Глава 4

— Нынче видел, яблоня собирается цвести, — после завтрака обратился Ивар к жене, — пора сеять просо. Завтра и начнём.
— А как же Живин день? Завтра работать вроде как не полагается?
— А что Живин день? Христиане мы теперь.
Домна промолчала. Непривычно и боязно. С детства впитала обычаи и традиции предков, а теперь вона. Но Ивар — муж. Он хозяин и всему голова. Пусть будет так, как он сказал.
— Ну и хорошо тогда. Погода стоит добрая. А я с огородом почти управилась. Там осталось немного, сегодня как раз и закончим.
— Заканчивайте. Я грабли подправил, а то что-то расшатались, у сарая стоят.
— Как раз хотела тебе сказать, а ты сам доглядел, — обрадовалась Домна.
— Ну что, сын, отдохнул немного? — обратился Ивар к Лану.
— А я и не заморился.
— Тогда пойдём дальше управляться, — с этими словами Ивар пошёл во двор. Следом разошлись остальные.
В избе осталась одна Василиса. Она не спеша вымыла ложки и чугунки, насухо вытерла их и поставила на полку. Поправила скатерть, а потом, словно силы враз оставили её, опустилась на лавку, закрыла глаза и медленно склонила голову на руки.
Наконец она одна. Наконец можно отпустить огромное напряжение, которое помогало ей держаться среди родных. Наконец она может не притворяться спокойной и не скрывать своё горе.
«Еремей! Ох, сокол мой ясный! Где ты сейчас? Где склонилась твоя головушка? Где приют нашла? Ещё недавно так хорошо всё было, и не ведали, что беда рядом, что всё рухнет в одночасье. Жили-были лебедь и лебёдушка, да налетела туча чёрная, да закрыла от лебёдушки свет-зарю. А как ушла туча чёрная, обернулась белая лебёдушка, а где лебедь мой, друг подсолнечный? А нет лебедя… Осталась лебёдушка одна».
Слёзы льются на белую скатерть. Плачет Василиса, не может утешиться. Долго вздрагивают от рыданий тонкие девичьи плечи. Но и слёзы заканчиваются. Подняла Василиса голову, задумалась. Смотрит в окно, но не небушко лазоревое видится, а серые глаза Еремея, в которых светится нежность бесконечная, и вся до капельки ей предназначенная, видится его улыбка ясная, милее которой нет ничего на этом свете, его руки сильные, на которых он клялся всю жизнь её носить.
«Где ты, Еремей? Помнишь ли ты меня? Любишь по-прежнему?»