1 ч 3 гл Присяга иранца

Часть первая Глава третья

Присяга иранца

На стрельбище — присяга иранца — натура хохляцкая

До принятия присяги нас повезли на стрельбище стрелять по бумажным мишеням. Отстрелялся я тогда из автомата плохо, скорее напугав своих сослуживцев, чем вызвав у них восторг моими успехами. Сначала мы стреляли одиночными лёжа, мой результат — 18 очков. Старшина даже удивился, спросив, а где третья пуля. Я находчиво сказал, что в десятке. Хотя какой из меня стрелок, когда первую пулю я сознательно послал в «молоко», пристреливаясь, но потом собрался и поразил всё-таки мишень, выбив 8 и 10, — сам себе на удивление. На гражданке я подолгу упражнялся в секции из мелкашки, а из автомата ни разу не стрелял, но, видимо, навык стрельбы остался.
— Ты что, снайпер? — спросил старший лейтенант Петухов, рассматривая бумажную мишень так и сяк. — Десять и восемь, молодец!
— Есть такое… — ответил я, скромничая.
— Ну, держи на память, маме пошлёшь.
Потом нам вручили другие рожки, и мы стали готовиться стрелять стоя очередью по три патрона. Я замешкался, у меня не получалось вставить рожок. Тогда сержант осмотрел его и решил заменить. Когда прозвучала команда «Приготовиться к стрельбе», я прицелился, ожидая команду «Огонь».

Дальше последовала команда «Огонь», и я стреляю… Вдруг мой автомат стало неожиданно задирать и уводить в сторону, вываливая длиннющую очередь в «молоко», чего я сам не ожидал и даже не помню, как я остановился; думаю, что скорее испугался. После разборок выяснилось, что какой-то умник положил на стол рожок не с тремя патронами, а с полным боекомплектом. Тот сержант, что вставил полный рожок, был случайным человеком на стрельбище, типа «принеси-подай», и не мог определить по весу, что в рожке больше патронов, чем следует. А какой-то майор, узнав, в чём дело, наорал на меня, что хорош я гусь — не смог разобраться с автоматом. Но как мне разбираться, если рожок уже вставили за меня?

Да и откуда мне знать, какой должен быть рожок по весу, если я его ни разу в жизни не держал в руках? Как сейчас помню, дежурный офицер мне сказал тогда: хорошо, что я выбил 18 очков, а не 18 солдат завалил, и подтвердил, что заполняемость рожка нужно определять по весу. И больше до второго раза, через год, из автомата я не стрелял; видимо, не было необходимости этим заниматься, тем более мне, повару. А вот чистили мы свои автоматы каждую неделю, особенно затворную раму с её газовым поршнем — будь он неладен — до блеска. Не стреляем, а его надо чистить, словно мы стреляем чуть ли не каждый день — совковый дурдом! А чего его чистить, он и так блестит на 10 лет вперёд!
Был у нас в роте, кроме цыгана и ребят из Средней Азии, ещё и иранец; его родители были на дипломатической работе в СССР, а этот иностранец мог бы запросто откосить, но нет, этого дурака понесло в Советскую армию!
По-русски — ни бельмес. Этого придурошного и так и эдак отговаривали: «Нет, — говорит, — хочу служить в армии». На то время, оказывается, не только в Советском Союзе было понимание, что, если не служил в армии, значит — не мужик! А этот придурошный решился на этот шаг просто так, за идею!

Сначала он стал осваивать язык, уже имея при себе некоторый словарный запас. И это, кстати, военкомов не смутило, ведь служили же с нами ребята всех национальностей. Я их не понимал — они меня; так и жили, общаясь по-армейски и больше на матерщине. Он мне — я ему. Я старался записывать их матерные слова и при случае уже знал, что мне говорит узбек с ласковой улыбкой на устах. Я не буду приводить такие выражения, вы их и так знаете, кто продвинулся в этом общении. И, естественно, мог дать в глаз за такие слова.
Иранца звали Омедом, но сначала его пытались окрестить на русский манер, типа Алика, но он на это имя никак не отзывался, так и остался Омедом. Парень оказался полиглотом и стал быстро осваивать, кроме русского языка, и близкие к нему узбекский и таджикский. И скоро болтал с ними без умолку. Только была одна загвоздка: он не умел толком ни читать, ни писать по-русски и, понимая, что говорит офицер на политзанятиях, писал на родном фарси. Правда, потом выяснилось, что те, кто не владел русским письменно, вместо политики писали домой письма; так делал и Омед. На политзанятиях случалось, находился хитрец, отвечающий офицеру, что он его понимает, но перевести то, что написал в тетради, не может. Выход нашёлся быстро: кто начинал косить по языковому барьеру, отправлялся брить Деда Мороза, и скоро «иностранцы» стали читать и писать… по-русски! И таких хитро продуманных орлов у нас было предостаточно. В общем, ребята у нас были не пальцем деланные.

Когда наступило время зубрить присягу, я уже знал её назубок, приложив к этому усилия: будучи дневальным, штудировал текст на стене, где были вывешены обязанности. Присяга — это было разовое мероприятие, а вот обязанности дневального — это святое: забыл — получи дополнительный наряд.
К присяге готовились как к празднику, заранее наглаживая форму: кто-то давил на лице прыщи, чтобы лицо на фото выглядело покрасивее, кто-то подкрашивал ваксой отсутствующие усики.

Когда наступил день принятия торжественной присяги, мы построились на плацу: впереди — трибуна, рядом — столики, всё накрыто красным сукном, знамёна, офицеры, приехавшие за тридевять земель чьи-то родители. Рота из шестидесяти новобранцев, настроение праздничное, можно сказать, приподнятое. Хотя ещё вчера «старики» сказали, что до присяги мы были ребята вольные, а вот после нам будет «жопа» и лучше вешаться. Потому что после присяги и начнётся у нас самая настоящая армейская жизнь.
— Ага, словно нам её за месяц не показали! — «Вспышка слева, вспышка справа».
Я прочитал свою присягу буквально на одном дыхании, правильно расставляя паузы и ударения, как научил нас старшина Мевзос. Когда наступила очередь Омеда, старшина был бел как мел. Ещё накануне он прогонял всех по тексту, и Омед всё никак не мог прочитать весь текст, не понимая написанных букв. Так что он просто выучил его наизусть.
— Ты главное смотри в папку и делай вид, что читаешь, — сказал ему старшина.
Омед вроде бы всё понял, и они отрепетировали эту сцену несколько раз. Но когда Омед подошёл к столу и взял красную папку с присягой, он выразительно посмотрел на старшину и… закрыл папку. К нему подошёл наш командир роты ст. л-т Петухов и помог её раскрыть, бубня ему сквозь зубы, чтобы он делал вид, что читает то, что там написано. Омед сначала «прочитал» верхнюю часть, потом замешкался и долго смотрел на непонятные ему буквы, затем перевернул папку, чем поверг в шок присутствующих офицеров с большими звёздами. Ну, тут ему начали подсказывать по тексту, на что он только пожал плечами, чтобы не мешали, а потом выдал текст, отчего стоящие офицеры чуть не попадали со смеху.
— А, шайтан, свора собак… — сказал с ожесточением Омед и что-то быстро проговорил на фарси.
— Если же я нарушу… — подсказывал ему Петухов.
— Если же я нарушу эту мою… — подсказывали ему офицеры.
На что Омед ответил с оглядкой почти дословно:
— Э… я что, не знаю, что меня покарает Аллах Всевышний? Клянусь, сурова кара, советский народ!

Он положил папку на стол и, не оглядываясь, пошёл становиться в строй. Старшина, видя, что Омед не расписался, вышел к нему наперерез и сказал, что нужно расписаться за присягу. Омед вернулся и расписался в журнале, потом повернулся и… отчеканил чётко по-русски: «Служу Советскому народу!» Отчего старшина чуть не грохнулся в обморок и до окончания принятия присяги стоял весь мутный.
После присяги был праздничный обед: апельсины и печенье. На Омеда приходили посмотреть все, кто видел сцену с присягой, и поздравляли. Потом стали шутить:
— Шайтан, свора собак!
Старшину не наказали за Омеда, так сказать, вошли в положение: ну, иранец, ну, ни бельмеса по-русски — что же, за него старшину убить?
Мевзос потом говорил, что чуть не провалился со стыда по самые уши. Ну и прислали на его голову артиста! А если подумать, то многие ребята не знали русского языка. Живёт какой-нибудь Анвар в Азербайджане, а тут повесточка — шуровать на Дальний Восток, словно нельзя при доме отдать долг Родине. И ставят перед фактом: шпарь по-русски! А если меня, русского, к ним — и получится то же самое. И вот не знаю, смог ли бы я прочитать присягу, например, на казахском языке, а ведь кроме принятия присяги надо ещё как-то общаться. И стал бы я «чуркой» безголосой!
Старший лейтенант Петухов, командир нашей роты в Комсомольском полку, узнал, что я, оказывается, был поваром с образованием, и, естественно, направил меня в столовую. Там на меня навалился старшина Ваня Пасько, отвечающий за работу столовой, вручил мне меню с приказом варить обед и ушёл. Легко сказать — варить, а я даже не знаю, как вообще там работать и с чего начинать. Примерно через пару часов моего безделья на кухню пришёл второй повар, тоже с образованием, Серёга Оленин.

В общем, сидим и ждём у моря погоды. Вскоре пришёл прапорщик, самый главный здесь начальник, и давай нас распекать: мол, сидим, лодыря гоняем, а надо уже обед готовить. А из чего — так и не сказал. Опять сидим. Приходит Ваня Пасько и тоже начинает орать, чего сидим и ничего не делаем; мы — тоже в крик, мать перемать! Приходит командир части Гайворонский и тоже начинает орать на нас, а мы вообще в непонятках, чего все орут и ничего не объясняют: чего делать, где получать продукты и как и на чём готовить — кастрюль-то нет!
И тут Оленин выдаёт командиру части:
— Да пошли вы на три буквы!
У Гайворонского глаза на лоб: его, командира части, посылают, да никуда-нибудь, а очень далеко.
— Я тоже не понимаю, какого хера вам от нас надо! — выпаливаю я.
Гайворонский психанул и приказал позвать старшину. Пока Ваню искали, он сказал, что если мы не приготовим обед, то отправит нас в дисбатовскую кичу — могилу себе копать!
— Там вас быстро научат, как командира части посылать к едрёной матери!
Из разговора с нами до Пасько наконец-то доходит, что мы вообще никогда не работали поварами на армейской кухне, и тем более с огромными баками на 300 и 500 литров. Он зовёт своего начальника — прапорщика, и они стали нам объяснять, что делать. Гайворонский послушал их, всё понял, тут же объявил им строгий выговор и ушёл. Прапорщик спросил нас, почему мы сразу ничего ему не сказали.
— А нас кто-то слушал? Наоборот, все приходили и орали, — сказал Оленин.

Прапорщик вдруг развеселился, сказав, что не припомнит случая, чтобы командира части при всех посылали на хутор бабочек ловить. Нам показали, как получать на складе продукты на день, с оговоркой, что на два дня нельзя, а то ночью придут «старики» и всё сожрут. А поскольку с варкой супа для обеда мы опоздали, то нам предложили на вечер готовить тушёную капусту с мясом, а солдатам выдали сухой паёк дожить до ужина.
Мы всю выданную нам свежую белокочанную капусту, на удивление старослужащих, пришедших посмотреть на новых поваров, порубили средними шашками и забросили в бак на триста литров. Налили литров десять воды и закрыли крышку на тушение.

Когда пришёл Ваня Пасько, он посетовал, что нужно было добавить картофель, чтобы получился бигус. Мы, конечно, очень удивились такому идиотскому рецепту и объяснили, что именно от него у солдат случалось несварение в желудке и стойкая диарея. Пришёл прапорщик и тоже запел ту же песню: где картошка?
— Только идиот мог приказать готовить тушёную капусту с сушёной картошкой, — заявил ему Оленин.

— Ну, видать, так оно и есть. А ваше меню давно морально устарело, и вы продолжаете травить солдат сухим картофелем — то в брусочках, то мукой под манную кашу. Ели мы эту дрянь, знаем!
В общем, прапорщик выгнал всех посторонних с кухни, а нам сказал, чтобы мы шли и извинились перед Гайворонским. И вот пока мы ходили, этот гад открыл крышку, увидел, что в баке одна капуста, ну и направил в неё трубу для заливки воды.
Извинившись перед полковником за матюки, мы пошли обратно в столовую резать мясо для капусты. И вот через какое-то время я открываю крышку бака и с ужасом вижу какой-то мутный кисель вместо капусты. Оленин бросает резать мясо и бежит за старшиной. Я начинаю открывать кран, чтобы слить воду, но отверстие забивается разваренной капустой, и тогда черпаком убираю воду, но капуста уже настолько разварилась, что я не справляюсь.
Прибегают Оленин и Пасько. Ваня спрашивает, как так случилось, что в бак попала вода, если я при нём закрывал его. Я начинаю догадываться, кто это мог сделать без свидетелей, и говорю об этом Ване; тот соглашается, что прапорщик — то ещё говно. И фамилия у него подходящая — Насреддин.
— А он что, туркмен? — спросил Оленин.
— Я сам толком не знаю, но говорят, что он еврей с арабскими корнями. Вы только ему это не говорите. Говорит он, конечно, как коренной уроженец Рязани, без всякого акцента, но натура у него хохляцкая.
В общем, вместо мяса накладываем тушёнку и понимаем, что скандала всё равно не избежать. Вся капуста превратилась в кисель, и только тут Ваня обратил внимание, что бак включён на полную мощность вместо средней.
— Ну всё, ребята, по закону подлости вас заставят всё это съесть, — сказал Ваня и посоветовал спасти его задницу, взяв всю вину на себя. — Вам ещё служить, а с меня звание снимут, а я рассчитывал без экзаменов пролезть в какой-нибудь институт.

Мы соглашаемся, потому что нам и так накостыляют, и, если разобраться, Ваня вроде бы и ни при чём, и вот так получается, что мы, как ни крути, стрелочники.
Когда настал обед, никто из старослужащих разбираться не стал, кто виноват: позвали нас на второй этаж, где располагалась столовая, и заставили съесть из пятилитровых бачков всё наше варево. Я осилил только четыре литра, а Оленин из-за сухости фигуры — почти три. Потом мы, конечно, два пальца в рот и — наизнанку. Позже мы пели перефразированный куплет:

Вспомним мы пехоту и родную роту
И командира части, что дал нам прикурить!
Давай закурим, товарищ мой,
Давай закурим, товарищ мой.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.