1 ч 6 гл Баба Ёба

Часть первая Глава шестая

Баба Ёба — свинья с патронами — симулянты

До моего досрочного определения в повара в столовую я ходил в строевые прогулки по городу, наслаждаясь такими «увольнительными», что мне очень нравилось, пока старший лейтенант Петухов не выяснил, кто я такой. Как-то, сидя у себя в кабинете, он просматривал военные билеты своих подчинённых, выписывая нужные для службы специальности: водителей, дизелистов, автослесарей и так далее — и вскоре обнаружил двух поваров, которых ему так не хватало. Вызывает он меня в канцелярию и спускает на меня всех своих собак:
— Ты что же это, паршивец такой, делаешь? Народ пайки, понимаешь, с пустым чаем хлебает, голодный ходит, а ты в казарме хоронишься, печенье на халяву жрёшь. Марш на кухню!
— А Серёга где? — спрашиваю я удивлённо.
— Уехал твой Серёга «белым лебедем» на дембель, сейчас ты будешь за него кашу варить!
Но в столовую я не торопился по одной причине: там чуть ранее встретил повара, того самого дембеля Серёгу, который нынче уехал домой. Когда он улыбался, на него было неприятно смотреть: в его улыбке не было ни одного переднего зуба — ни сверху, ни снизу, — работа пьяных старослужащих, по большей части старше его по призыву. Говорили ещё, что Серёгин батя направил письмо в военную прокуратуру с требованием взыскать деньги на лечение, и вроде бы его просьбу удовлетворили — именно на золотые зубы, а не на железо.
Я, естественно, испугавшись перспективы остаться без зубов, затихорился и ходил, как и все, по нарядам и прочим работам. И своим ребятам там сказал, чтобы меня не сдавали. А после разговора с командиром роты Петуховым сказал, что поваром не буду, так как там зубы выбивают, и сослался на дембеля-повара Серёгу. Петухов знал про это дело и приказал старшине: если кто повара будет бить по зубам, то отправит виновного в дисбат. И, что удивительно, это подействовало на самых отъявленных хулиганов, и меня не трогали. Тем более свой «дизель» (дисбатовская кича) был рядом. А вот почему раньше Петухов этого не сделал в отношении Сергея, осталось для меня непонятным.
— Сегодня его изобьют за то, что картошки не пожарил твоим дедам, а завтра он полк отравит! — сказал при мне Петухов старшине.
— И что, отравишь? — спросил меня Мевзос.
— Ага, наглухо, — подтверждаю я, а сам думаю: а что, если будут измываться, то можно и мышьяк в котлы подмешать как самую крайнюю меру. Хотя вряд ли я бы так поступил. Есть и другие меры воздействия на эту пьяную орду, например, автомат. Но, слава богу, что до этого у меня не дошло и пришлось отбиваться кулаками.
Конечно, я пошутил, но Мевзос посмотрел на меня и сказал, что он мне верит — а почему бы и нет?
— Да уж, с обиды можно чёрт-те что натворить! — сказал он Петухову. — Вот слышали, как доведённые до ручки начинают из автоматов стрелять почём зря, спицы в уши заталкивают спящим сослуживцам?

И сказал ещё, что ему такая перспектива как-то не улыбается. Петухов посмотрел на меня и сказал, что примет меры, чтобы меня не обижали.
Потом в роте меня старики замучили с расспросами, чем я бы мог их отравить и пошло поехало. При каждом моём появлении каждый приставал с идиотскими расспросами по поводу отравления.
— Ну, мышьяком, отравой для тараканов, а то вон поганок в котёл накидаю!
Ну, они, конечно, посмеялись, но вывод для себя вероятно сделали. Ну его к чёрту этого отравителя. Были потом случаи наезда, куда без этого, но останавливались, помня, что приказ командира не пустой звук, Дизель рядом! А Серёгу повара мне было жалко. Человек старался накормить вкусной пищей, а к нему такое подлое отношение. Знал бы я раньше, как в армии «любят» поваров никогда бы не стал с этим связываться, бросил бы учёбу к чёртовой бабушке!
Однажды в столовой встретил засланного в наряд зашуганного парня по фамилии Добровольский, которого чморили даже офицеры чем подавали дурной пример подчинённым. Парень имел специальность бухгалтера, не имевшую применение в полку, а в штат его нигде не брали. Так и ходил бедняга по нарядам. Я ещё поинтересовался у старшины хозвзвода Вани Пасько, почему так происходит. Он ответил, что Добровольский, это перебор и что все рабочие места заняты вот и ходит он по нарядам, хотя его могли перевести в любое другое место, где бы он мог нормально служить как все ребята. Я о нём спрашивал и у повара Сергея.
— Жаль парня да командир полка у нас сам по себе жестокий человек и ему, похоже, тоже нравится, что кого-то воспитывают кулаками. Мне вон все передние зубы выбили, а ему хоть бы что! И остальные офицеры под него подстраиваются. Рыба гниёт с головы! Сам увидишь!
«Трудная работа у главнокомандующего, куда не глянь — воруют, а расстрелять некого — все свои!»
И вот теперь, когда Серёга уехал на дембель вставлять золотые зубы, мне предстояло к такому неприятному исходу, как-то подготовится. Но как? Хорошо, что я сразу заявил о своих опасениях командиру роты, и он меня услышал, чего не сказать о Сергее.
Ведь оказывается, его часто били, причём свои же, чтобы пожарил картошки, а он молчал, боясь рассказать о побоях своему командиру роты, словно тот ничего не знал, что вообще в столовой происходит каждую ночь. И отчего повар постоянно ходит с разбитым лицом и сонный.
Мне тоже не улыбалась перспектива каждую ночь жарить картошку, и я предупредил Ваню, что, если кто на меня поднимет руку, зарублю как барана на месте. Ваня посмотрел на огромный кухонный нож в моей руке и сказал, что давно пора кого-то попугать, но резать это крайняя мера, перебор.
Он передал мои слова старшине, скажем, просто поделился своими опасениями, как бы молодой чего не натворил с обиды. А тот дурак за чаем в каптёрке рассказал старикам, и те оправились посмотреть, кто их собрался рубить. Я поначалу сразу и не понял, чего это они пришли всей толпой на кухню.
— Ну что Гладиатор ты говорят, собирался нас порубать, — говорит мне один новоиспечённый старик по прозвищу Старый вероятно от фамилии.
— А вот попадёшься под руку, не моргну глазом и пущу на пирожки, — ответил я, что пришло на ум.
Потом в роте старики замучили меня расспросами, чем я бы мог их отравить, и пошло-поехало. При каждом моём появлении каждый приставал с идиотскими вопросами по поводу отравления.
— Ну, мышьяком, отравой для тараканов, а то вон поганок в котёл накидаю!

Ну, они, конечно, посмеялись, но вывод для себя, вероятно, сделали: ну его к чёрту, этого отравителя. Были потом случаи «наезда», куда без этого, но останавливались, помня, что приказ командира — не пустой звук: Дизель рядом! А Серёгу-повара мне было жалко. Человек старался накормить вкусной пищей, а к нему такое подлое отношение. Знал бы я раньше, как в армии «любят» поваров, никогда бы не стал с этим связываться, бросил бы учёбу к чёртовой бабушке!

Однажды в столовой встретил засланного в наряд зашуганного парня по фамилии Добровольский, которого чморили даже офицеры, чем подавали дурной пример подчинённым. Парень имел специальность бухгалтера, не имевшую применения в полку, а в штат его нигде не брали. Так и ходил бедняга по нарядам. Я ещё поинтересовался у старшины хозвзвода Вани Пасько, почему так происходит. Он ответил, что Добровольский — это перебор и что все рабочие места заняты, вот и ходит он по нарядам, хотя его могли перевести в любое другое место, где бы он мог нормально служить, как все ребята. Я о нём спрашивал и у повара Сергея.

— Жаль парня, да командир полка у нас сам по себе жестокий человек, и ему, похоже, тоже нравится, что кого-то воспитывают кулаками. Мне вон все передние зубы выбили, а ему хоть бы что! И остальные офицеры под него подстраиваются. Рыба гниёт с головы! Сам увидишь!

«Трудная работа у главнокомандующего: куда ни глянь — воруют, а расстрелять некого — все свои!»

И вот теперь, когда Серёга уехал на дембель вставлять золотые зубы, мне предстояло к такому неприятному исходу как-то подготовиться. Но как? Хорошо, что я сразу заявил о своих опасениях командиру роты, и он меня услышал, чего не сказать о Сергее.

Ведь, оказывается, его часто били, причём свои же, чтобы он пожарил картошки, а он молчал, боясь рассказать о побоях своему командиру роты, словно тот ничего не знал о том, что вообще в столовой происходит каждую ночь и отчего повар постоянно ходит с разбитым лицом и сонный.

Мне тоже не улыбалась перспектива каждую ночь жарить картошку, и я предупредил Ваню, что, если кто на меня поднимет руку, зарублю, как барана, на месте. Ваня посмотрел на огромный кухонный нож в моей руке и сказал, что давно пора кого-то попугать, но резать — это крайняя мера, перебор.

Он передал мои слова старшине — скажем, просто поделился своими опасениями, как бы молодой чего не натворил с обиды. А тот дурак за чаем в каптёрке рассказал старикам, и те отправились посмотреть, кто их собрался рубить. Я поначалу сразу и не понял, чего это они пришли всей толпой на кухню.

— Ну что, Гладиатор, ты, говорят, собирался нас порубать? — говорит мне один новоиспечённый старик по прозвищу Старый, вероятно, от фамилии.

— А вот попадёшься под руку — не моргну глазом и пущу на пирожки, — ответил я первое, что пришло на ум.

И тут он мне как даст в челюсть — и посыпались искры из глаз. Не устоял я на ногах, брякнулся на пол. Лежу, отдыхаю. Потом пробудился, сел и ничего не соображаю.
— Ну что, Гладиатор, теперь дошло, что на Старого нельзя руку поднимать? — говорит тот самый боец.
Поднялся я, поводил челюстью туда-сюда, чувствую, что зубы на месте и кости лица целы. В общем, оценил, что не на меня одного и что могут тут же закопать, действуя повадками волчьей стаи. Но того обидчика я отмудохал тем же вечером, когда мне мои ребята передали, что он отправился в уличный туалет.
— Мы на шухере, — сказал мне Руслик Шарафутдинов.
Захожу, снимаю ремень и наматываю на руку, а этот хмырь сидит на очке и курит. Ну, я прохожу как бы мимо и, резко, не говоря ни слова, начинаю его избивать пряжкой куда придётся. Старый со спущенными ничего сделать не может, а тут ещё пряжка прилетает сверху. В общем, в кромешной темноте, наобум, следуя за ним на звук, я его молча так отделал, что он у меня так и остался лежать со снятыми штанами.

Когда я вышел из сортира, наши двое, стоявшие на шухере, сразу ушли в казарму — типа курили на улице, а я — в столовую. Когда Старого кто-то обнаружил избитым, от стариков пошли предположения, кто бы это мог сделать. Для начала пришли на кухню смотреть на мои руки: есть на костяшках синяки или нет. Ваня Пасько сразу допёр, в чём дело, и подтвердил, что я с кухни никуда не отлучался, занимаясь резкой мяса на утро. Оленин тоже побожился, что, мол, его напарник ни при чём. И старики решили, что это дело рук ребят из спортроты, с которыми они предпочитали не связываться. Приходил Порезанный, спрашивал у меня, а не я ли так отделал Старого. Я и ему соврал, что сам не в курсе, что там случилось.
Однажды ночью ко мне подошли деды и разбудили меня, чтобы я отправлялся на кухню жарить картошку. Я отказался, и тогда они, забрав из галифе ключи, отправились шариться по кладовкам в поисках чего-нибудь перекусить. Я оделся и поспешил следом за ними, но замешкался в казарме, перематывая портянки. Застал их сидящими за вскрытыми банками сгущённого молока и мясными консервами. Я забрал у них ключи и собирался идти в казарму, как один из них меня ударил, и мы схватились.
И, как я уже отписывал выше, дрался старик не по правилам: крикнул, чтобы ему помогали, и меня отделали. Потом, когда застирывал в душевой одежду от крови, со мной решили ещё посчитаться. Но я в качестве защиты прибрал нож, ожидая, что могло произойти дальше. Тогда ещё не было такого, чтобы офицер спал в роте из-за неуставных отношений, следя, чтобы не случилось чего. Ну, даже если бы он и спал в роте, старики всё равно могли мутузить кого угодно на кухне в столовой. И поди уследи ещё где!

— Если кто меня ударит ещё, я выпущу ему всю требуху, — сказал я больше от отчаянья, чем от трусости. И потом я уже был морально готов кого-то сильно порезать.
На другой день вечером на кухне опять были смотрины Гладиатора, как меня прозвали с лёгкой руки Порезанного, тем более что их предупредил командир роты, чтобы повара не трогали, узнав про драку в уличном туалете. Старики уже без подсказки догадались, что битьё Старого дело моих рук и они сказали, что бить меня не будут, если я буду жарить им картошку. Я сказал, что после работы я ничего им жарить не буду, мне спать надо, а до окончания смены (полночь), пожалуйста, без проблем.

— А мы ночью хотим! — сказал один из них.
— Хорошо, я вам нашинкую, а вы уж сами жарьте, а то мне ещё с утра полк кормить.
В общем, пободались они со мной, да так и отстали. Но драки у меня с ними всё же случались часто.
Был случай, когда я одному такому наглецу в драке по башке навернул чайником так, что тот потерял сознание прямо на кухне. Этот гад забрался в кладовку, причём со своими отмычками, и отпиливал кусок масла. А тут я захожу, он — дёру, я за ним, догнал уже на пороге. Схватил его и кричу, чтобы, значит, помогли задержать вора. Ну он — в драку, и началось битьё, и тут мне как раз под руку чайник и подвернулся. Прибежал прапорщик Насреддин и поднял, дурак, тревогу: мол, Гладиатор солдата убил!
Прибежал дежурный по столовой и спрашивает, что тут произошло. Я ему объяснил, что этот ворюга за маслом забрался, но я его вообще не знаю и никогда не видел у нас в части. Прапорщик обыскал лежащего и нашёл в кармане воровские отмычки. Ну, в общем, вора привели в чувство и допросили, кто он и откуда. Сказал, что служит в комендатуре за забором, а ключи ему дали «старики». Получается, это была не первая его ходка в нашу кладовку. Да и как мне уследить за всеми солдатами, которые ходят у нас в наряды: сегодня одни, завтра другие.
Позвали санитара из санчасти для перевязки вора, а потом его куда-то увели. Появляется Оленин и спрашивает, кого это я тут приголубил; я ничего объяснять не стал, меня ещё трясло от случившегося. Я ведь поначалу думал, что вора убил насмерть, а он оказался живой! Потом, когда мы покурили, я успокоился и как-то отошёл от этого. Пришёл прапорщик и давай спрашивать, сколько было украдено масла за всё время; я ему подал список ежедневного веса остатков — у него глаза на лоб полезли от этого учёта.
Получается, что ворюга украл за всё время своих посещений более семи килограммов, а я думал, что это «деды» самолично балуются. И если бы я сказал об этом прапорщику, то, получается, стал бы стукачом. Хотя логика в этом гнилая: кто-то ворует, а отдуваемся мы, повара. Если честно, я на это масло смотреть уже не мог, каждый день оно мне чуть ли не снилось, когда я резал каждому по тридцать граммов на порцию. Если кто-то сомневается, что можно резать с точностью до грамма, так это просто навык, и за один раз так не сделать. Тренировка. Врагу не пожелаешь такой работы.
После внутренних столовских разборок вызывает меня командир части Гайворонский и раздражённо спрашивает, не повышая, однако, голоса.

— Чайником ударил вора по голове.
— За что?
— Чтобы масло не воровал. Да, погорячился, оставил в живых, надо было прибить на месте. Нас и так начали поносить всяко: мол, это мы им обжираемся, что его вечно не хватает!
Гайворонский подумал и сказал, что мне снова везёт, что я не прослужил полгода, а то отправил бы меня на разборки в особый отдел.
— Постарайтесь, пожалуйста, чтобы у меня с вами больше не возникали ненужные хлопоты. Сегодня чайник, а завтра вы за топор возьмётесь?
— А что делать, если воруют, а думают на нас? — ответил я.
— Вы сами должны понимать: солдатский чайник — не веник, им же убить можно! Можете идти.
И на этом всё. Я вообще-то думал, что он предпримет хоть какие-то меры против наглецов, ворующих продукты, но он отдал всё на откуп старослужащим: мол, они сами разберутся.
До разговора с командиром части я посетовал на воровство Ване Пасько; этот чудак отправился к старшине роты Мевзосу, чтобы тот принял меры к своим ворам, хотя сам был старшиной по столовой и должен был разбираться с этим. Мевзос доложил Петухову о ворованном масле, тот передал ещё дальше. И каждый снимал с себя всякую ответственность: кто крайний, тот и будет разбираться. Последним в этой цепочке оказался Насретдин, его-то и вызвал к себе Гайворонский. Рассказывали, что Гайворонский так на него орал, что стёкла в окнах звенели. А потом, когда прапорщик вышел от него злой как собака, то помчался в столовую искать виноватых, а кого искать, если сам вора профукал?
В беседе со мной прапорщик сказал: кто будет красть на кухне продукты, того рубить на пирожки не надо, лучше это сделает он сам.
— Удавлю мерзавцев! — кипел он.
И посмеялся, как ловко я отправил того полугодника в нокаут чайником. Старики тоже были под впечатлением от того случая. Потом приходил Саша Порезанный и выяснял, как всё произошло; всем было интересно, как это можно шарахнуть человека тяжеленным алюминиевым чайником по башке и при этом она не расколется, как орех.
— Крепко ты ему врезал, — посмеивался Саша. — Даже я так бы не смог. Зато тебя, психа, все будут бояться. Так и надо поступать с такими уродами. Ваши старики с виду все такие крутые, а на самом деле — обычные ссыкуны, а тот чмошник, которого ты в сортире отделал, будет здороваться теперь с тобой издалека. Главное — никого не бояться: набьют морду раз-другой и успокоятся, кому охота с кровавым рылом сортир драить?
В общем, так и получилось: бить меня стали реже, потому что своевременно давал сдачи тем, что попадалось под руку. Зато зубы были целы. А что касается других ребят, то тем тоже приходилось крутиться почти каждый день. Были те, кто был слаб для кулачного боя, а потому и поддавался. Не хочу, чтобы думали, что я плету про себя, будто я какой-то герой. Но кто крутился на «стариковских кулаках», тот знает, что не так просто быть в армии поваром и тем более выживать.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 06.10.2026 г.