Подарок

       Лера лежит у себя в квартире пластом, устремив воспаленные глаза в потолок. Раскинувшись на диване в домашнем халате и тапках, неумытая, нечёсаная, она изучает папиллярные узоры трещин там, где совсем недавно висела ее любимая хрустальная люстра под эксклюзивной лепниной. Четвертый день она почти не спит, совсем не ест, только пьёт, пьёт, пьет. Неумело хлещет сорокоградусную, оставшуюся после собственного дня рождения, прямо из горлышка. Обжигающее гортань зелье течет у нее по губам и подбородку, ниспадая на неприкрытую грудь, а оттуда на живот. Глотает Столичную Лера жадно и подолгу, до тех пор, пока не начинает давиться и хрипеть. Звуки ее надсадного кашля отражаются от стен полупустой квартиры и возвращаются к Лере эхом, гулким до ломоты в барабанных перепонках.
  Изредка Лера встает с дивана и кое-как плетется в сторону уборной. Каждый шаг отдается вибрациями в ее наполненной свинцовой тяжестью голове, что ухудшает и без того плачевное самочувствие женщины. По пути она каждый раз останавливается в дверях ванной комнаты и смотрит на мраморную купель, полную дареных роз, которые она так и не расставила в вазы. Лера представляет себя плавающей среди них, такой же красивой, бледной и мертвой. От долгого созерцания розового и белого у нее начинает кружиться голова. Почувствовав очередной неукротимый позыв, Лера бросается к унитазу.
Скажи ей кто-нибудь неделю назад, что она за три дня выпьет без малого три литра «Столичной», Лера бы расхохоталась ему в лицо (тогда она еще могла смеяться).  Да она перестанет себя уважать, если позволит себе больше двух бокалов сухого за вечер!.. Но за эти три дня у Леры появились смягчающие обстоятельства. Во вторник ее бросил муж.
  В тот вечер они с Олегом одновременно отмечали ее день рождения и мужнино назначение на руководящую должность. Гостями, в основном, было мужичье из его института, чей сермяжный коллектив разбавила пара Лериных старинных подруг.
Когда гости расселись за столом, Олег, постучав вилкой по бутылке с шампанским, взял слово и произнес полную лестных эпитетов речь о своей боевой подруге, разделившей с ним двадцать лучших лет его жизни, не преминув между прочим отметить, что всем хорошим, случившимся с ним в этот период, в том числе и нынешним своим назначением, он обязан исключительно любимой жене. Все время, пока Олег говорил, он, не отрываясь, смотрел на Леру влажными, проникновенными глазами. Точно таким взглядом обнимал жену Штирлиц в сцене их конспиративной встречи в кафе «Элефант».
 А когда отзвенели бокалы, Олег, под всеобщие аплодисменты, галантно встав на колено, вручил Лере бриллиантовые сережки и билеты на ближайшие выходные в Тунис. Вот так. Публично. Чтобы все знали, какой он замечательный муж и настоящий идальго. Что ж, эффект удался. Саксофон в динамиках с придыханием наигрывал мелодию из «Шербургских зонтиков». Гости кричали «горько» и пели осанну вечно юной и не блекнущей любви хозяев дома. Женская аудитория, приторно слащаво улыбаясь, исходила на зависть, а сияющая Лера, наконец, поняла, на какой сюрприз муж намекнул днями, сбросив ей на почту скриншот прогноза погоды в юго-западном Средиземноморье.
Но как оказалось, это был еще не сюрприз. Настоящий сюрприз ждал ее чуть позже.
  Не успели хозяева закрыть дверь за последним гостем, как Олег, став вдруг сухим и чужим, деловито объявил жене: мол, обстоятельства сложились таким образом, что они с Лерой должны расстаться.
— Хорошая идея. Давно пора. —смеясь подыграла ему Лера, предвкушая, как серьезное, почти непроницаемое лицо Олега осенит обычная хитрая улыбка, и он, так и не насладившись Лериным недоуменным видом, констатирует, притворно сложив обиженные губы в трубочку.
— Ишь, у-у-умная. Не купи-илась…
А потом сгребет ее в охапку и потащит в спальню — поздравлять с днем рождения. По-настоящему.
— Отстань. Отпусти. Ну прямо, как мальчишка в самом деле, — хохоча будет отбиваться она и в конце концов уступит. А что еще останется хрупкой захмелевшей женщине, после того, как на нее навалится мужчина почти в центнер весом. Да еще такой ухоженный и симпатичный.
Но нет.  Лицо мужа по-прежнему оставалось непроницаемым.
— Погоди, погоди, — поежившись замотала головой Лера, когда до нее стала доходить суть пренеприятного известия. —Ты это сейчас серьёзно? Да нет… В такой день. Скажи, что это шутка. Так не бывает.
— Иногда бывает, Лер.
  Бред, безумие какое-то. Может быть, с кем-то случается и не такое (в кино, например), но только не с Лерой. Ей уже сорок три. Двадцать из них она состоит в благополучном, крепком (нигде не трещит, не шатается) браке. Когда они поженились Лера была еще студенткой, а Олег работал младшим научным сотрудником у них в институте на кафедре гинекологии. В том самом институте, где он со вчерашнего дня целый проректор.
Как это часто бывает в критических ситуациях, вся семейная жизнь пролетела в тот момент перед глазами Леры за мгновение. Свадьба, обустройство собственного гнездышка. Потом защита Олегом диссертации, поездки с ним по всему миру на эти его вечные симпозиумы. Работали вместе, отдыхали вместе. Даже несмотря на то, что коллеги дразнили его подкаблучником. А потом в какой-то момент ему потребовалось, как он тогда выразился, чуть больше свободы. Благоразумная Лера возражать не стала. Это нормально. Слишком перетягивать поводок тоже чревато, порвется. Зато у нее появилась своя, независимая от Олега, жизнь: приемные часы в районной женской консультации, литературный кружок. Дальше началось то, что она называла семейной рутиной. Вроде бы и спали на одной кровати, но больше повернувшись другу к другу спинами. Ужинали отдельно, она на кухне, он в гостиной перед телевизором, а если и вместе, то уткнувшись каждый в свой телефон. У него друзья, у нее подруги, у него «ВТБ арена», у нее «Ленком», мальчики налево, девочки направо. Но на дачу и в отпуск в сентябре непременно вдвоем. Традиция. В общем, жизненные их пути после десяти лет супружества разделились, как две железнодорожные ветки на стрелке, побежав хоть и параллельными, но все-таки собственными маршрутами. Леру, впрочем, такое положение дел устраивало. Все, вроде, в пределах нормы, уважительно, размеренно, без эксцессов. В то время, как у завидовавших ее семейному благополучию подруг— скандал на скандале. Единственное, что омрачало Лере жизнь, так это отсутствие детей. Сначала муж не хотел, тянул изо всех сил резину: Вот сейчас сдам проект, защищусь, сделаем ремонт, закончим дачу (нужное, как говорится, подчеркнуть), пока семь лет назад, на плановом обследовании случайно не выяснилось, что он даже при желании не смог бы посодействовать ей в этом вопросе. Последствия плохо залеченного простатита, которым Олег переболел в молодости. Вот так спустя пятнадцать лет аукнулось Олежке его молодецкое сентябрьское купание на Куршской косе.
  И сейчас обессиленная, вывернутая наизнанку Лера бредет, хватаясь за стены, из уборной в спальню, а в ее голове сидит ребус относительно наиболее вероятной претендентки на сердце проректора института.
«Хоть и не может, а как выяснилось, хочет. Герой, блин, любовник. Интересно, на кого же он меня махнул? Света Румянцева? Точно. Кто ж, как не эта?»
Светлана — бывшая студентка Олега, а в последнее время ассистентка у него на кафедре. Красавица. Моложе Леры лет на десять. В тот вечер, наблюдая в окно за позорно драпающим мужем, Лере, сквозь слезы, показалось, что именно она сидела за рулем Пежо 306, в которую, воровато оглядываясь, запрыгнул Лерин ветреный супруг. Впрочем, не исключено, что ей действительно показалось.
Сколько там времени? Десять? Если бы не «эта», то летела бы сейчас Лера с мужем где-нибудь над Адриатикой. Но теперь в кресле самолёта сидит только он. Хотя почему — только. Наверняка, Светку свою прихватил, а не её, так Наташку какую-нибудь.
То, что Олег, несмотря на такой пердимонокль, всё же летит в Тунис, выяснилось позавчера, на следующий день после чудовищного объяснения.  Муж заявился домой на «Газели»: забирать вещи. Чужой, отстранённый, взвинченный. Лера его таким еще не видела.  Супруг аки лев рыкающий рыскал по комнатам, суетливо открывал-закрывал ящики антресолей, лазил по полкам и шкафам, то и дело покрикивая на грузчиков.
— Эй, осторожно там кантуйте, хрусталь все-таки!..
— Что вы все передом, торцом, торцом выносите (это он про итальянский шкаф).
В доме все было перевернуто вверх дном, словно там происходил обыск.  Несмотря на трагизм ситуации, при виде суетящегося мужа Лере стало смешно. Вспомнила почему-то, как двадцать лет назад Олег прибыл к ней в квартиру из своего общежития с одним дорожным чемоданом и стопкой книг, перевязанных бельевой веревкой. А в обратном направлении отбывает аж с целой «Газелью», доверху набитой всяким добром. Неплохой гешефт.
Муж нарезал круги по квартире, тыча грузчикам, то на один, то на другой необходимый в хозяйстве предмет, не забывая периодически оборачиваться к Лере и бросать в ее сторону.
— Что тебе, жалко, что ли?
Конечно, ей было не жалко. Потерявши голову, по волосам не плачут. Ей было жалко своей уходящей молодости, еще было жалко половины жизни, прожитой с этим, как выяснилось, мелочным и двуличным человеком. Жалко того, что она так и не удосужилась завести детей. Жалко, что под рукой не находилось ничего тяжелого, чем можно было бы треснуть ему по башке. А картину Поленова? Нет, не жалко.
Наконец взгляд Олега упал на красивый подарочный конверт с трансфером и бронью отеля.
—Если ты не хочешь лететь, ну, мало ли, не в настроении, я, пожалуй, заберу это. — сказал он. — Чего тебе, жалко, что ли? Развеюсь хоть после нервотрёпки.
— О чем речь, развейся, — махнула рукой Лера, плеснув себе из бутылки.  — Представляю, как тебе сейчас тяжело. Бедненький.
—Только вот не надо сарказма. Не надо. Тебе это не идет. Да, мне сейчас нелегко.
— Так я и говорю. Тунис тебе в помощь. А чтобы совсем полегчало, можешь и сережки забрать, до кучи.  Вот твоей новой сюрприз-то будет, — в сердцах ответила Лера, сделав пару глотков «Столичной».
Олег ее эмоциональный выплеск ответом не удостоил, только сильнее запыхтел, пакуя в картон старинную вазу-фруктовницу "Купидон" — подарок Лере на хрустальную свадьбу от коллег по работе. Дальше он собирался молча и сосредоточенно. Два часа и почти ни одного слова. Может даже больше, чем два. Лера тот момент своей жизни запомнила не очень отчётливо.
 Засело в памяти лишь, что, отдавая ключи от квартиры, Олег окатил ее холодным брезгливым взглядом и произнес сакраментальную фразу:
— Бросай уже пить, наконец. Вредно.
Когда за мужем захлопнулась дверь, Лера, на всякий случай, подошла к журнальному столику, где оставила его подарок.
Сережек не было.
  Как же она его все-таки плохо знала. Тело, впрочем, знала наизусть, как анатомический атлас после экзамена в институте, от шрама на ухе —  следа укуса шершня, до сросшихся пальцев на левой ступне и, чего уж там, до весьма короткой линии жизни на ладонях. Но вот то, что находилось внутри тела, как оказалось, проглядела.
—Дура, что тут сказать, — криво ухмыляется Лера, констатируя свой промах.  — Кстати, за это стоит выпить. Еще вроде оставалось где-то.
Нетвердым шагом она движется к дивану, сиротливо стоящему посреди разоренной гостиной. Подле него, если ей не изменяет память (может, хоть она ей не изменяет, ха-ха), должна стоять початая бутылка.
Не успевает Лера сделать и пары шагов, как со стороны трюмо доносится треньканье телефона. Первое, что приходит Лере на ум, это грохнуть аппарат об стену, чтобы не мешал страдать.
 «Но это кто… что еще?»
Из зеркальной амальгамы трюмо на нее, криво усмехаясь, смотрит какая-то опухшая ведьма с красными полусумасшедшими глазами и торчащими в разные стороны клоками сальных волос. Лера тут же забывает не только про бутылку и телефон, но и про расставание с Олегом.
Ух ты, как быстро летит время. Какую-то неделю назад она была респектабельной леди, которой никто не давал больше тридцати трех. И вот на тебе — старуха Изергиль. А ведь ей впереди замуж еще выходить. Нет, пора срочно менять имидж, а первым делом надо прекращать себя оплакивать. Ну и вернуться к нормальной жизни тоже не мешало бы: перестать бухать, принять душ и, хотя бы, на звонки отвечать уже. С работы обзвонились, поди.
  Не без труда отыскав на устройстве зелененькую кнопку, Лера непослушной рукой подносит трубку к уху.
Хорошо еще, что умный телефон сам набирает номер, с которого пришел пропущенный вызов.
— Алле…
— С днюхой тебя, Лерка!  – звенит трубка голосом Лериной институтской подруги Машки.   Всего тебе превсего! Извини, что с опозданием. Были на заимке у приятелей мужа. Ты даже не представляешь!..  Ангара, рыбалка, нельма. И никого. Связь отсутствует по определению. А что это у тебя голос такой?
— Хмм… какой?
— Как будто с того света.
—Так я… это… со дня рождения в хлам.
—Ааа… Смеешься? — хохочет, оценив шутку, Машка.
— Смеюсь, — не спорит Лера.  —  Приболела. На работе, ага. Слабость такая, язык аж едва ворочается.
—Дела-а. Тогда это, здоровья тебе, мать. И да, Олежку смотри не зарази. Он мужик полезный. Что, кстати, он тебе подарил?
— Отстань, а…
— Нет, ты мне скажи, что подарил, тогда отстану, — не унимается подруга.
— Свободу.
— Свободу? В каком смысле?
— В прямом. Бросил меня. Ради этой своей... Ну, не важно. Сейчас они уже, наверное, подлетают.
— Кто подлетает, куда? — ничего не понимает Машка.
Лера, уставшая возвращаться к нормальной жизни, жмет на красную кнопку и с тоской смотрит в сторону дивана.

  Но куда там. Телефон снова вибрирует у нее в руках.
«Ну вот ведь какая настырная…» 
Только — нет, это уже не Машка. И не с работы. Номер незнакомый.
«Как же вы уже все надоели…»
В ответ на ее тяжелое вымученное «Ну…», в трубке раздается мужской полный официоза голос.
— Могу я услышать Новикову Валерию Викторовну?
— Ну…
— Это вас из Следственного комитета беспокоят. Майор юстиции Смирнов Игорь Иванович. Дело в том, что ваш муж, Новиков Олег Сергеевич, возможно, погиб сегодня в авиапроисшествии. Я повторюсь, возможно, — торопливо добавляет следователь, не давая абоненту впасть в ступор или того хуже, в истерику. — Короче, необходимо опознание.
У Леры мгновенно выветривается из головы хмель, а ладони потеют так, что она едва не роняет телефон.
— Господи. Он разбился? — стучит зубами она, ища, к чему бы прислониться.
— Нет, их суперджет загорелся на старте. Без жертв, увы, не обошлось. Четырнадцать человек. Среди них, вероятно, и ваш муж. Извините. Мне очень неприятно об этом говорить, но вам следует подъехать в патологоанатомическое отделение больницы номер двадцать семь.
— Олег в морге?
— Где ж еще? Впрочем, может быть, это еще и не он.
— Он. Я чувствую — он.
  У больничной проходной Леры встречает похожий на комиссара Мегре следователь в старомодной фетровой шляпе с зажеванной донельзя зубочисткой во рту. Он уже немолод и грузен. По его осунувшемуся лицу видно, что Лера у него сегодня далеко не первая клиентка. При виде свидетельницы Смирнов, выплюнув зубочистку, тяжело расправляет плечи, после чего деликатно берет женщину под руку и, кивнув охране: «Со мной», — ведет какими-то бесконечными подземными коридорами. Шагает он уверенно, наверное, протопал уже не один километр этим печальным маршрутом.
Внутри мертвецкой холодно и душно. Воздух пропах керосином, спиртом и чесноком. Встретивший их в камере прозектор, хмурый обрюзгший мужчина с заспанным лицом и слезящимися глазами, скользнув равнодушным взглядом по посетителям, не здороваясь, бросает Лере.
— Готовы?
Лера, зябко поежившись, кивает. От недостатка кислорода, бессонницы и стресса кружится голова, и женщина, качнувшись, облокачивается на следователя, который, надо отдать ему должное, стоит настороже.  На лице у посетительницы, видимо, написаны три дня беспробудного запоя, и патологоанатом позволяет себе бестактность, за которую от приличной женщины можно и по щам схлопотать.
— Как насчет полтинничка медицинского? — спрашивает он у Леры, доставая из тумбочки колбу с мерзко пахнущей жидкостью.  — Для настроения.
Предложение патологоанатом сопровождает заманчивым щелчком по кадыку.
— Уберите, — Лера морщится, но не обижается, вспомнив свое отражение в трюмо.  — Меня вырвет.
— Было бы предложено, — равнодушно пожимает плечами гостеприимный прозектор, но колбу не убирает.
Из металлического, во всю стену, шкафа выкатываются на роликах носилки.
— Господи…
Перед Лерой лежит то, что еще недавно было ее мужем, респектабельным, деловым и полным планов на жизнь. Запекшееся лицо со страшным оскалом, с пустыми глазницами, но вполне узнаваемое.  Олег, точно он. По крайней мере, сросшиеся пальцы на левой ноге, с висящей на них биркой, его.
— Узнаете этого человека? — спрашивает следователь.
Лера всхлипывает и кивает.
— Новиков Олег Сергеевич? — уточняет следователь, протягивая ей протокол опознания.
— Да.
—Тогда поставьте подпись — вот тут и тут.

  Подписывая протокол, Лера ловит себя на мысли, что, как ни странно, не испытывает острых эмоций на фоне происходящего.  Нет у нее ни отчаяния, ни боли утраты, ни злости к мужчине, лежащему перед ней в пластиковом мешке. Есть только опустошение. Анабиоз. Ненависть, сжиравшая ее еще утром, сейчас, за отсутствием объекта приложения, куда-то улетучилась. Да и не по-христиански это, злиться на покойников. Нет, жалость, конечно, осталась, все-таки столько лет вместе. Правда, тоже в ограниченной дозировке. За потрясениями последних дней Лера утратила способность остро переживать. Выплакала и выблевала, наверное, все, что могла. Сейчас ей кажется, что она видит оболочку абсолютно чужого ей человека, более чужого, чем даже тот, кто сдавал ей на днях ключи от квартиры. Лера вдруг ловит себя на мысли, что она, по-хорошему, должна быть благодарна мужу за то, что он ее бросил. Если бы не это, лежать ей сейчас на соседней с ним полке. Наверное, Лера поспешила с выводами относительно подарка Олега на день рождения. Какую, на хрен, свободу он ей подарил? Нет, он подарил ей нечто более ценное — жизнь.
«Самое страшное позади, — успокаивает себя Лера, слыша, как с лязгом захлопывается дверца шкафа, куда отправилась каталка с телом. — Дальше будет легче».
  Как бы не так. Словно сквозь туман до нее доносится голос следователя, который, похоже, ее о чем-то спрашивает. Сделав усилие над собой, она возвращается в реальность, однако успевает воспринять только окончание реплики майора.
— … Румянцеву Светлану Вячеславовну?
— Извините?
— Одновременно с вашим мужем на рейс зарегистрировалась женщина, — терпеливо начинает танцевать от печки следователь. — Румянцева Светлана Вячеславовна. Тоже погибла. У меня к вам просьба в этой связи, — мнется следователь. — Мало ли, вдруг вы ее знали. Не поможете опознать тело, коль скоро вы здесь? С родственниками у нее туго. Приходиться лавировать: коллеги, знакомые.
— Румянцева, Румянцева…  — нарочито морщит лоб Лера.  —  А-а-а, Румя-я-янцева. Это сотрудница мужа. Командировка, —  уточняет на всякий случай она. Лере совсем не хочется, чтобы мужики сейчас понимающе перемигивались за ее спиной. — Правда, мы с ней почти не знакомы. Возможно, виделись пару раз мельком. Так что вряд ли смогу помочь.
— Что ж, — печально качает седеющей головой следователь и достает новую зубочистку. — Как говорится, будем искать.
— Значит, они летели вдвоем? — ревниво уточняет Лера.
— Втроем. С ними была еще маленькая девочка…
— Господи, — Лера испуганно озирается по сторонам, прикрывая сведенный ужасом рот ладонью. — Что, и девочка тоже здесь?
— Нет, по счастью. Их дочь удалось спасти. Но привлекать ее для опознания матери было бы негуманно.
— Их? Вы, наверное, хотели сказать — ее дочь, — машинально поправляет Лера.
— Это вряд ли. — Следователь понимающе качает головой. — Ребёнок их общий — гражданки Румянцевой и вашего супруга. Во всяком случае, по документам.
Краска приливает к лицу Леры. Мало того, что известие из ряда вон, так она еще и выглядит сейчас полной кулемой.
— Ерунда какая-то, — нервно смеется она. — У моего мужа нет детей. Быть просто не может. Физически. Вы ничего не перепутали?
Следователь озадаченно смотрит в свой планшет.
— Да нет, все верно. Согласно данным регистрации на рейс — Новикова Дарья Олеговна, 2010 года рождения. Семь лет. Сканированные копии метрики, загранпаспортов матери и отца, биометрия.
«Удивительно, столько лет жила с мужем под одной крышей, а заглянуть в его паспорт ни разу не удосужилась. — не может оправиться от шока Лера, - — Неужели у него есть дочь?  Это вдвойне подло!..  Я, значит, рылом не вышла ему родить, а вот гражданка Румянцева —  пожалуйста!..»
— Могу ли я как-нибудь навестить девочку? — интересуется Лера у следователя, пока они возвращаются по подземному лабиринту из царства теней туда, где кипит жизнь.
Лере надо лично убедиться. Она сразу поймет, только взглянет, Олега это ребенок, или чужой. Может, он чужого на себя записал. Ну, мало ли. Такое бывает. По большой любви.
— Попробуйте. Она сейчас тут, в детском корпусе. В отделении интенсивной терапии. Только не уверен, что вас туда пустят.
  Лера уже через несколько часов оказывается у цели.  Помогли связи.  Девочку как раз перевели в общую палату, так, что доступ не становится для нее неразрешимой проблемой.
— К Новиковой кто-нибудь приходил?  — спрашивает Лера пожилую дежурную медсестру, отмечаясь у нее на посту.
Насколько она понимает, прийти к девочке, в принципе, могли только родственники по линии матери, с которыми, как сказал следователь, напряженка. У мужа же вообще никого, кроме дяди в Америке, нет.
— Нет пока.  Девочка говорит, они жили втроем с матерью и бабушкой. Но бабушка умерла две недели назад. А тут еще и родители следом. Такое горе, — медсестра промакивает салфеткой глаза. — Сирота. Слышала, что у нее есть еще какие-то дальние родственники в Пензе, но с ними пока не связывались.
«Ах, вот значит, что? — констатирует про себя Лера. — Видимо, Дашина бабушка не очень жаловала тебя, Олежек. А с ее уходом квартирка освободилась, открылось окно возможностей. Тут-то ты и засобирался…   Как тебе такая версия?»
— А она уже знает про родителей? — интересуется у медсестры Лера.
— Знает. Но, кажется, до конца не поняла…
— Конечно… ребенок…
  Лера, сделав глубокий вдох и поправив машинально прическу, заходит в палату. Внутри тихо. Единственная обитательница палаты сидит на кровати, откинувшись на подушки, и тоскливо смотрит в потолок, точнее, сквозь него. Ее глубокий пронзительный взгляд устремлен далеко-далеко, в страну, где не бывает бурь, куда сегодня утром, взявшись за руки, ушли ее родители.
Правой рукой она прижимает к груди плюшевого мишку, левая забинтована по плечо.
У Леры от такой печальной картины наворачиваются слезы, хотя ей еще недавно казалось, что весь свой лимит слез на остаток жизни она уже выплакала.
— Бедная девочка.
Лера застывает, пораженная неброской красотой ребенка. Бледное, благородное лицо с тонкими правильными чертами, явно просматривающимися за детской припухлостью, пышные русые волосы, затянутые в аккуратный хвост.
«Красивая будет, как мать. Хотя, чего греха таить, есть кое-что и от него, —отмечает не без горечи Лера. — Такой же прямой лоб, тот же умный взгляд из-под бровей. Похожа, похожа. Выходит, на пороге бесплодия наш пострел все-таки поспел. Зацепился, так сказать, за подножку уходящего поезда…»
Снова все чувства в душе Леры уступают место обиде, от которой яростно першит в носу и горле. В какой-то момент она, не удержавшись, кашляет в кулак.
Девочка, вздрогнув, опускает голову. Встретившись взглядами, Лера и Дарья некоторое время молча смотрят друг на друга.
— Больно? —  спрашивает Лера у девочки, не зная, что еще пристало говорить в таких случаях. В принципе, свое дело она сделала — убедилась. По-хорошему, теперь ей бы тихонько уйти, но…
— Немножко, — одними губами шепчет Даша и уже громче добавляет, демонстрируя приличное воспитание. — Спасибо.
—Это хорошо…
Вдруг лицо Дарьи немного оживает.
— А я вас знаю. — говорит она и в ответ на удивленный взгляд Леры поясняет: — Вы та женщина с фотографии.
— С какой такой фотографии?
— Папа мне показывал фотографию, где он держал в руках большую рыбу. А рядом стояли вы. Красивая. Вы, наверное, хорошо знали папу.
«Это, видно, позапрошлогодняя», — вспоминает Лера.  Они тогда с мужем на Селигере рыбачили в сентябре. Олег еще вытянул щуку килограмма на три и ужасно своим рыбацким подвигом гордился. Кому он ту фотку только ни показывал.
«А папу твоего, девочка, я, как оказалось, знала не очень».
— У тебя хорошая зрительная память. В отца, — опрометчиво слетает с языка у Леры. Спохватившись, она уводит разговор со скользкой темы в сторону:
 —Кстати, я апельсины с минералкой принесла, еще печенье, пряники. Оставила пока у медсестры.
— Меня отдадут в приют? — пропустив Лерины слова про пряники мимо ушей, спрашивает девочка, еще крепче обнимая мишку.
Лера честно пожимает плечами.
— Не знаю. А откуда у тебя такой красивый мишка?
— Папа в аэропорту купил, — глаза Даши туманятся. — Перед… этим. Вы еще придете?
Лера вздрагивает. Ей кажется, сейчас на нее смотрит сам Олег, вернувшийся с того света, чтобы озвучить свою последнюю просьбу.
«Его, его это ребенок».
— Не знаю, —вспыхнув, уклоняется от прямого ответа Лера, хотя на языке у нее вертится жестокое: «Вот еще. Ни за что».
— Только я все равно буду ждать. Можно?
  В дверях Лера, сама, не ожидая от себя, оборачивается и обжигается о Дашин тоскливый, все понимающий, прямо-таки взрослый взгляд, которым та провожает гостью.
«Сейчас на меня навалилось столько хлопот, — думает Лера, снимая бахилы на выходе из отделения. —  Надо организовывать похороны. На работе опять же неделю не была. Потом, разберусь со всем, очухаюсь и, может быть, зайду. Девочка же ни в чем не виновата. Хорошая девочка».
Садясь в автобус, она уже знает точно, что придет.
   Дома Лера падает ничком, как была, в плаще и сапожках, на любимый диван и принимается беззвучно рыдать, открывая рот, словно выброшенная на берег рыба.
Какой же у нее сегодня был длинный, невыносимо длинный день!..  Самый длинный, наверное, в ее жизни. Чтобы не сойти с ума, Лера пытается думать о работе, о машине, которую она вчера еще должна была забрать из сервиса, о розах, чахнущих в ванне.
Но перед ее глазами снова и снова встает, нет, не обгорелое тело мужа, а образ несчастной Даши, потерянно обнимающей здоровой рукой плюшевого мишку, и с робкой надеждой смотрящей Лере вослед.
Лера снова всхлипывает, почувствовав вдруг, что ближе этой несчастной, такой чужой и такой родной девочки у нее на свете сейчас никого нет.
Нет, она обязательно придет к ней. Завтра же придет, и послезавтра тоже. Она будет приходить к ней каждый день, столько раз, сколько потребуется.
«Надо же…  — впервые за эти дни по-настоящему, а не криво, саркастически или жалко улыбается она, — Похоже, я в очередной раз не угадала с подарком Олега на день рождения…»
Сейчас Лера, кажется, понимает, что муж подарил ей на день рождения дочь…