2 ч 2 гл Туалетная вода Сирень

Часть вторая Глава вторая

Туалетная вода «Сирень» — караульные истории — шаровая Лаючина — сирота — я  одессит, я из Одессы, здрасьте!

Сроду я никогда не лил на себя одеколон, предпочитая благоухать естественным запахом, а тут смотрю — все, кому не лень, стали обливаться одеколоном. И всё из-за вечно воняющего пота: работали мы как черти, так что, не успев помыться, падали после развода, как поленья, в кровати. Ну и началась повальная мода на отбивание запахов! Я тоже туда же и быстро приспособился к «Шипру», а другого одеколона у нас и не было. Ну, была ещё туалетная вода в пузырьках, но о том, что в ней тоже был спирт и его можно пить, я даже не знал.
И вот пристал ко мне Байсалов из стариков: «Купи да купи», а самому как будто влом! Он мне говорит, что продавец, жена командира точки, с ним на ножах, и он не хочет с ней лишний раз встречаться. Ну ладно, говорю, давай деньги, и он вываливает мне кучу бумажек.
— Это что такое? — спрашиваю.
— Деньги, бери на всё!
Я посчитал и говорю: «Так это штук на сто бутыльков хватит!»
— А на сто и надо, всё посчитано, на всю роту.
Потом просит принести ему мой «Шипр», ну, мне не жалко, приношу. А он наливает его в стакан и пробует выпить. Но видно, что делает он это в первый раз, и его начинает рвать до сопливых слюней. Ну, я ему несу воды запить, а его ещё сильнее выворачивает. В общем, еле откачался, но свою затею с покупкой в ДОСе туалетной воды не оставил. Мне ребята потом сказали, для чего ему нужна туалетная вода: оказывается, в туалетной воде «Сирень» содержание спирта до 70%. Короче, проявив слабохарактерность, я согласился на эту авантюру.
В магазине ДОСа работала жена майора Маслоедова, и она без лишних вопросов продала мне целый ящик туалетной воды «Сирень». Ей было вообще до лампочки, кто и что у неё покупает — главное выручка, от которой у неё получалась премия. И тут такая удача: солдат купил целый ящик бутыльков — 100 штук!

Пока я нёс добычу в котельную, она позвонила своему майору домой, и тот с балкона проследил за мной. В общем, меня почти взяли с поличным — ну, почти, потому что Юрка Ремешков, начальник котельной, увидев в окно идущего к нему Маслоедова, закинул ящик в топку и закрыл дверцу.
— Серёга, садись, мы играем в шахматы, — сказал Ремешков, и мы по-быстрому расставили фигуры.
— Твой ход, — громко сказал он, хаотично расставляя фигуры на доске, чтобы создать видимость игры.
— Надо подумать, — отвечаю я, не оглядываясь на входящего в котельную Маслоедова.
Майор подошёл и посмотрел, что мы делаем.
— Кто ходит? — спросил он.
Ремешков кивнул на меня.
— Сергей, ты конём ходи, — подсказал майор и показал, что я могу забрать ферзя.
Я посмотрел на Ремешкова и забрал ферзя.
— Как же ты играешь, что ферзя под удар кладёшь? А ещё чемпион точки!
— Не заметил, работы много, — ответил Ремешков.
Вдруг в топке раздался хлопок, потом ещё и ещё.
— А что это у тебя, Василий, в топке так грохает? — спросил Маслоедов, вздрагивая от каждого разрыва бутылька.
— Так уголь нынче пошёл некачественный, с обломками шифера, вот и взрывается, — ответил Ремешков.
— Ты вот что, — сказал майор. — Скажи старшине, чтобы все старослужащие побрились и погладились, на утреннем разводе будут назначения.
— А что, и звания будут присваивать? — спросил Ремешков, мечтая о сержантских лычках.
— Будут, Юра, будут.
Когда Маслоедов ушёл, Ремешков побежал в казарму предупредить старослужащих. В тот день они брились и гладились, как велел Маслоедов.
Маслоедов под видом того, что мне надо как-то определиться с местом службы, сказал Доле, чтобы тот нашёл меня и отправил к нему за назначением. Прихожу я в канцелярию и докладываю, что прибыл, а мне Стрельский и говорит:
— А зачем вы купили целую коробку «Сирени»?
— А у меня прыщики от перемены климата высыпают, — отвечаю я; так оно и было на самом деле. Все мы там загнивали на первом году службы.

— Так на всех. Натереться, побриться, побрызгаться…
— А ты что, хочешь парикмахерскую в казарме открыть? — спросил Сырокопчёнов. — Смотрите, какой он заботливый. Говори, падла, кому спирт нёс, пока я тебе в ухо не дал! — начал ходить вокруг меня лейтенант.
И я чувствую: если бы не Маслоедов, он бы меня ударил, и не один раз.
— Не надо так говорить, товарищ лейтенант, вы советский офицер, а не уличный хулиган, — говорит Стрельский Сырокопчёнову.
— А кто деньги сдавал? — спрашивает майор Маслоедов.
— Никто, я сам решил угостить, — отвечаю я.
Стрельский посмотрел на меня, как змей, и, не мигая, спрашивает:
— Меценат, значит?
Ну а что я могу ещё сказать — стою и краснею. Он понимает, что давать мне деньги — только свою физиономию портить.
— Идите и больше туалетную воду не покупайте, лучше бы девушкам подарили на Новый год.
— Бабам — туалетную воду? Ну, ты, Стрела, даёшь! Как говорят у нас в Одессе… — начал говорить ему лейтенант Сырокопчёнов.
— Я вам не Стрела, товарищ лейтенант, и вы пока не в Одессе, — резко отрезал Стрельский, а мне показал глазами на дверь.
— Ну давай, напиши рапорт, чтобы я поскорее свалил из вашей грёбаной армии, — не стесняясь меня, говорит ему Сырокопчёнов. — Засунули, блин, в какую-то дыру, и сиди тут!
— А в Советской Армии везде служить почётно, товарищ лейтенант, — спокойно, не повышая голоса, отвечает правильный Стрельский. — А ты что, так и будешь здесь стоять, как приколоченный? — обращается он ко мне.
— Разрешите идти?

— Давай, вали отсюда, парикмахер! — смеётся Сырокопчёнов.
— Сергей, вы Ремешкова ко мне позовите, но так, чтобы о нашем разговоре никто ничего не знал, вам же будет лучше, — сказал Маслов.
Ремешков всё же получил в ухо от Сырокопчёнова, но и сам в долгу не остался, благо их успели разнять. На что Стрелецкий сказал Сырокопчёнову, что бить советского солдата — это унижение для офицера.
— Да иди ты на ***, умник! — крикнул ему пофигист Сырокопчёнов, громко хлопнув дверью — да так, что штукатурка посыпалась.
— Вот Одесса даёт! — сказал подслушивающий у двери Байсалов.
— И ты пошёл на ***! — крикнул ему Сырокопчёнов, уходя из казармы.
Ремешков спустя сорок пять лет мне сказал, что не дрался с Сырокопчёновым: мол, это всё придумали сослуживцы. Кто там сочиняет больше, сейчас уж, видимо, окончательно не дознаться. И ещё выяснилось, что Сырокопчёнов был офицером-двухгодичником, отсюда и его наплевательское отношение к службе.
Вечерний развод провёл старшина Саша Доля, а Маслоедов пришёл только утром. И вот на разводе всё и разрешилось: всех побритых и поглаженных, в полевой форме, он отправил зачем-то в полк. А вечером они приехали назад злые и грязные — оказывается, начальник штаба Олешко по договорённости с Маслоедовым бросил их разгружать уголь из вагонов в грузовые машины, без подмены, в чистом, как были.
— Ну вот, Ремешков, сбылась твоя мечта: получил качественный брикетированный уголь; теперь, я надеюсь, у тебя не будет взрываться шифер в топке, — сказал Маслоедов на дневном разводе, на что старики стояли как оглушённые.
У нас один дух решил положить капитана Стрелецкого в сугроб с подачи стариков; это была проверка на байки, что солдаты караула постоянно кладут своих командиров лицом в снег. Стрелецкий знал, что патронов в рожке нет, подошёл к солдату и натёр ему снегом уши, а потом объявил ему благодарность за бдительность. Больше его никто не отважился класть в снег.
А у меня, задремавшего в наметённом до 1,5 метра сугробе, подменили автомат на полено. И вот я проснулся от дубака, минус под тридцать, и стал расхаживать полусонный туда-сюда. Вдруг чувствую, что держу в руках что-то непонятное. Ёкарный бабай — полено! И время моё заканчивается в карауле, я понимаю, что меня разыграли старики из техздания. Я к ним в ножки: «Отдайте, сейчас смена придёт!» А они мне: «Знать ничего не знаем и ничего не ведаем».
Я тут же начал потеть и поднял на шапке уши.

— Может, в сугробе обронил? — спрашивают.
Я побежал обратно к входу и давай рыть снег — нет оружия! А за 500 метров уже показалась смена: идут спокойно так, а я весь на взводе. Когда осталось метров сто, из-за угла бетонного раструба в техздание мне говорят: «Забери автомат и больше в карауле не засыпай». Забрал я автомат, сдал смену и — бегом в казарму, так что даже лейтенант Дюняшев удивился такой моей прыти!
— Стой, дурак, уши на шапке опусти, отморозишь! — кричал он мне.
Прибегаю я в казарму, а меня заворачивают вместо столовой в Ленинскую комнату на занятия. Я — дежурному сержанту: мол, хочу горячего чаю, замёрз как собака! А он мне: в Ленинской комнате согреешься.
Сижу за партой, а мне ст. л-т Стрельский говорит:
— А что это у вас с ухом?
Я трогаю свои уши. О боже, одно ухо величиной с ладонь! Я выскочил из-за парты и — в умывальник.
— Ухо не мочите! — кричит вдогонку Стрельский.
А я уже перед зеркалом, смотрю на правое ухо, и мне становится страшно. Ухо разнесло до невероятного размера. Что случилось — не могу понять! И тут я стал мочить его холодной водой, и в ту же секунду меня поразило жжение на коже уха, и я закричал от дикой боли. Мне стало до того плохо, что я чуть не потерял сознание и присел на пол.
Когда прибежали солдаты и офицеры, меня подняли и увели в санчасть, где мне врач сказал, что у меня обморожение второй степени, что это не так страшно, как я себе мог надумать.
Пришёл лейтенант Дюняшев, сменявший меня на посту, и рассказал врачу, как всё было и что он кричал, чтобы я опустил уши, но я удрал в казарму.
Врач намазал ухо мазью и, наложив толстый тампон, замотал голову бинтом. В общем, я погостил у врача на кушетке до вечера. Потом мы сыграли в шахматы, и я ушёл в казарму.

Выздоравливал я на «лёгких» работах, чистил в наряде картошку, драил пол в умывальнике, наводя ослепительный блеск. В тёплом сортире, начищал каждое очко буквально до перламутровой неги, потом натирал пятидесятикилограммовой Машкой пол, чтобы не скучал на бюллетене, как сказал старшина. Это было сделано для моего ума и в назидание остальным. В будущем я кроме дизентерии ничем не болел, правда, если не исключать тихую шланговую болезнь где-нибудь в кустиках в тенёчке от жаркого солнышка. Но до этого надо было ещё пережить зимние приключения.
Был у нас один фрукт из тех, кто ни к чему не был приспособлен ни руками, ни головой и до армии ничему не учился кроме школы по фамилии Лаюк. Этот был ещё тот самородок, самый главный шланг из всех шлангов, хотя и старше меня на один призыв. И его естественно мало кто любил, наоборот пытались лишний раз лягнуть и залегали буквально до ручки. Раз послали меня с ним картошку чистить, так он умудрился три пальца за один раз порезать и естественно его отравили в санчасть катить шаром.
И прилипло к нему прозвище — Шаровая Лаючина от фамилии, а перед самым моим отъездом в Нельму ему дали Гитлера, ефрейторскую лычку на погоны. Я тогда ещё спросил Стрельского, а за что ему такая честь. Я тут надрываюсь, понимаешь, а этому сачку дриснючему Гитлера дают! За службу ответил старлей, отчего я был в некотором неудовольствии. И вероятно, чтобы как-то досадить этому мерзавцу, кто-то написал хлоркой на штанах его задницы «Лаючина Гитлер». Взяли и испортили форму дураки, а Лаюк получил вместо испорченных штанов новые галифе.
А одного инструктора по фамилии Сиротин — я просто достал! Этот гадёныш повадился заставлять начинающих радистов делать приседания по 700 раз за невыученные задания. А что такое присесть 700 раз? После такого упражнения у людей на несколько часов отказывают ноги!
И меня как-то попробовал заставить приседать 300 раз, за то что я не угостил его сигаретами, коих у меня при себе не было. Сказал, чтобы я, завидев его издалека должен подбежать и предложить закурить, а то и поднести зажженную спичку! Я, конечно, отказался. И вот он меня зовёт в умывальник, чтобы заставить приседать. В общем, мы там с ним подрались и разукрасили друг друга до кровавых соплей и форму изодрали.
А потом его назначили в наряд дежурным по роте и меня к нему дневальным, чтобы значит, мы, таким образом, помирились. Ага, щас, он и там меня начал доставать с приседаниями, и мы снова подрались, на что пришли посмотреть, все кого мы разбудили. Разделившись на две стороны, старики и молодые болеют каждый за своего героя.

Выздоравливал я на «лёгких» работах: чистил в наряде картошку, драил пол в умывальнике, наводя ослепительный блеск. В тёплом сортире начищал каждое очко буквально до перламутровой неги, потом натирал пятидесятикилограммовой «Машкой» пол, чтобы не скучал на бюллетене, как сказал старшина. Это было сделано для моего ума и в назидание остальным. В будущем я, кроме дизентерии, ничем не болел, правда, если не считать «тихую шланговую болезнь» где-нибудь в кустиках, в тенёчке от жаркого солнышка. Но до этого надо было ещё пережить зимние приключения.
Был у нас один фрукт из тех, кто ни к чему не был приспособлен — ни руками, ни головой, и до армии ничему не учился, кроме школы, — по фамилии Лаюк. Этот был ещё тот самородок, самый главный «шланг» из всех «шлангов», хотя и старше меня на один призыв. И его, естественно, мало кто любил, наоборот — пытались лишний раз лягнуть и доводили буквально до ручки. Раз послали меня с ним картошку чистить, так он умудрился три пальца за один раз порезать, и, естественно, его отправили в санчасть «катить шаром».
И прилипло к нему прозвище — Шаровая Лаючина (от фамилии), а перед самым моим отъездом в Нельму ему дали «Гитлера» — ефрейторскую лычку на погоны. Я тогда ещё спросил Стрельского: а за что ему такая честь? Я тут надрываюсь, понимаешь, а этому сачку дристливому «Гитлера» дают! «За службу», — ответил старлей, отчего я был в некотором неудовольствии. И, вероятно, чтобы как-то досадить этому мерзавцу, кто-то написал хлоркой на штанах, на заднице: «Лаючина — Гитлер». Взяли и испортили форму дураки, а Лаюк получил вместо испорченных штанов новые галифе.
А одного инструктора по фамилии Сиротин я просто достал! Этот гадёныш повадился заставлять начинающих радистов делать приседания по 700 раз за невыученные задания. А что такое присесть 700 раз? После такого упражнения у людей на несколько часов отказывают ноги!
И меня как-то попробовал заставить приседать 300 раз за то, что я не угостил его сигаретами, коих у меня при себе не было. Сказал, что я, завидев его издалека, должен был подбежать и предложить закурить, а то и поднести зажжённую спичку! Я, конечно, отказался. И вот он меня зовёт в умывальник, чтобы заставить приседать. В общем, мы там с ним подрались, разукрасили друг друга до кровавых соплей и форму изодрали.
А потом его назначили в наряд дежурным по роте, а меня к нему — дневальным, чтобы, значит, мы таким образом помирились. Ага, щас! Он и там меня начал доставать с приседаниями, и мы снова подрались, на что пришли посмотреть все, кого мы разбудили. Разделившись на две стороны, старики и молодые болели каждый за своего героя.

*
Редактирование. Текст не требует существенных стилистических правок, так как авторский стиль выдержан в рамках разговорного повествования. 05.10.2026 г.