1 ч 5 гл Золотые зубы

Часть первая Глава пятая

Золотые зубы — чайником по башке

До моего досрочного определения в повара в столовую я ходил в строевых прогулках по городу, наслаждаясь такими «увольнительными» что мне очень нравилось. Пока старший лейтенант Петухов не выяснил, кто я такой есть. Как-то сидя у себя в кабинете он просматривал военные билеты своих подчинённых, выписывая нужные для службы специальности. Водителей, дизелистов, автослесарей и так далее и вскоре обнаружил двух поваров, чего ему так не хватало. Вызывает он меня в канцелярию и напускает на меня всех своих собак.

— Ты что же это паршивец такой делаешь, народ пайки, понимаешь, с пустым чаем хлебает, голодный ходит, а ты в казарме хоронишься, печенье на халяву жрёшь. Марш на кухню!

— А Серёга где? — спрашиваю я удивлённо.
— Уехал твой Серёга белым лебедем на дембель, сейчас ты будешь за него кашу варить!

Но в столовую я не торопился по одной причине, там чуть ранее встретил повара того самого дембеля Серёгу, который нынче уехал домой. Когда он улыбался, на него было неприятно смотреть, в его улыбке не было ни одного переднего зуба, что сверху что снизу — работа пьяных старослужащих. По большей части старше его на призывы. Говорили ещё, что Серёгин батя, направил письмо в военную прокуратуру с требованием взыскать деньги на лечение и вроде бы его просьбу удовлетворили и именно на золотые зубы, а не на железо.

Я, естественно испугавшись перспективы остаться без зубов, затихорился и ходил, как и все по нарядам и прочим работам. И своим ребятам там сказал, чтобы меня не сдавали. А после разговора с командиром роты Петуховым сказал, что поваром не буду, там зубы выбивают, и сослался на дембеля повара Серёгу. Петухов знал про это дело и наказал старшине, что если кто повара будет бить по зубам, то отправит виновного в дисбат и что удивительно это подействовало на самых отъявленных хулиганов и меня не трогали. Тем более свой Дизель (дисбатовская кича) был рядом. А вот почему раньше Петухов этого не сделал в отношении Сергея, осталось для меня непонятным.

— Сегодня его изобьют, за что картошки не пожарил твоим дедам, а завтра он полк отравит! — сказал при мне Петухов старшине.

— И что отравишь? — спросил меня Мевзос.
— Ага, на глухую, — подтверждаю я, а сам думаю, а что если будут измываться то можно и мышьяк в котлы подмешать как самую крайнюю меру. Хотя вряд ли я бы так поступил. Есть и другие меры воздействия на эту пьяную орду, например автомат. Но, слава Богу, что до этого у меня не дошло и пришлось отбиваться кулаками.

Конечно, я пошутил, но Мевзос посмотрел на меня и сказал, что он мне верит, а почему бы и нет.

— Да уж с обиды можно чёрте что натворить! — сказал он Петухову. — Вот слышали, как доведённые до ручки начинают из автоматов стрелять почём зря, спицы в уши заталкивают спящим сослуживцам.

И сказал ещё, что ему такая перспектива как-то не улыбается. Петухов посмотрел на меня и сказал, что примет меры, чтобы меня не обижали.

Потом в роте меня старики замучили расспросами, чем я бы мог их отравить, и пошло-поехало. При каждом моём появлении каждый приставал с идиотскими вопросами по поводу отравления.

— Ну, мышьяком, отравой для тараканов, а то вон поганок в котёл накидаю!

Ну, они, конечно, посмеялись, но вывод для себя, вероятно, сделали. Ну его к чёрту, этого отравителя. Были потом случаи наезда — куда без этого? — но останавливались, помня, что приказ командира — не пустой звук: Дизель рядом! А Серёгу-повара мне было жалко. Человек старался накормить вкусной пищей, а к нему такое подлое отношение. Знал бы я раньше, как в армии «любят» поваров, никогда бы не стал с этим связываться, бросил бы учёбу к чёртовой бабушке!

Однажды в столовой встретил засланного в наряд зашуганного парня по фамилии Добровольский, которого чморили даже офицеры, чем подавали дурной пример подчинённым. Парень имел специальность бухгалтера, не имевшую применения в полку, а в штат его нигде не брали. Так и ходил бедняга по нарядам. Я ещё поинтересовался у старшины хозвзвода Вани Пасько, почему так происходит. Он ответил, что Добровольский — это перебор и что все рабочие места заняты, вот и ходит он по нарядам, хотя его могли перевести в любое другое место, где бы он мог нормально служить, как все ребята. Я о нём спрашивал и у повара Сергея.

— Жаль парня, да командир полка у нас сам по себе жестокий человек, и ему, похоже, тоже нравится, что кого-то воспитывают кулаками. Мне вон все передние зубы выбили, а ему хоть бы что! И остальные офицеры под него подстраиваются. Рыба гниёт с головы! Сам увидишь!

«Трудная работа у главнокомандующего: куда ни глянь — воруют, а расстрелять некого — все свои!»

И вот теперь, когда Серёга уехал на дембель вставлять золотые зубы, мне предстояло к такому неприятному исходу как-то подготовиться. Но как? Хорошо, что я сразу заявил о своих опасениях командиру роты, и он меня услышал, чего не сказать о Сергее.

Ведь, оказывается, его часто били, причём свои же, чтобы он пожарил картошки, а он молчал, боясь рассказать о побоях командиру роты, словно тот ничего не знал о том, что вообще в столовой происходит каждую ночь и отчего повар постоянно ходит с разбитым лицом и сонный.

Чайником по башке

Мне тоже не улыбалась перспектива каждую ночь жарить картошку, и я предупредил Ваню, что, если кто на меня поднимет руку, зарублю как барана на месте. Ваня посмотрел на огромный кухонный нож в моей руке и сказал, что давно пора кого-то попугать, но резать — это крайняя мера, перебор.

Он передал мои слова старшине, скажем, просто поделился своими опасениями, как бы молодой чего не натворил с обиды. А тот дурак за чаем в каптёрке рассказал старикам, и те отправились посмотреть, кто их собрался рубить. Я поначалу сразу и не понял, чего это они пришли всей толпой на кухню.

— Ну что, Гладиатор, ты, говорят, собирался нас порубать? — говорит мне один новоиспечённый «старик» по прозвищу Старый, вероятно, от фамилии.

— А вот попадёшься под руку — не моргну глазом и пущу на пирожки, — ответил я первое, что пришло на ум.

И тут он мне как даст в челюсть — посыпались искры из глаз. Не устоял я на ногах, брякнулся на пол. Лежу, отдыхаю. Потом очнулся, сел и ничего не соображаю.

— Ну что, Гладиатор, теперь дошло, что на Старого нельзя руку поднимать? — говорит тот самый боец.

Поднялся я, поводил челюстью туда-сюда, чувствую, что зубы на месте и кости лица целы. В общем, оценил, что их больше, чем меня одного, и что могут тут же закопать, действуя повадками волчьей стаи. Но того обидчика я отмудохал тем же вечером, когда мне мои ребята передали, что он отправился в уличный туалет.

— Мы на шухере, — сказал мне Руслик Шарафутдинов.

Захожу, снимаю ремень и наматываю на руку, а этот хмырь сидит на очке и курит. Ну, я прохожу как бы мимо и, резко, не говоря ни слова, начинаю его избивать пряжкой куда придётся. Старый со спущенными штанами ничего сделать не может, а тут ещё пряжка прилетает сверху. В общем, в кромешной темноте, наобум, следуя за ним на звук, я его молча так отделал, что он у меня так и остался лежать со снятыми штанами.

Когда я вышел из сортира, наши двое, стоявшие на шухере, сразу ушли в казарму — типа курили на улице, а я — в столовую. Потом, когда Старого кто-то обнаружил избитым, от стариков пошли предположения, кто бы это мог сделать. Для начала пришли на кухню смотреть на мои руки: есть на костяшках синяки или нет. Ваня Пасько сразу допёр, в чём дело, и подтвердил, что я с кухни никуда не отлучался, занимаясь резкой мяса на утро. Оленин тоже побожился, что, мол, его напарник ни при чём. И старики решили, что это дело рук ребят из спортроты, с которыми они предпочитали не связываться. Приходил Порезанный, спрашивал у меня, а не я ли так отделал Старого. Я и ему соврал, что сам не в курсе, что там случилось.

Однажды ночью ко мне подошли деды и разбудили меня, чтобы я отправлялся на кухню жарить картошку. Я отказался, и тогда они, забрав из галифе ключи, отправились шариться по кладовкам в поисках чего-нибудь, что можно положить на зуб. Я оделся, поспешил следом и застал их сидящими за вскрытыми банками сгущённого молока и мясными консервами. Я забрал у них ключи и собирался идти в казарму, как один из них меня ударил, и мы схватились.

И, как я уже отписывал выше, дрался старик не по правилам: крикнул, чтобы ему помогали, и меня отделали. Потом, когда застирывал в душевой одежду от крови, со мной решили ещё посчитаться. Но я в качестве защиты припрятал нож, как бы ожидая, что могло произойти дальше. Тогда ещё не было такого, чтобы офицер спал в роте из-за неуставных отношений и следил, чтобы не случилось чего. Ну, даже если бы он и спал в роте, старики всё равно могли мутузить кого угодно на кухне или в столовой. И поди уследи!

— Если кто меня ударит ещё, я выпущу ему всю требуху, — сказал я больше от отчаяния, чем от трусости. И после я уже был морально готов кого-то сильно порезать.

На другой день вечером на кухне опять были смотрины «Гладиатора» — так они меня прозвали с лёгкой руки Порезанного, тем более что их предупредил командир роты, чтобы повара не трогали, узнав про драку в уличном туалете. Старики уже без подсказки догадались, что битьё Старого — дело моих рук, и они сказали, что бить меня не будут, если я буду жарить им картошку. Я сказал, что после работы я ничего им жарить не буду — мне спать надо, а до окончания смены (полночи) — пожалуйста, без проблем.

— А мы ночью хотим! — сказал один из них.
— Хорошо, я вам пошинкую, а вы уж сами жарьте, а то мне ещё с утра полк кормить.

В общем, пободались они со мной, да так и отстали. Но драки у меня с ними всё же случались часто. Был случай, когда я одному такому наглецу в драке по башке навернул чайником так, что тот потерял сознание прямо на кухне. Этот гад забрался в кладовку, причём со своими отмычками, и отпиливал кусок масла. А тут я захожу, он — дёру, я за ним, догнал уже на пороге. Схватил его и кричу, чтобы, значит, помогли задержать вора. Ну он в драку, и началось битьё; я изловчился и ударил его ногой в живот — тут он и присел. Но мне показалось, что этого было мало, и тут мне как раз под руку чайник-то и подвернулся. Прибежал прапорщик Насралладин и поднял, дурак, тревогу: мол, Гладиатор солдата убил!

Прибежал дежурный по столовой и спрашивает, что тут произошло. Я ему объяснил, что этот ворюга за маслом забрался, но я его вообще не знаю и никогда не видел у нас в части. Прапорщик обыскал лежащего и нашёл в кармане воровские отмычки. Ну, в общем, вора привели в чувство и допросили, кто он и откуда. Сказал, что служит в комендатуре за забором, а ключи ему дали «старики». Получается, это была не первая его ходка в нашу кладовку. Да и как мне уследить за всеми солдатами, которые ходят к нам в наряды: сегодня одни, завтра другие.

Позвали санитара из санчасти для перевязки вора, а потом его куда-то увели. Появляется Оленин и спрашивает, кого это я тут приголубил; я ничего объяснять не стал, меня ещё трясло от случившегося. Я ведь поначалу думал, что вора убил насмерть, а он оказался живой! Потом, когда мы покурили, я успокоился и как-то отошёл от этого. Пришёл прапорщик и давай спрашивать, сколько было украдено масла за всё время; я ему подал список ежедневного веса остатков — у него глаза на лоб полезли от этого учёта.

Получается, что ворюга украл за всё время своих посещений более семи килограммов, а я думал, что это «деды» самолично балуются. И если бы я сказал об этом прапорщику, то, получается, стал бы стукачом. Хотя логика в этом гнилая: кто-то ворует, а отдуваемся мы, повара. Если честно, я на это масло смотреть уже не мог, каждый день оно мне чуть ли не снилось, когда я резал каждому по тридцать граммов. Если кто-то сомневается, что можно резать с точностью до грамма, так это просто навык, и за один раз так не сделать. Тренировка. Врагу не пожелаешь такой работы.

После внутренних столовских разборок вызывает меня командир части Гайворонский и раздражённо спрашивает, не повышая, однако, голоса:

— Что там у вас случилось на этот раз?
— Чайником ударил вора по голове.
— За что?
— Чтобы масло не воровал. Да погорячился, оставил живым, надо было прибить на месте. Нас и так начали поносить всяко: мол, это мы им обжираемся, что его вечно не хватает!

Гайворонский подумал и сказал, что мне снова везёт: мол, я не прослужил и полгода, а то бы отправил меня на разборки в особый отдел.

— Постарайтесь, пожалуйста, чтобы у меня с вами больше не возникало ненужных хлопот. Сегодня чайник, а завтра вы за топор возьмётесь?
— А что делать, если воруют, а думают на нас? — ответил я.
— Вы сами должны понимать: солдатский чайник — не веник, им же убить можно! Можете идти.

И на этом всё. Я вообще-то думал, что он предпримет хоть какие-то меры против наглецов, ворующих продукты, но он отдал всё на откуп старослужащим: мол, они сами разберутся. Потом тот же «отоваренный» мной воришка встретил меня с ножичком у сортира и решил меня подрезать, но я не сплоховал и ударил его ногой в живот, причём на этот раз попал в печень очень крепко. Его увезли в госпиталь.
На другой день командир части, полковник Гайворонский, вызвал меня к себе и с шипящим шёпотом говорит:
— Ты что творишь! Мне тут твои восточные штучки не нужны: или отправишься в дисбат, или забудь про свои навыки. А то вон иди в спортивную роту к своему дружку Порезанному и там с ним развлекайся! Не хватало мне из-за тебя, говнюка, звания лишиться. Всё, забыл и молчи, а я с побитым лично побеседую. Но смотри: если он подохнет, сядешь надолго.
И вот я не знаю, почему он меня пожалел и не сдал в комендатуру. Наверное, больше за себя испугался, чем за того побитого мной воришку — ещё бы, такой резонанс мог случиться.

До разговора с командиром части я пожаловался на воровство Ване Пасько. Этот чудак отправился к старшине роты Мевзосу, чтобы тот принял меры к своим ворам, хотя сам был старшиной по столовой и должен был разбираться с этим. Мевзос доложил Петухову о ворованном масле, тот передал ещё дальше. И каждый снимал с себя всякую ответственность: кто крайний, тот и будет разбираться. Последним в этой цепочке оказался Насруддин, его-то и вызвал к себе Гайворонский. Рассказывали, что Гайворонский так на него орал, что стёкла в окнах звенели. А потом, когда прапорщик вышел от него злой как собака, то помчался в столовую искать виноватых, а кого искать, если сам вора профукал?

В беседе со мной прапорщик сказал: кто будет красть на кухне продукты, того рубить на пирожки не надо — лучше это сделает он сам.

— Удавлю мерзавцев! — кипел он.

И посмеялся, как ловко я отправил того полугодника в нокаут чайником. Старики тоже были под впечатлением от того случая. Потом приходил Саша Порезанный и выяснял, как всё произошло; всем было интересно, как это можно шарахнуть человека тяжеленным алюминиевым чайником по башке, и при этом она не расколется, как орех.

— Крепко ты ему врезал, — посмеивался Саша. — Даже я так бы не смог. Зато тебя, психа, все будут бояться. Так и надо поступать с такими уродами. Ваши старики с виду все такие крутые, а на самом деле — обычное ссыкло, а тот чмошник, которого ты в сортире отделал, будет здороваться теперь с тобой издалека. Главное — не ссать никого: набьют морду раз, другой — и успокоятся, кому охота кровавым рылом сортир драить.

В общем, так и получилось: бить меня стали реже, потому что своевременно давал сдачи тем, кто попадался под руку. Зато зубы были целы. А что касается других ребят, то тем тоже приходилось крутиться на свистулинах почти каждый день. Были те, кто был слаб для кулачного боя, а потому и поддавался. Не хочу, чтобы думали, что я плету про себя, что я какой-то герой, но кто крутился на стариковских свистулях, тот знает, что не так-то просто быть в армии поваром и тем более выживать.













*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.