Глава 15

Два месяца полк простоял в летних лагерях близ границы, повседневно пыля по дорогам Даурской степи, давя траками песчаник.
А порой проводя стрельбы в безлюдной глухомани, и тогда в низинах, по оврагам, висело глухое эхо разрывов да чваканье крупнокалиберных пулемётов.

Свободные от смен экипажи занимались обыденным армейским делом: несением караульной службы, мелким ремонтом техники, чисткой личного оружия, стиркой, штопкой и, конечно же, письмами!

Особенно письма, получения которых в армии — большая радость!

Всплеск эмоций, ликующий восторг нескончаемых, взахлёб рассказов, впечатлений, новостей и, конечно же, тоска по дому от соприкосновения в письмах с родными и любимыми девчонками.
А Вадима в очередной раз ждало разочарование: писем от Вики не было. Жгла досада — «что происходит, ты где, Вика?..»

Спустя два месяца, ночью, на первое сентября, полк в лагерях подняли по тревоге и впервые за службу выдали полный боевой комплект.
Обученные уставным законам солдаты относились к таким приказам спокойно.

А через полчаса танки побатальонно ушли в ночь к китайской границе.

Весь сентябрь несли патрульную службу на десятикилометровом расстоянии от границы.
На отведённом участке батальона каждый день проносились МиГи, чаще вертушки-вертолёты барражировали над головами танкистов.

В течение месяца по солдатскому проводу дошло, что полк подняли по тревоге из-за Чехословакии — интересно, с какого перепугу?..

Но приказ есть приказ, и службу нести надо.

За месяц острота напряжения спала, экипажи слегка расслабились и службу, как говорится, несли вполуха.

В Даурских степях осень год на год не приходится, и в этот год она была мягкой. Небо, как обычно, высокое и ясное, давило зноем.

Духота, тёплая вода в походных фляжках, сухой паёк, однообразие раскалённой степи до чёртиков всем обрыдла!

На дворе октябрь, а духота как в бане! Монголия напоминала о себе, дышала рядом. Ни ветерка, ни облачка на небе, до самого горизонта.

Вот и сейчас, перекуривая, экипаж разместился кто где, но лишь бы в тенёк от расплавленного солнца.
И лишь Сурков Генка, полуголый, коричневый от загара, лежал на горячей броне, подстелив спецовку, и втягивал носом раскалённый воздух.

— Кажется, дождь будет… — Мечтательно зевнул он.
— Креститься надо, когда кажется. — Отозвался Сенька.

Не обращая внимания на слова Сеньки, Сурков руками вытер потное тело, продолжил:
— Эх, в баньку бы… Чего мудрят? Где Чехословакия, а где мы? Перестраховщики!
— Оделся бы… — Снова отозвался Сенька, стоя у запасных баков. — Высвечиваешь, как маяк, не ровен час, умоют тебя жёлтолицые.
— Да ладно, командир! Целое лето как дерьмо в проруби, надоело!

Сенька промолчал, да и что говорить: эта тихая, каждодневная однообразность всем порядком надоела.
Хотелось домой, в казарму. В привычный ритм армейских будней: в парную баньку с хлебным квасом на каменку, в увольнительную и хоть малость окунуться в юбку гражданской жизни, а здесь… Как пёс на привязи! Маета.

Сенька присел на корточки.
Вадим, звякнув гаечным ключом, бросил его в инструментальный ящик, закрыл его и, вытирая о комбинезон промасленные руки, полез за сигаретой. Сурков оторвал голову от брони, попросил:
— Оставь на пару затяжек…
— А твои где? — Забрасывая с затылка на спину шлемофон и прикуривая от спички, отозвался Вадим.
Сенька засмеялся:
— А в чужом сарае своя баба всегда лучше!
— Не жмись. — Не обращая на Сеньку внимания, сказал Сурков. — В полку верну.
— Сколько? — Не выдержал Сенька. — Две затяжки…

Сурков досадливо махнул рукой и опять откинулся на броню. Вадим достал сигарету и протянул Суркову:
— На, кури на здоровье. — И, обращаясь к Сеньке, спросил: — Что-то долго комбат молчит…

Не отвечая Вадиму, но как бы обращаясь ко всем, Сенька спросил:
— А где Кенжебулат?
Все промолчали, и Сенька уже с раздражением повторил вопрос:
— Рамазан где?
— Да вон ковыляет. — Отозвался Сурков, показывая рукой в сторону.

Со стороны границы, тяжело переваливаясь, шёл Кенжебулатов, нёс большое ведро.
— Ты где был? — Спросил Сенька у подошедшего Кенжебулатова.
— Вот воды холодной принёс. — И он опустил в тень до краёв наполненное ведро с чистой хрустальной водой. — Здесь метров двести родник нашёл, водичка — зубы ломит. Можно поменять во фляжках.
— А «калаш» твой где?
— В боевом отсеке.
— То, что воды свежей принёс, это хорошо! А вот без автомата отлучаться — это хреново! Приказ для всех один: без «ружьишка» — ни-ни от брони.
— Ты чего прицепился?
— Комбат узнает — мне первому холку намылит!
— Так не видел же, чего разоряться?
— Раз не видел, два — а потом на всю катушку! И потом, докладывать надо, куда отлучаешься.
— Так вот уже доложил.
— Не умничай!

Кенжебулатов Рамазан пожал плечами, молча отошёл и присел рядом с Вадимом, тихо спросил:
— Чего он завёлся?
— Перегрелся. Не обращай внимания. — Вадим писал письмо, подложив под колено Сенькин планшет.
Он наконец-то недавно получил от Вики весточку и сейчас, в минуту перекура, сел за ответ.

Рамазан спросил:
— Опять пишешь?
— Как видишь.
— Всё той же?
Вадим кивнул в ответ. Рамазан снова спросил:
— Ответа от неё так и нет?

Вадим улыбнулся, отрываясь от письма:
— Получил, но письмо слишком давнишнее, ещё летом писала. Ума не приложу, почему с таким опозданием?..

Откуда ему было знать, что это письмо последнее, чудом прорвавшееся через все запретные кордоны. Рамазан кивнул и только добавил:
— У нас, казахов, говорят: пиши кратко, проси мало, уходи быстро.
— Ты к чему это сейчас?
— Так, подумалось о своей Сулушаш, как она там?.. — И, поднявшись, он отошёл от Вадима.

Проводив его взглядом, Вадим вновь углубился в письмо.

Весь экипаж знал, что Вадиму редко стали приходить письма от Вики, по-товарищески сочувствовали ему, но молчали. Да и что они могли сказать?

Когда у них у самих там, где-то далеко, на вольной гражданке, ждали такие же девчонки, а может, уже и нет…

Между тем Сенька продолжал сердиться и нервно вышагивал вдоль танка. Сурков докурил сигарету, взобрался на ствол орудия, сел, свесив ноги, обратился к Сеньке:
— Ну чего ты топчешься, как маятник перед глазами? Остынь! И расскажи эдакое, похабное — у тебя здорово получается!

Сенька взглянул на чистое небо. Низко, чуть в стороне, прошла парочка МиГов, звуком тяжело придавливая всё живое.

Проводив их взглядом, взобрался на броню, достал сигарету, закурил. Выпуская облако дыма, успокоенно молвил:
— Есть один, наш целиноградский.
— Анекдот, что ли?
— Да.
— Почему целиноградский?
— Потому что там родился и гуляет по Союзу.
— Трави давай! — Согласился Сурков.

Сенька с абсолютно спокойным лицом, от которого Сурков начинал похихикивать, дымя сигаретой, выложил анекдот:

— Зима. Белая степь. Светит яркое солнце. Из райцентра в город идёт такси, за бортом тридцать пять градусов мороза. Возле аула Караегин на трассе стоит аксакал, голосует. Такси останавливается. Аксакал спрашивает:
— Ай, шофёр, Целиноград идёшь?
— Еду. — Отвечает таксист.
— Добизёшь?
— Довезу, садись.

Аксакал садится. Едут. Уже подъезжая к городу, водитель спрашивает:
— Тебе куда, отец?
— Казахскую мещеть знаешь?
— Знаю.
— Туда ходи, жаксы?

Водитель в ответ кивнул. Подъезжают к мечети, аксакал спрашивает:
— Сынок, сколько с меня?
— Вот смотри, — отвечает водитель, показывая на счётчик, — десять рублей.
— Ой-бай-и! — Восклицает аксакал, недовольно цокает языком, достаёт беременное портмоне, вытаскивает пять рублей и подаёт водителю, выходит.
Водитель ловит аксакала за руку:
— Погоди, отец! Ты чего мне пять рублей суёшь? На счётчике десять…
— Ой-бай, сволыщь! Акмак! Ты тоже ехал, б…ят!

Сурков свалился со ствола и на четвереньках пополз, содрогаясь от смеха, мяукая и хрюкая, упёрся головой в каток.

Кенжебулатов, прикрыв лицо руками, трясся одними плечами, а Вадим, отложив письмо, удивлённо поглядывал на Сеньку — и откуда в нём столько небылиц? И ведь не повторился ни разу.
А тот невозмутимо сидел на броне и чадил сигаретой.