Таёжными тропами

Прасковья двигала тяжелые чугуны в печь.  Один, самый большой, чуть не ведёрный, был наполнен резаной свёклой. Ночка  отелилась, и для большого молока свекла была в самый раз.
Красные угли обдавали жаром, жгли руки, которые держали ухват. Наконец, дело было сделано, Прасковья с трудом разогнула спину. Села на лавку, чтобы немного перевести дух и дать уставшему телу каплю отдыха. Пять коров, три лошади, телята, свиньи, куры – за всем требовался уход. С таким хозяйством горбатились две семьи: Лукьян с Прасковьей, да их сын Кузьма с женой Феней. Не считая их дочки Насти, да наемного Миколки.
Миколка парень не шибко удался умишком, а вот силушкой Бог его не обидел. Брался за самые тяжелые дела, что вилы, что лопата в руках пели, большущие навильники и сена, и навоза за тяжести не считал.  Делал всё, что дядька Лукьян ни заставит. Лукьян своего помощника кормил сытно. Сажал рядом с собой за стол, велел жене для Миколки харчей не жалеть. Денег тоже давал. Платил не больно много, зато исправно. И разговоры с ним вел,  и советы советовал, будто Миколка не работник у него, а самый близкий родственник.
Такое отцовское отношение к чужому парню Кузьму не трогало. Не в таком духе был воспитан, чтобы родного батюшку осуждать. Да и чего его судить – рядить, коли Кузьму родители любили, и отец сам всё чаще поговаривал, что пора бы сына отделять, давать ему полную самостоятельность.
- Как же ты, отец, одного наделишь хозяйством, а другого оставишь без всего? Ведь оба – сыновья твои. И распрю между ними сеять не гоже, - вздыхая, говорила Прасковья.
- Молчи, Парашка. Гнев мой не нагнетай. Сказал, что Тимошка ничего не получит, значит, так тому и быть, - начинался сердиться Лукьян.
- Так видано ли дело? Тимофей – старший сын, с младых годков в поле, да на дворе, все дела его были. А теперь оставил сына без всего, – продолжала Прасковья.
- Говорю тебе, молчи. Пусть спасибо скажет, что избу я ему справил. А остальное… Сам виноват. Почто поперек отцовской воли пошел. С этими оборванцами связался, новую жизнь строит? Какая же она новая, коли  хуже прежней? Голодранец Семен теперь всем народом правит. Меня учить будет, как мне дальше жить? А чего меня учить, если я сам кого хошь научу? – распалялся Лукьян.
- Время другое пришло. Не нам судить. Сказано же, что в последнее время отец на сына пойдет, а сын – на отца. Вот, оно это времячко – то и пришло. Пока совсем конец не наступил, отдай Тимофею его долю, - заходила с другой стороны Прасковья.
- Упрямица ты, Прасковья. Вот Тимошка весь в тебя и пошел. Просил ведь я его: оставь свою затею, выбей дурь из головы, займись лучше хозяйством. Так нет, надо ему на собрания бегать, да народ баламутить.  Откуда у него только такая спесь? Вот пускай теперь со своей новой властью и милуется. Много она ему дала, власть – то эта? То - то и оно, что как была она с голым задом, так с ним и останется. Не заводи больше этого разговора.  Не береди душу. Яйца -то с гнезд собрала ноне?
- Собрала.
- Сколь насчитала?
- Девять штук.
- Маловато будет. Даве эти куры кудахтали на всю округу. Я уж думал, по яйцу с каждой придет, а тут и половины не досчитались.
- Так стужа еще на улице. Одно название, что весна. А какая весна, коли без тулупа не выйдешь?
-  Кузьме чёсанки новые надобно купить. Да и  Насте  валяные сапоги не помешают, - вспомнил Лукьян.
- Что же только сыну да внучке? А снохе? Не меньше ихнего валтузит. Феньке тоже обувку новую справляй. Вот о младшем душа у тебя болит, а о Тимошке и думать не думаешь, а сыновья  - одинаковые, - не унималась Прасковья.
- Хватит, разговор окончен. Иди корову дои. У Ночки полное вымя. Не знай, когда Кузьма явятся,  - Лукьян прикрикнул на жену. Та, охая от боли в ногах и спине, взяла подойник.
 Кузьма с Феней с самого утра поехали в большое село с продукцией. Повезли на продажу, а может, на обмен масло, творог, яйца. С ними и Настя увязалась. Невестится девка. Выросла. Можно и замуж отдавать. И жених вроде есть. Кондрат с выселок. Не больно богат. Но коровенка да лошадь имеются.
«Ноне всё перевернулось. Раньше имущий к имущему сватался. А теперь голь перекатная на богатую невесту зарится. И ведь идет девка. И родители ей не указ», - думал Лукьян.
У него на сердце тоже лежала такая боль. Из двоих его сыновей старший захотел жить своим умом. Супротив отцовской воли пошел. Связался с красными, новую власть помогал устанавливать, от дома отбился. Как по первости перешел в выделенный домишко, так там и жил. А ведь мог по другому.
Лукьян планировал дом ему поставить большой, просторный. Половину живности со своего двора на его перевести. Чтобы поровну обоим братьям, без обиды. Всё ждал Лукьян, что Тимофей одумается, с бедняками якшаться перестанет. А Тимошка не винился, линию свою гнуть продолжал. Рассерчал Лукьян. Сыну недовольство свое высказал, и в горячке дорогу в родительский дом просил забыть.
 Тот и забыл. При внезапной встрече кланялся, но в родной дом больше ни ногой. Иногда только Прасковья украдкой от мужа носила снохе Галине корзинку домашней продукции. Оставляла в сенцах, чтобы та убрала. В избу шла с пустыми руками, боялась, что сынок не возьмет маткиных подарков. И отец и сын знали об этих корзинах, да помалкивали. Лукьян в душе сына жалел. А Тимофей не мог обидеть матушку своим отказом. Да и не лишние были ни мясо, ни масло. Надеяться на зарплату не приходилось, а в семье уж были дочка на выданье, да мальчонка чуть помладше.
 - Ты, сынок, как нас не станет, половину скотины Тимофею отведи. Его это доля, - тихонько говорила Прасковья Кузьме. – Да будьте поближе, чай не чужие. Это отец не может смириться с Тимошкиной гордыней, а тебе до неё нет дела. Роднитесь. А я с того света буду за вас молиться.
Прасковья переживала, плакала, уговаривала мужа, но изменить ничего не могла. Надеялась, что на Настёнкиной свадьбе, может, дело между сыном и отцом  сладится, мир в семье восстановится.
Настена была невестой завидной. Мало того, что из семьи состоятельной, так еще и красавица. Толстая коса ниже талии. А талию самым маленьким ремешком охватишь. И на лицо будто нарисованная. От матери и отца взяла самое лучшее. Парни на неё давно засматривались. Один сватать приходил, Макар, да Настя дала жениху от ворот поворот.  А зря: у Макаркиного отца живности поболе, чем у Лукьяна будет. Лукьян тогда крепко был недоволен: видано ли дело, чтобы девка сама решала, за кого ей замуж идти. Но его недовольство осталось незамеченным. Кузьма с Феней девку так разбаловали, что она волю-то и взяла. Не мил, - говорит, - мне этот жених.
«Вот теперь пускай сидит, ждет милого», - бубнил дед.
Летом, когда гармонь собирала деревенскую молодежь за околицу, Настена встретилась взглядом с Кондратом. Взгляд его был ох как не прост. Настя это сразу почувствовала. Зарделась, сердечко заколотилось сильнее прежнего. Ночью дома уснуть долго не могла, всё вспоминала  карие глаза в обрамлении больших ресниц.  Кондрат отличался не только красотой, но и силой. Под легкой рубахой было заметно, как играли крепкие мускулы. Многие девки о красавце мечтали. Однако, особым вниманием он никого не выделял. Оттого девушки еще милее ему улыбались, да старались незаметно стрелять глазками, чтобы привлечь внимание.
Настена, собираясь на гулянье,  одевала  новый сарафан, тщательно вплетала в косы ленты. «Гляди, Кузьма, за девкой. Кабы чего не вышло», - говорил Лукьян сыну. Поведением молодежи был он недоволен. Мало старших почитали, перечили, проявляли непослушание.  От таких чего хочешь жди. Спортят себя, потом позору не оберёшся.  Прасковья тыкала мужа в бок: «Молчи, дед. Сами они знают, как надо». Лукьян возмущался: «Знают они. Больно умны стали, слово нельзя сказать. Потому и власть старую скинули, что волю народ взял».
Прасковья крестилась: «Молчи, молчи, Лукьян. Не приведи, Господи, кто услышит. Одним махом упекут  в тюрьму или еще чего похуже сделают. Новая власть больно быстра. Молчи. Не за себя бойся, за детей».
- А чего бояться, коли сынок – то наш среди них. Ишь, куда его занесло, - опять бурчал Лукьян.
Революцию встретил он с непониманием. Но больших перемен она  деревне не принесла. Власть сменилась, но в жизни пока всё оставалось без больших перемен. Хозяйство как было, так и осталось. Как работали день и ночь, так и продолжали. Правда, деревенский  революционный совет о школе заговорил. Будто бы всех советская власть задумала грамоте научить. Жизнь всем захотела сравнять, чтобы без бедных, и без богатых.  И много чего еще.  Лукьян дивился. Разве такое возможно?  Да ни в жизнь. Но помалкивал. Неприятности ему были не нужны.