2 ч 1 гл Дневниковые записи

Пос. Хурба, в/ч в/ч 62231 9-го радиотехполка "Селен"

Часть вторая Глава первая

Два поэта — дневниковые записи — попытка пролезть за штат — работа в гараже — дежурство дневальным по роте — рота, подъём! — развод — столовая 

Ближе к декабрю нас стали распределять по точкам, но большая часть была отправлена на Селен, располагавшийся возле посёлка Хурба. Там оказался и я.
Нам, вновь прибывшим, показали казарму и наши койки; как и в полку, они были двухъярусные. Моя кровать соседствовала с дембелем Сашей Долей, накачанным парнем из Белоруссии, и он тоже, как и я, был пишущим поэтом. Почитав его стихи, я не стал ему говорить, что они очень слабые, чтобы он не обиделся. Но он понял по выражению моего лица, что стихи его не «канают», и сказал, что писать начал незадолго до армии. Я ему предложил почитать Фёдора Тютчева и поэтов из окружения Пушкина как более продвинутых в этом деле. На что он очень удивился, спросив: «А разве современные не подойдут?»
— Ты почитай Тютчева и сравни с современниками — и всё поймёшь. У нас же совок.
— А что это? — спросил Саша, чем меня несколько удивил.
— Это значит — советский.
Саша посмотрел на меня как-то нехорошо и спросил:
— А ты что, советское не принимаешь?
— Принимаю, но ты почитай Тютчева.
В общем, в казарме ничего, кроме огромного собрания сочинений Ленина в пятидесяти пяти томах в синих обложках, не нашлось. И он попросил жену командира части Маслову достать ему стихи поэта Тютчева.
Примерно через неделю в Ленинской комнате появилось три десятка книг со стихами, которые тут же перекочевали в кабинет врио старшины роты, коим был назначен Доля. От старшинства он упирался как мог, просто не хотелось ему заниматься всем этим головняком, но его заставил майор Маслоедов.
Саша почитал стихи упомянутого поэта, сравнил их со стихами современных поэтов и, вероятно, нашёл для себя в этом какую-то разницу.
— Можно подражать слогу, и скоро научишься рифмовать по смыслу и содержанию, а то у тебя были не стихи, а набор слов в колонку под Лонгфелло — «Песнь о Гайавате». Типа как от Фета: «Я пришёл к тебе с рассветом, рассказать, что солнце встало». А Фет у тебя есть в подборке?

И, кстати, в этом я нашёл отмазку от всяких работ: если читаю — значит, я занят.
Саша как-то заметил, что я что-то пишу в общей тетради, и попросил показать. Я показал. Но он оказался болтуном и рассказал старикам, что я веду дневник и что в нём много занятного. И пока я был на работах в том здании, они выкрали мой дневник из тумбочки и отправились читать в каптёрку под чай с фруктовой карамелью. Дневник они читали вслух в каптёрке примерно неделю, потом Саша мне его вернул и сказал, чтобы писал дальше, — просто всем это хоть какое-то развлечение.
Но я решил иначе и спрятал дневник так, чтобы ни одна живая душа не нашла его. После просьбы показать новые записи я сказал, что у меня кто-то забрал дневник и я не знаю, кто это сделал. Тотчас учинили обыск по всей казарме, но ничего не нашли, а я стал писать под видом того, что пишу письма домой. Свои записи на отдельных листочках я вкладывал в дневник, а Саше сказал, что писать у меня уже охота отпала: устаю и некогда этим заниматься.
На что он сказал:
— Ты пиши и никому не показывай, это я дурака свалял, всем растрепал, ты уж извини.
И, как это ни печально, но как повар я оказался на Селене востребованным. Там уже был свой, но он уезжал на дембель весной, а мне до весны было ещё пилить и пилить. Я ему на кухне был не нужен, и он управлялся один. К тому же, как я выяснил, на моё место повара был заочно назначен солдат из техобслуги ВВС — с аэродрома Хурба.
— Позвольте, а при чём тут этот летун, если это наша часть ПВО, а он служит в ВВС? Ну, если они питаются в нашей столовой, это же не значит, что он должен занимать моё место, — высказывал я свои претензии командиру Селена майору Маслоедову.
— Так получилось, что он будет поваром. Есть договорённость.
— Но у него нет образования, а у меня есть. Я что, зря учился, чтобы здесь быть на побегушках? — доказывал я.
— Поработаешь, а там посмотрим, куда тебя пристроить.
— Ну, давайте я обучусь на телеграфиста.
— Вакансии заняты.

Маслоедову, наверное, надоело со мной перепираться, и он позвал офицера проверить меня на слух. Тот постучал по столу карандашом и предложил повторить. В общем, с пятого раза он «всё понял» и сказал:
— Ну что же, я вас поздравляю, вам медведь наступил на ухо. Не расстраивайтесь, это бывает, это можно развить, но, к сожалению, у меня весь штат забит. Приходите пробоваться через полгода.
Но по глазам было видно, что он меня обманывает. Потом я попросил проверить меня на слух лейтенанта Дунаева, и всё у меня было нормально, да только и он мне сказал, что штаты все забиты и проситься в техздание бесполезно. И так же, как и майор, сказал, что надо дождаться ухода дембелей, чтобы освободились места.
— Ни хрена себе — говно пинать полгода!
Вышел я от Дунаева злой как собака и отправился в курилку. Там меня подловил водитель Василий и позвал в автопарк помочь снять покрышку с колеса «шишиги». Технология снятия покрышки, конечно, кошмарная: сама покрышка после длительной эксплуатации прикипает к диску намертво, и надо её просадить ниже диска, чтобы снять запорное кольцо. Василий показал, что нужно делать, и дал огромную кувалду, потому что другой не было. Когда я ударил первый раз по шине, кувалда вырвалась из моих рук и пролетела мимо стоявшего рядом Василия, отчего он весь побелел.
Мы покурили, успокоились и стали попеременно пробивать шину. Я уже приноровился держать ручку мёртвой хваткой, и кувалда у меня уже не отскакивала, как мячик, а ложилась с придавливанием на резину. Долбили мы долго, пока запорное кольцо не освободилось и водитель его не снял. Дальше было легче. Посмотрел я, как разбирается колесо, но особо эта работа меня не вдохновила. И, как оказалось позже, такая работа была разовой, и больше мне в гараже делать было нечего, а я уже нафантазировал себе, что буду там работать. Но не вышло.
— Вася, научи меня ездить на машине! — попросил я водителя.
Тот подумал и говорит, что можно попробовать, но потом передумал. Сказал, что один такой тоже хотел поучиться, так потом машину доставали из пруда, а его — на «губу» на трое суток.
— Ты к Серёге Янковскому иди в помощники, у него работа — не бей лежачего: пасти поросят!

Незадолго до вечера мне сказали, чтобы я готовился заступать в наряд дневальным. Это дело мне было уже знакомо, и я отправился поспать на два часа.
Работа дневального — не скучная: днём стоишь на тумбочке и докладываешь командиру, что всё в порядке и происшествий не случилось. Правда, это меня начало так доставать, что я один раз пожаловался замполиту на это безобразие.
— Все при деле, а меня непонятно зачем с полка сюда послали! — возмущался я.
Старший лейтенант Стрельский был тот ещё дипломат. Он спокойно дал разъяснение, что я типа запасной игрок и что от меня зависит вся последующая работоспособность на Селене. Короче, уговорил набраться терпения, а пока походить по нарядам. И я ходил, а куда мне деваться при таких горе-командирах!
Мишка Нефёдов, младший сержант, назначенный дежурным по роте, знал о моём горе и старался меня особо не «упахивать», и я в его дежурство отдыхал. Вечером после отбоя из всех отверстий начинали вылезать крысы в поисках съестного. Солдаты ради развлечения ловили крыс и подвешивали им на шею колокольчики. Когда они бегали, то звенели ими, и наши охотники пуляли по ним из рогаток. Одна такая с колокольчиком на шее пробежала мимо меня со стороны столовой в спальное помещение. Пока я выдвигался из-за стола, она уже скрылась под койками. Ну, ловить я её там не стал: если она там ничего себе не найдёт, то вернётся и будет пробегать мимо меня, тут я её и наколю на штык-нож! Через полчаса крыса, позванивая колокольчиком, не солоно хлебавши бежала обратно к столовой, а я уже её жду.
Но животное оказалось прыткое и, завидев меня с ножом, сделало несколько обманных поворотов и промчалось мимо на крейсерской скорости.
Я кинул штык-нож в крысу, но промазал, и ручка разлетелась о стену на куски; пришлось клеить на клей БФ — просто ничего другого не было. Дежурному сержанту я, конечно, про это дело не сказал, чтобы проканало без последствий. Этот нож был у нас как переходящее Красное знамя и конкретно ни за кем не был закреплён. И, насколько я помню, он вообще не имел никакого номера, какой-то неучётный, хотя все штык-ножи были привязаны к автоматам.
В общем, поломка, видимо, обнаружилась, и его заменили на другой нож, но кто сломал ручку, даже не выясняли. Ручки были сделаны из пластмассового «дерьма», и, падая, часто ломались, а потому их не выдавали в охранение складов и тех зданий. Да и сторожили в карауле без патронов в рожке, чтобы не положили народ сгоряча. Да и кто сунется к караульному, у которого под автоматом торчит рожок, хоть и пустой, а кто знает, пустой он или нет?
Кстати, к дневальным иногда старослужащие подкладывали свинью. Как заметят «полуночники», что дневальный кемарит, стоя на тумбочке, то делают следующее: открывают окно, далее доброволец вылезает наружу, чтобы добежать до входной двери и постучать. Как правило, на ночь дверь запирали на «клюшку» — ножку табурета вставляли во внутреннюю дверную ручку, и тогда дверь снаружи невозможно было открыть.

В общем, доброволец стучал в дверь, проснувшийся дневальный выглядывал в окно узнать, кто там стучит, и, не увидев никого, выходил на улицу посмотреть, что за фигня. За это время подлянщики успевали положить на небольшой подиум у тумбочки фанерку под цвет пола и, растягивая коричневый шнур, скрывались в спальном отсеке.
Дневальный, убедившись, что на улице никого нет, и сочтя, что ему показалось, закрывал дверь на ключ и становился обратно на тумбочку. Очень скоро он начинал снова кемарить, и тогда из-под его ног вылетала фанерка, и он быстро «шелестел» в спальное помещение. Дневальный, лёжа на полу, не сразу приходил в себя, а когда поднимался, долго не мог понять, что же такое случилось. И так его разводили пару раз за всю ночь: то стучали в дверь, то гремели посудой на кухне. Самое неприятное было то, что дневальные падали сонные и в основном головой в пол. Были и сотрясения головного мозга, и сильные ушибы, но казарменных хулиганов это даже не останавливало.
Эти шутки проходили чаще с молодыми бойцами, ещё не познавшими всю начальную внутреннюю службу на такой точке, как Селен. И, свалившись пару раз, народ быстро учился смотреть в оба, и во второй раз провести дневального на мякине было сложнее. Впрочем, на любой другой точке были свои розыгрыши молодых солдат. А с шутниками были уже свои разборки. Я, раз грохнувшись с тумбочки головой в пол, успел заметить «улетающую» фанерку и решил наказать стервецов. Раздобыл акварельные краски и в дневальную смену развёл коричневый краситель в стакане с тёплой водой. Дальше всё было делом техники: снял сапоги и прокрался до кровати одного из своих заклятых врагов. Чуть приподнял одеяло и полил из стакана рядом с задом спящего.
Синяя слабая лампочка, в спальном помещении ни черта не видно, но озорнику, привыкшему к полумгле, было проще. Сделав своё справедливое дело, я спокойно уходил к себе на пост. В шесть часов утра для меня было наслаждением громко кричать:
— Рота, подъём!

Когда подходило время кричать: «Рота, подъём!», дневальный так громко орал, что у спящих аж уши закладывало. В эти минуты дневальный по роте был самым главным в казарме. Дежурный сержант в это время курил на улице или начищал до зеркального блеска свои модные сапоги.
После громкой команды «Рота, подъём!» все начинали суетиться, как тараканы на сковородке, кроме «дедов» и дембелей. Те только и делали, что смачно зевали, досматривая свои сны с сисястыми тёлками, и потягивались под тёплыми одеялами с начёсом, пока молодые одевались.
Мой враг одевался — с коричневыми акварельными пятнами на белых кальсонах — и от него старались брезгливо отойти. Вражина принюхивался к этим подозрительным пятнам, ничего не понимая, зато окружение посмеивалось, зажав ради продолжения веселья носы. Долго такие подлянки проходить не могли, и я придумывал что-то другое. Например, мазал коричневую полоску на галифе снаружи и внутри, ниже поясного ремня, отчего народ просто разрывало от хохота. Когда меня, дневального, спрашивали, кто это мог бы проделать, я, как обычно, мычал и делал удивлённое лицо.
— Да кабы знать, я бы сам по рукам дал!
Правда, когда кто-то из молодых бойцов кричал, что идёт командир роты, старослужащие слетали с коек и буквально наперегонки с молодыми одевались так быстро, что даже я бы так не смог. Вот она, месяцами отработанная до автоматизма выучка: ничего лишнего в движениях. Далее — умывание, зарядка, заправка кроватей до рубчика на одеялах.
К построению приходил командир роты майор Маслоедов; посмотрев на строй солдат, делал свои замечания и уходил в канцелярию. А ВРИО старшины роты старший сержант Саша Доля раскрывал журнал личного состава и начинал сверку по алфавиту.
— Ананьев
— Я
— Головка от ***
— Хуюровский Гена, ты где?
— Здесь.
— Алексеев
— Я!
— Когда стоишь в строю, за *** не держись! Дальше…
— Пашкин
— Я
— Слышь-ка, каптёрщик, ты чего тут написал? Где по алфавиту? Ну ты, татарин?
— Так он и есть татарин, и имя себе выбрал подходящее, татарское: «Вася, Вася, Василёк», — сказал Царёв под смех солдат.
— Дрл…
— Не Дрл, а Дырыло! Пора бы запомнить! — поправляет старшего сержанта высокий, как жердь, парень.
— Поговори у меня, ща пойдёшь на дембель, — улыбается Доля.
— Онуфриенко, олигофрен, что ли? Ну и фамилия у тебя, — сказал с иронией Доля и, оглянувшись на канцелярию и наскоро проставив галочки, захлопнул журнал и тихо сказал: — Солдаты и сержанты, а также старшины и генералы, в столовую — шагом марш!

После все буквально на цыпочках отправились в столовую. Голодом никого не морили, но бывало, что сухой картофель есть было невозможно, и ели хлеб с маслом, запивая сладким чаем. Были и праздники, когда давали кашу из крупы с мясом, ну а рожки — это само собой. Щи-борщи повар готовил вкусные, с настоящей картошкой, но без сметаны — наверное, боялся, что народ растолстеет. Не знаю, как другие, но перловую кашу я находил вкуснятиной. Просто повар Саша умел её готовить, и я всегда просил добавки, чему мои сослуживцы удивлялись: «Как в тебя только влезает эта конская каша!» Но зато энергии во мне было на целый день на непосильных работах, где «тощие дрыщи» быстро «кончались». А таких бугаёв, как я, надо было ещё поискать, кроме, конечно, Гены Поросенкова да Игоря Лифанова, о котором замполит Стрельский говорил: «Вот идёт гора мышц!» Назначенные на уборку помещений после завтрака кучковались с вениками в спальном помещении, остальные спешно покидали казарму. В военном билете во время службы на Селене у меня, после записи о том, что я повар, было записано: «механик». По какой специальности был этот механик, я так и не понял. Я, служивший вне штата «механиком», как обычно, был нарасхват. То шёл к Ваське в гараж, то к Юрке Ремешкову в кочегарку, а то меня забирал чинить радиостанции старший сержант Мага. Бывало, заметив меня не у дел, «деды» подговаривали меня в самоход за водкой в посёлок Хурба. А мне какая разница — мне лишь бы не работать. В общем, без меня никуда! Одно слово — внештатная единица!

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 06.10.2026 г.