1 ч 2 гл Духи вешайтесь!

Часть первая Глава вторая

Духи вешайтесь! — дневальный по роте

Повествование здесь и далее идёт из армейского дневника, который я переписывал по памяти, так как у меня его отбирали «старики» и читали на вечерних посиделках в каптёрке за чаем с карамелью по рублю за килограмм. Всем было интересно узнать последние новости. Потом, правда, отстали и сказали: «Пиши и показывай, что написал, но по правде».
И прозвище дали — «Писатель», которое меня иногда спасало от лишней работы. Если меня «старики» заставали за этим делом, то говорили: «Пиши-пиши, Писатель», и не трогали, и я расписывал целые портянки. Я писал всё — потом на вечернем разборе что-то подвергалось цензуре, словно кто знал, что по прошествии каких-то лет «Писатель» будет выкладывать весь «наркомат» куда не следует. А вообще доказано, что в армии любят людей творческих: гитаристов, гармонистов, писателей, таких как я, ну и клоунов — весёлых ребят, с которыми не скучно тащить службу.
Фотографий непосредственно моих лет службы я не нажил: время было такое, что за фотоаппараты наказывали, а дембельские альбомы отбирали. Что успел — то отправил домой, и то не лучшего качества.
По приезде с железнодорожного вокзала в воинскую часть Комсомольска-на-Амуре мы вели себя вызывающе с другими солдатами, не зная, однако, что нам дали на откуп три дня, чтобы потом начать воспитывать в духе любви к Родине. Для начала переписали всех в клубе, для чего вызывали пофамильно и показывали, где расписаться. Я ввиду сильного опьянения никак не мог попасть в свою строчку и два раза расписался за других ребят, выписывая немыслимые кренделя. После чего мою руку захватил офицер и стал расписываться, а я выводил буквы. Сержанта Сашку, сопровождавшего нас в эшелоне, отправили под арест с понижением в звании, вернее — понесли, потому что его развезло, и он сам идти уже не мог.
Потом мы пошли в городскую баню. Шагали мы кто как, орали матерные песни и кричали встречным офицерам:
— Полкан, ножку тяни!
В бане стали мыться, кидаясь мочалками. Потом старшине всё это надоело, и он объявил, что горячая вода кончится через двадцать минут. Все вдруг замерли и через пару секунд стали ожесточённо смывать с себя гражданские грехи.
Кто не успел, смывал мыльную пену под холодной водой и крыл старшину бойким матом.

— Ну, погоди, козёл вонючий!
— Ну всё, падла, ты покойник!
После помывки нам стали выдавать форму, и мне даже пришлось меняться с одним парнем галифе на галифе, так как с ростом там у них было что-то не так. Кстати, форму я сохранил: а вдруг снова в армию, а я уже при параде! Одевшись, я отправился искать своего дворового дружка Сашку. Обойдя всех, крикнул, спрашивая, где он. А он стоит рядом и смеётся.
— Ты что орёшь? Вот он я, — говорит он.
Поворачиваюсь и вижу, что передо мной стоит какой-то тощий дрыщ в шапке-ушанке, с лопоухими ушами, торчащими в разные стороны, и смеётся.
— Всё я от тебя мог ожидать, но чтобы выглядеть таким чмом — ну, это…
— В зеркало на себя посмотри, — говорит он.
Пошёл я к зеркалу. Смотрю, а там такое же чмо, как мой кореш, только стоит с наглой мордой и нахально так разглядывает меня. Рядом в зеркале начинают появляться те, с кем я ехал в армию. Боже, какие они все чмошники! И какие-то идиотские улыбки…
Пришёл старшина и приказал выходить на улицу и построиться.
И мы построились, то есть сгрудились в стадо баранов и курим.
— Встать по двое! — командует старшина.
— Чего так орёшь? В ухо захотел? — говорит ему боксёр Гена Поросенков.
Старшина улыбнулся и стал всех строить по ранжиру. Потом сказал, чтобы попробовали маршировать на месте. Мы стали долбить сапогами по асфальту.
— Ничего, научитесь. Через неделю научитесь правильно шагать в строю. Кто знает строевые песни?
Отозвались немногие. Старшина попросил напеть.

«Ах, Гала, Гала, Галочка, убила ты меня,
И у моего сердца, Галочка, покой ты отняла…»

— Понятно, а ещё? — спрашивает старшина.
Тут вылезает вперёд Славка Паршуков и таким приблатнённым голосом нараспев начинает петь, подменяя буквы.

— А они похожи на насекомых с лапками, — объяснили мне.
В казарме нам показали наши койки и объяснили, как правильно заправлять постель: табуреткой в угол на краях. Потом были ещё не менее важные действия, и кончилось тем, что некоторую часть солдат назначили в наряды: на мытьё полов в штабе, в столовую — чистить картошку и «брить Деда Мороза», а дневальным по роте почему-то назначили именно меня. На это я никак не среагировал, продолжая стоять в строю. Тогда старшина сказал, что тот, кого он называет, должен откликнуться и выйти из строя, и показал, как это делать правильно на примере.
— Лысенко.
— Я.
— Головка от сырка.
— Выйти из строя.
— Чего? — спросил Саня. — А при чём тут я? Вон кому надо, тот пусть и выходит.

И все засмеялись.
Старшина улыбнулся и сказал, чтобы все разошлись.
Как только, расслабившись, мы стали рассаживаться на табуреты, последовала команда: «Построиться!». После чего начался армейский ад, о чём мне рассказывал средний брат Володя. Подъём и отбой, пока горит спичка — где-то сорок секунд; муштра на плацу до того, что стали болеть ноги; вечерние песни в строю про проклятую «Девчонку» — до звона в ушах. А потом ещё «вспышка слева» и «вспышка справа» — засыпаешь на ходу и оказываешься в ленинской комнате, зубря гимн Советского Союза с обязанностями дневального. Ехал в армию с такими надеждами, какие видел только в кино, а оказался в такой жопе!
Тех, кто начал отставать по учебной программе, отправляли «брить Деда Мороза». Работа спокойная — «не бей лежачего», только выходишь весь в человеческом дерьме и — прямиком отмываться в умывальник. «Брить Деда Мороза» — это сбивать выросший из очка небоскрёб из замёрзших какашек. Они приращивались на вершину «Эмпайр-стейт-билдинга» путём насирания на ящиках — чем выше куча, тем красивее смотрятся сталагмиты. Когда уже было невозможно подстроиться под потолок, «Деда Мороза» брили налысо, опуская «добровольца» на верёвке на дно говнистого ущелья. Самое удивительное было то, что мне ни разу не посчастливилось там побывать, потому что, ради справедливости, я предлагал просчитаться по детской считалке.

Аш тар дар ми,
пики пики дар ми.
У у ри та та,
аш тар да!

И всякий раз меня миновала сия чаша. Потому что это была хитрая считалка, и как её считать, известно было только мне. И каждый раз все покупались на неё и не понимали, как я вечно не вылетаю первым. А тот, кто последний, тот и «галит»!
Этих считалок в моём пионерском детстве было до фига.

Эники, беники, цока, тамэ, абель, фабель, гумане, пики, пики, грамматики, флёус — вышел!

Кто вышел, куда вышел — хрень какая-то, а ведь это заученно повторяли все пионеры Советского Союза!
Когда меня назначили дневальным по роте, то дали два часа поспать; правда, засыпал я почти час при постоянном топоте в казарме, последний час я уже спал как убитый. Потом я прочитал наизусть перед старшиной свои обязанности (дневальный обязан… бу-бу-бу…) и, надев на ремень штык-нож, встал возле тумбочки. В мои обязанности входило поддержание общего порядка в казарме, ну и доклад о том, что случилось или не случилось за время моего дежурства. Охрана оружейной комнаты была больше похожа на пародию, чем на настоящее охранение. И как это ни удивительно, так было заведено везде и сделано «на дурака». Любой, кому нужно было завладеть оружием, мог запросто подойти к дневальному и неожиданно вырубить его, забрать ключи у дневального и выбрать себе любой автомат с магазинами и патронами.
И так случилось, что меня решили разыграть старослужащие из спортивной роты, жившие на втором этаже. Был там у них здоровый бугай, штангист Саша. И вот приходит он к нам в казарму, прошёлся туда-сюда и стал заглядывать в глазок оружейной комнаты. Ну, я ему посоветовал держаться отсюда подальше, а он как даст мне кулаком в лицо — и сбил с ног. Ну, в те времена меня лучше не трогать — закипал с пол-оборота. Не знаю, как всё получилось, только когда этот бугай заорал не своим голосом, я увидел на пузе его формы большое пятно крови. Оказывается, я в состоянии аффекта пырнул его штык-ножом.
Тут прибежали его товарищи, мои, офицеры из штаба… словом, началась такая карусель! Меня тут же сняли с наряда и отправили в санчасть. Там мне наложили две скобки на голову. Оказывается, когда Саша меня ударил и я упал, то ударился головой о косяк входной двери; ну, тут я сгоряча и выхватил штык-нож.
Привёл меня санитар обратно и говорит, что у меня, типа, сотрясение мозга и новая рана в биографии. Старшина не на шутку тогда перепугался, но больше за себя, ведь его могли понизить в звании, а он собирался то ли в институт поступать, то ли в милицию. В общем, наорал он на спортсменов и сказал, что морду набьёт любому, кто хоть пальцем тронет «духов» из его роты.
Позже выяснилось, что того бугая я не совсем зарезал, а только порвал верхнюю часть кожи под формой, и ещё ему повезло тем, что нож оказался тупее кирпича. Зато Саша потом всем показывал «шрам от боя», как он говорил, с «бешеным Гладиатором».
Помню, как Герасим из «духов» заорал, узнав, что его назначили дневальным по роте после случая со мной:
— Не хочу дневальным по роте… Прощай, мамочка, дайте верёвку удавиться, суки!
Конечно, это было сказано больше в шутку, чем всерьёз, и мы шли туда, куда нас назначали.

Когда порезанный Саша после поправки пришёл к нам в роту, я подумал, что он меня точно прибьёт. Даже Мевзос весь напрягся, как тигр. Но Саша только похлопал меня по плечу и сказал мне, что я и он — большие друзья, и если кто меня тронет, он тому гаду голову отвернёт. Скоро на меня захотел посмотреть сам командир полка, и Мевзос велел мне идти к нему на беседу. Полковник Гайворонский меня выслушал, сказал, что объявляет мне благодарность за службу, и посоветовал больше так ножом не баловать, мол, ему такие неприятности не нужны. На том это дело и кончилось, а меня, что удивительно, после этого никто не пробовал ни разыгрывать, ни даже задирать. А с порезанным мною Сашей мы действительно подружились. Его так и прозвали Порезанным, что ему очень нравилось. А меня вечно подначивали:
— Серж, а где твой друг Порезанный?
Я неизменно отвечал:
— Штангу дерёт, в натуре.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.