в мир, откуда нет возврата...

***

Рене и Натали дружили с самого детства. Вместе учились еще в школе, но часто встречались и во внеурочное время.  Постепенно детская дружба переросла в нечто большее. У них было много общего. Оба выросли в семьях , связанных с литературой и искусством.  Оба страстно любили музыку и природу. Оба учились в Париже, приезжали домой  на каникулы, а иногда и просто по выходным. Рене серьезно занимался музыкой, играл на виолончели. Его игру заметили и оценили профессионалы и музыкальные критики. Говорили о  необыкновенном сочетании чувственности и виртуозности в его интерпретациях классики.  Судя по всему, молодого человека ждал успех.

Но  несеолько лет назад во время каникул Рене  гостил у бабушки недалеко от Сен-Мало и однажды во время шторма  шагнул навстречу огромным волнам на глазах у изумленных туристов.  Выросший на побережье, он прекрасно знал, что с морем не шутят даже когда оно спокойно. Это и не было шуткой. Дома нашли короткую записку, одно только слово: "Прощайте".

"Улыбающаяся депрессия", "улыбающаяся меланхолия" - так говорили специалисты - психологи. Никто из родных и друзей не мог вспомнить хоть малейший намек на отчаяние, грусть, тоску. Рене производил впечатление молодого человека, довольного собой и жизнью. Не было ни проблем с учебой, ни стычек со сверстниками. Отношения с Натали развивались гладко, как по сценарию романтического фильма. Тем страшнее было известие о его внезапном уходе.

Бернар увез тогда Натали в Африку. Он посчитал, что только резкая смена обстановки поможет девочке прийти в себя, - и не ошибся. Африканские пейзажи оказали благотворное, целебное действие на них обоих. Картины жизни местного населения очень отличались от всего, что им приходилось видеть раньше.
Они побывали в небольших поселениях, жители которых выращивали кофе и что-то еще. Интересные, но утомительные прогулки, изнуряющая жара - это было то, что нужно. Натали постепенно ожила.

Через несколько месяцев, когда, наконец, нашли тело Рене, им предстояло снова пережить  непростые дни. Родители юноши устроили  своеобразную церемонию прощания,  больше похожую на спектакль.  Было много музыки и слов, нежных, горьких  драматичных. Попытки понять и осмыслить случившееся, впрочем, безуспешные. Рене не пожелал быть понятым. Оставалось только одно - принять произошедшее как данность. Принять и смириться с  тем, что ответ на мучивший всех  вопрос "почему?" никогда не будет найден. Так он решил, так он хотел.

  Шатобриан писал когда-то: "Если бы я застрелился, всё, чем я был, умерло бы со мною; никто не узнал бы причин, приведших меня к катастрофе; я пополнил бы толпу безымянных неудачников; никто не смог бы отыскать меня по следам моих горестей, как находят раненого по следам крови..."
Никто не мог найти подлинного  Рене, он не оставил следов, шагнув в океан...

  На окраине города у родителей Рене был дом, окруженный садом. После церемонии прощания все желающие отправились туда, и каждый мог посадить дерево или куст в память об ушедшем. Это должно было символизировать торжество жизни над смертью, и действительно, вид этих саженцев и ростков умилял и вселял надежду. Боль не утихала, но сознание чего-то сделанного, совершённого  противостояло бессилию. Бернар понял, что родители Рене поступили мудро. Это было нужно всем, а  больше всего друзьям и сверстникам мальчика, которых, несомненно, ждала впереди долгая жизнь.


С тех пор прошло уже четыре года. Сад разросся и радовал своим видом. Каждую осень и весну друзья и родные Рене сажали все новые растения, и постепенно превратили это место в поистине райский уголок, где царили покой, умиротворение и красота. Растения были подобраны так, чтобы в любое время года что-то цвело или хотя бы зеленело. Здесь были и альпийские горки, и цветущие лужайки, и даже небольшой пруд с нимфеями - кувшинками.

Бернара немного беспокоило то, что Натали очень любила там бывать.  Конечно, радовала и поражала глубина ее чувств, но все же, по его мнению, молодость давно должна была взять свое. А тихая грусть, смешанная с неясным чувством вины, тревожила отца. И этот ее внезапный приезд из Парижа  накануне сильного прилива тоже  взволновал его  и даже огорчил.  При Марине он постарался скрыть свое беспокойство, но решил обсудить случившееся с бывшей женой, матерью Натали.  Слишком затянулось прощание. Все проходит, и это тоже  должно было пройти.

Бернар убрал ракушку в ящик.
Виолончель... Конечно. Как же он сразу не понял?!  Там же, у Янкелевича, в его размышлениях о ночи, упоминается ноктюрн Михаила Глинки "Разлука". Пронзительная , берущая за душу музыка. Рене  играл этот ноктюрн однажды на поэтическом вечере. Красивое , одухотворенное лицо и прекрасные, умные  руки.  Рене словно сливался со своим инструментом. Позже Бернар прочел, что нисходящие секунды**  создают в этом ноктюрне интонацию вздохов. Атогда он просто слушал, завороженный элегическими мотивами.

Бернар отыскал запись того музыкально-поэтического вечера, сделанную всего за месяц до рокового шторма. Ноктюрн Глинки не вписывался в стройную систему Янкелевича. Бархат примиряющей ночи? Таинственная мгла ночного  парка?  Нет, здесь была какая-то безнадежная нежность. Расстояния ли тому виной? Или какие-то иные непреодолимые  препятствия?
Бернар не знал. Но почему-то этот ноктюрн тоже был связан с образом Марины. Или он просто не мог перестать думать о ней?


-----------------------


*"Опыты" (фр. Essais) — книга французского писателя Мишеля де Монтеня, впервые изданная в 1580 году. Стала первым произведением в жанре эссе, имела огромное значение для всей европейской культуры.


*Владимир Янкелевич (1903-1985)- французский философ и музыковед .
Музыковедческие труды Янкелевич переработал и объединил в семитомном издании "От музыки к беззвучию" (1974–78).
По его мнению, музыка и философия сходны в том, что обе, каждая по-своему, пытаются "выразить невыразимое", нечто такое, что коренится в глубине человеческого опыта, самого существования. Тема невыразимого — одна из ведущих в творчестве Янкелевича — восходит к мистической традиции.


*Секу;нда (лат. secunda — вторая) — музыкальный интервал шириной в две ступени, обозначается цифрой 2.
Звуки интервала, взятые последовательно от основания к вершине образуют восходящий мелодический интервал; от вершины к основанию — нисходящий мелодический интервал.


Картина - Fernando Saenz Pedrosa