Матрос пиковый

Макар Максимович Донской.

МАТРОС ПИКОВЫЙ.

Рассказ о революционных матросах, патрулировавших Петроград и встретивших Ленина, и о том, что не все жертвы, погубленные ими, действительно таковыми являлись на самом деле. События происходят в Петрограде, в 1917 году.


Целиком и полностью вымышленная трагедия пронизывает стыки жанров: готики, мистики, саспенса, русского хоррора, ужасов, гротеска и триллера. Любые совпадения — случайны.




В страхе есть мучение.
/Книга Иоанна/


Грянул выстрел “Авроры”… Матросы свергли командира корабля и расправились с его помощниками… Начался штурм Зимнего дворца.

Революционным комитетом трюмный кондуктор Котов, с морскими пехотинцами Ребровым и Зотовым, вооруженные винтовками, немедленно направлены  патрулировать Невскую набережную, угрожая первому встречному примкнутыми штыками.

Только что они записались к находившемуся на их судне большевику, товарищу Максиму, в рабоче-крестьянский отряд. Товарищ, дабы извести прежний дух, предложил морячкам не сомневаться да брать модные имена, в прибавку к своим старым фамилиям… И явились новой стране, взыскующей светлого будущего, в лице служивых ее крейсера, некие: Альфред, Рембрандт и Моне. Фанаты социалистического равенства, внимательно прослушали из уст большевика, полуторачасовую лекцию из творений Фридриха Маркса.

— А отца его звали, кажется, Карл… — потер лоб боцман, в ослепительном тельнике.

— Вперед! Только вперед! — поднимая сжатый кулак, возглашал вчера еще незнакомый всем лектор Максим, плюгавый знаток немецкой литературы, ныне воздвигаемый стальными мускулами, и взметаемый к звездному небу с криками: “Ура!”

Ожидалось прибытие Владимира Ленина на революционном броневике, готовившегося на борту мятежного крейсера выйти в радиоэфире с итоговым обращением: "К гражданам освобожденной России".

Патруль поспешил к трапам. У Альфреда Котова на черном бушлате, с левой стороны, красною ленточкою навязан и прикреплен, — что навеки, — бант, символ февральского восстания.

Через полчаса, попались на пути якобинской гвардии, одиноко идущие под руку: офицер в серой форменной шинели, со своей супругою, одетою в зеленое пальто и широкополую шляпу. Рядом с ними зловеще семенила шажочками их маленькая дочь, прикрываясь от непогоды летним китайским зонтиком.

Тьма, сгущаясь, наполняла округу тревожным ведьмовским мраком, жестко бросая в людей белые мокрые хлопья… Бежала дрожь по телам. Струился пот, склеиваясь с одеждой, точно холодная река подо льдом… Становилось невмоготу как жутко. Кошмар приближался к невинным прохожим.

Между тремя служивыми состоялся быстрый разговор. Морские волки обменялись словами, не убавляя ходу…

— Незнакомые лица… — начал Альфред Котов.

— Безмятежные… — поддержал Рембрандт Ребров. — Возвращаются из гостей.

— Пили чай с вареньем. “Капитал Маркса” — не читали! — завистливо поддакнул морячкам новорожденный, совсем еще бесславный пока, глупый фриц Моне Зотов.

Матрос Котов, сразу же, без предисловий, снимает с плеча винтовку берданку и отточенным движением колет офицера-гардемарина штыком в грудь.

Голова Альфреда мгновенно тяжелеет; все расплывается у него в глазах. Внезапно Котов проваливается в свое прошлое. Вот он — молодой парень, взял корзинку яиц, запряг лошадку, лег на дровни, да отправился брать у отца своей возлюбленной благословение на помолвку. Также, как и теперь, стояли морозные дни, стужила и вьюжила зимушка… На досаду налетела на него по дороге, тройка с пьяными барчуками… Так один из них ударил простака плеткой. Не успел Котов увернуться от удара! Лошадку резво отвернул, а вот подарок свой растерял… И все пошло невсклад… Во время помолвки, при всей родне, дед его невесты, воспротивившись их близости, едкой срамотиной ввел в краску молодого Альфреда… А через полгода возлюбленная уже с другим ходила. Вот когда  возненавидел Котов офицерье.

Альфред очнулся в растерянности, сидя на заледеневших ступенях, спускающихся к Неве. Поднял бескозырку и отряхнул липуху. Горячий череп расперло так, что околышек не мог удержаться. Возле Котова лежала винтовка с окровавленным штыком, а внизу, на мрачно-каменном лодочном причале, чернели на снегу переброшенные через чугунную невскую оградку тела гардемарина и его жены. Девочка стояла рядом с телом матери, держа над ней зонтик, чтобы снег не залепил любимые, родные черты…

"За что убил?" — подумал матрос.

Слышно, как его зовут бойцы, будто издалека. Вот надо вставать, и идти, продолжать патрулировать…  “А дитя? Что с нею делать?” На мосту, преодолевая напор ветра, пыхтели и тужились мальчики, таща тяжелую железную кровать. — Иди с ними! — негромко пробурчал Альфред девочке. — Не пропадешь с такими.

Малышка подошла к матросу, указывая мраморной рукою с черными прожилками на красный бант, закрывающий его сердце.

— Дядечка, я плохо вижу… — малютка словно пробудилась от довлеющего в ней шока. — Вы, мертвый? У вас кровь на груди… Вас тоже, убили? — дитя согнула ручонку, и сжала кулачок. — Мои родители мертвые, но они живые! Вы — с ними теперь, будете жить?

— Да, что ты говоришь такое? — возмутился Рембрандт Ребров, приятель Альфреда, стоявший у него за спиной; перестав рассматривать офицерский кортик, снятый с убитого. — А ну, пойди-ка сюда!

— Не надо! — поднялся Котов.

— А тебя, шаланда, кто спрашивал?!

Матрос Альфред Котов заслонил ребенка…

— Ну, жид, уйди с дороги! — зашипел Рембрандт Ребров.

Альфред, между тем, смело глядя на товарища, напирал грудью, как проделывал не раз бывало с противниками в кубрике, во время споров команды. Так же он обезоружил капитана, за какое достоинство удостоился доверия восставших, и чести — нести патрулирование в Петрограде, в ночь военного переворота. Данный способ вошел у него даже в привычку; сам себе казался он могучим богатырем, способным побеждать без драки и матерщины. Только Ребров не поддался натиску сослуживца... Альфреду едва удалось вытеснить конфликтующую сторону с причала на набережную.

— Мы вкусили крови… — распаленно уперся Рембрандт Ребров. — Вона, вишь, багровые гвоздички на снегу.  Или ты с ними? За старый мир же вступился?!! Ах ты, падла! Иуда!

Рембрандт отступил на шаг, и, сбросив ножны с кортика, уверенным движением засадил клинок в середину алого банта революционного матроса Альфреда Котова.

Альфред упал навзничь. Губы его беззвучно шевелились… Рядом раздавались звуки расправы над ребенком. Зарезанный повернул голову в сторону жуткого убийства, обиженно пяля глаза.

Третий матрос — Зотов, по имени Моне, — седоватый, с длинными усами, надевши шашку, склонился над Альфредом Котовым. И взявшись за рукоять торчащего у того из сердца оружия, учительски произнес:

— Матрос пиковый! Возомнил себя телохранителем дворянских семейств!? Я возьму нож, не будешь ведь против? Ночь сегодня у нас, батенька, длинная…

С этими словами Моне, безжалостно выдернул клинок из живого тела, в сущности уже мертвого авроровца.

Вдруг вздрогнув, набережная осветилась химерическим светом пучковитых фар. Деловито гудя, исполненный целесообразности, страшно летел на морячков, пролетарски расписанный броневик.

Балтийцы обрадовались: “Ленин!”

— Да здравствует революция! — закричали они, поднимая берданки, счастливо бряцая патронами пулеметных лент, скрещенных на бушлатах. — Смерть немецким шпионам! Долой буржуазию! Долой монархию!

Бронеавтомобиль, поравнявшись с флотскими, остановился. Открылся люк на крыше, и вылез шуликун, разряженный в серый нарядный, подпоясанный красным кушаком кафтан да остроконечную шапку. Спрыгнув на броню, и потоптав по ней копытами, направился нечистый вниз по ступенькам к лодочной пристани, перескочив через безжизненного Альфреда, всюду оставляя следы разного размера и формы, постепенно превращаясь в почти крохотного, все ж внешне требовательного, с грубинкой, чрезвычайно шустрящего  чёртика...

Изумленные члены команды крейсера "Аврора" быстро проследовали за лукавым, двигаемые страхом, ужасом и любопытством одновременно, изучая при свете луны подозрительные отпечатки.

— Он утоп! — затрясся Моне. — Его нет!

— А куда девались тела офицера с женою и малышкой? — недоумевал Рембрандт. — Даже алые пятна исчезли... Смотри! На их месте — болотная жижа!

Стали осматривать трофеи. Моне схватился за саблю, взятую у гардемарина; Рембрандт достал из-за пазухи его кортик. Вместо оружия в руках у обоих оказались влажные сосновые рогатины, преобильно испачканные тиной... В ноздри ударило запахом ила.

— Морозко скачет по ельничкам, по березничкам, по сырым боркам, по веретейникам... — перемежая щуплыми плечами, тихо просопел Моне.

Рембрандт, нахлобучив потуже бескозырку, с упреком взглянул на крейсер:

— В такую пору добрый хозяин и собаку не выгонит за ворота!

Неожиданно навигационные огни на судне погасли. Моряки почувствовали немалую опасность. Паника нарастала.

— Воистину нечистая сила не разбирает, кто правый! Воюет и борется против всего рода человеческого! Нападает на каждого, кто ей встретится... Ежели революционный матрос заплутает, и его погубит! — Моне вытер нос. — Не повезло нам с дежурством. А впереди еще целая ночь...

— Смена власти веселит преисподнюю, готовящуюся скорее пожрать оступившихся людишек, — раздосадовавшись ухмыльнулся Рембрандт. — К чёрту Фридриха Маркса!   

— Однако кто в автомобиле? — заинтересовался Моне Зотов. Нужно начинать подниматься от реки, а ему стало страшно видеть убитого ими друга Альфреда.

На набережной заработал двигатель. Хлопнула крышка люка. Послышался шум отъезжающего броневика, осветившего пламенем, — срывающимся с неимоверно чадящей и раскаленной добела стали, — кромешную ночь и столичный город, охваченный восстанием.

Матросы  ошарашенно переглянулись:

— Товарищ Ленин?


М.Донской, 2024


СЛОВНИК.

Пиковый — неприятный, затруднительный, являющийся следствием неудачи, поражения.
Якобинцы — шотландцы, участники якобитского восстания в Северной Англии, в 1745 году.
Барчук — молодой сын барина.
Липуха — мокрый и липкий снег.
Околышек — часть головного убора, в виде обода, облегающего голову.
Довлеющий — тяготящий, преобладающий, господствующий.
Гардемарин — звание, присваивавшееся унтер-офицерам в русском императорском флоте до 1917 года.
Нахлобучить — надвинуть низко на лоб.
Веретенник — птица, болотный кулик.
Ошарашенно — сильно озадачившись.
Шуликун — демон преисподней.