Глава 15

Два месяца полк простоял в летних лагерях близ границы, повседневно пыля по дорогам Даурской степи, давя траками песчаник.

А порой проводя стрельбы в безлюдной глухомани, и тогда в низинах, по оврагам, висело глухое эхо разрывов да чваканье крупнокалиберных пулемётов.

Свободные от смен экипажи занимались обыденным армейским делом: несением караульной службы, мелким ремонтом техники, чисткой личного оружия, стиркой, штопкой и, конечно же, письмами!

Особенно письма, получения которых в армии — большая радость!

Всплеск эмоций, ликующий восторг нескончаемых, взахлёб рассказов, впечатлений, новостей и, конечно же, тоска по дому от соприкосновения в письмах с родными и любимыми девчонками.

А Вадима в очередной раз ждало разочарование: писем от Вики не было. Жгла досада: «Что происходит, ты где, Вика?..»

Спустя два месяца, ночью, на первое сентября, полк в лагерях подняли по тревоге и впервые за службу выдали полный боевой комплект.

Обученные уставным законам солдаты относились к таким приказам спокойно.

А через полчаса танки побатальонно ушли в ночь к китайской границе.

Весь сентябрь несли патрульную службу на десятикилометровом расстоянии от границы.

На отведённом участке батальона каждый день проносились МиГи, чаще вертушки-вертолёты барражировали над головами танкистов.

В течение месяца по солдатскому проводу дошло, что полк подняли по тревоге из-за Чехословакии — интересно, с какого перепугу?..

Но приказ есть приказ, и службу нести надо.

За месяц острота напряжения спала, экипажи слегка расслабились и службу, как говорится, несли вполуха.

В Даурских степях осень год на год не приходится, и в этот год она была мягкой. Небо, как обычно, высокое и ясное, давило зноем.

Духота, тёплая вода в походных фляжках, сухой паёк, однообразие раскалённой степи до чёртиков всем обрыдло!

На дворе октябрь, а духота как в бане! Монголия напоминала о себе, дышала рядом. Ни ветерка, ни облачка на небе, до самого горизонта.

Вот и сейчас, перекуривая, экипаж разместился кто где, но лишь бы в тенёк от расплавленного солнца.

И лишь Сурков Генка, полуголый, коричневый от загара, лежал на горячей броне, подстелив спецовку, и втягивал носом раскалённый воздух.

— Кажется, дождь будет… — мечтательно зевнул он.

— Креститься надо, когда кажется, — отозвался Сенька.

Не обращая внимания на слова Сеньки, Сурков руками вытер потное тело, продолжил:

— Эх, в баньку бы… Чего мудрят? Где Чехословакия, а где мы? Перестраховщики!

— Оделся бы… — снова отозвался Сенька, стоя у запасных баков. — Высвечиваешь, как маяк. Не ровен час, умоют тебя жёлтолицые.

— Да ладно, командир! Целое лето как дерьмо в проруби, надоело!

Сенька промолчал, да и что говорить: эта тихая, каждодневная однообразность всем порядком надоела.

Хотелось домой, в казарму. В привычный ритм армейских будней: в парную баньку с хлебным квасом на каменку, в увольнительную и хоть малость окунуться в юбку гражданской жизни, а здесь… Как пёс на привязи! Маета.

Сенька присел на корточки.

Вадим, звякнув гаечным ключом, бросил его в инструментальный ящик, закрыл его и, вытирая о комбинезон промасленные руки, полез за сигаретой.

Сурков оторвал голову от брони, попросил:

— Оставь на пару затяжек…

— А твои где? — забрасывая с затылка на спину шлемофон и прикуривая от спички, отозвался Вадим.

Сенька засмеялся:

— А в чужом сарае своя баба всегда лучше!

— Не жмись, — не обращая на Сеньку внимания, сказал Сурков. — В полку верну.

— Сколько? — не выдержал Сенька. — Две затяжки…

Сурков досадливо махнул рукой и опять откинулся на броню.

Вадим достал сигарету и протянул Суркову:

— На, кури на здоровье. — И, обращаясь к Сеньке, спросил: — Что-то долго комбат молчит…

Не отвечая Вадиму, но как бы обращаясь ко всем, Сенька спросил:

— А где Кенжебулат?

Все промолчали, и Сенька уже с раздражением повторил вопрос:

— Рамазан где?

— Да вон ковыляет, — отозвался Сурков, показывая рукой в сторону.

Со стороны границы, тяжело переваливаясь, шёл Кенжебулатов, нёс большое ведро.

— Ты где был? — спросил Сенька у подошедшего Кенжебулатова.

— Вот воды холодной принёс. — И он опустил в тень до краёв наполненное ведро с чистой хрустальной водой. — Здесь метров двести родник нашёл, водичка — зубы ломит. Можно поменять во фляжках.

— А «калаш» твой где?

— В боевом отсеке.

— То, что воды свежей принёс, это хорошо! А вот без автомата отлучаться — это хреново! Приказ для всех один: без «ружьишка» — ни-ни от брони.

— Ты чего прицепился?

— Комбат узнает — мне первому холку намылит!

— Так не видел же, чего разоряться?

— Раз не видел, два — а потом на всю катушку! И потом, докладывать надо, куда отлучаешься.

— Так вот уже доложил.

— Не умничай!

Кенжебулатов Рамазан пожал плечами, молча отошёл и присел рядом с Вадимом, тихо спросил:

— Чего он завёлся?

— Перегрелся. Не обращай внимания. — Вадим писал письмо, подложив под колено Сенькин планшет.

Он наконец-то недавно получил от Вики весточку и сейчас, в минуту перекура, сел за ответ.

Рамазан спросил:

— Опять пишешь?

— Как видишь.

— Всё той же?

Вадим кивнул в ответ.

Рамазан снова спросил:

— Ответа от неё так и нет?

Вадим улыбнулся, отрываясь от письма:

— Получил, но письмо слишком давнишнее, ещё летом писала. Ума не приложу, почему с таким опозданием?..

Откуда ему было знать, что это письмо последнее, чудом прорвавшееся через все запретные кордоны.

Рамазан кивнул и только добавил:

— У нас, казахов, говорят: пиши кратко, проси мало, уходи быстро.

— Ты к чему это сейчас?

— Так, подумалось о своей Сулушаш, как она там?.. — И, поднявшись, он отошёл от Вадима.

Проводив его взглядом, Вадим вновь углубился в письмо.

Весь экипаж знал, что Вадиму редко стали приходить письма от Вики, по-товарищески сочувствовали ему, но молчали. Да и что они могли сказать?

Когда у них у самих там, где-то далеко, на вольной гражданке, ждали такие же девчонки, а может, уже и нет…

Между тем Сенька продолжал сердиться и нервно вышагивал вдоль танка.

Сурков докурил сигарету, взобрался на ствол орудия, сел, свесив ноги, обратился к Сеньке:

— Ну чего ты топчешься, как маятник перед глазами? Остынь! И расскажи эдакое, похабное — у тебя здорово получается!

Сенька взглянул на чистое небо. Низко, чуть в стороне, прошла парочка МиГов, звуком тяжело придавливая всё живое.

Проводив их взглядом, взобрался на броню, достал сигарету, закурил. Выпуская облако дыма, успокоенно молвил:

— Есть один, наш целиноградский.

— Анекдот, что ли?

— Да.

— Почему целиноградский?

— Потому что там родился и гуляет по Союзу.

— Трави давай! — согласился Сурков.

Сенька с абсолютно спокойным лицом, от которого Сурков начинал похихикивать, дымя сигаретой, выложил анекдот:

— Зима. Белая степь. Светит яркое солнце. Из райцентра в город идёт такси, за бортом тридцать пять градусов мороза. Возле аула Караегин на трассе стоит аксакал, голосует. Такси останавливается. Аксакал спрашивает: «Ай, шопр, Селиноград идёшь?» — «Еду», — отвечает таксист. — «Добизёшь?» — «Довезу, садись».

Аксакал садится. Едут. Уже подъезжая к городу, водитель спрашивает: «Тебе куда, отец?» — «Казахша мещеть знаешь?» — «Знаю». — «Туда ходи, жаксы?»

Водитель в ответ кивнул. Подъезжают к мечети, аксакал спрашивает: «Сынок, сколько с мене?» — «Вот смотри, — отвечает водитель, показывая на счётчик, — десять рублей». — «Ой-бай-и!» — восклицает аксакал, недовольно цокает языком, достаёт беременное портмоне, вытаскивает пять рублей и подаёт водителю, выходит.

Водитель ловит аксакала за руку: «Погоди-погоди, отец! Ты чего мне пять рублей суёшь? На счётчике десять…» — «Ой-бай, сволыщь! Акмак! Ты тоже ехал, б…ят!»

Сурков свалился со ствола и на четвереньках пополз, содрогаясь от смеха, мяукая и хрюкая, упёрся головой в каток.

Кенжебулатов, прикрыв лицо руками, трясся одними плечами, а Вадим, отложив письмо, удивлённо поглядывал на Сеньку — и откуда в нём столько небылиц? И ведь не повторился ни разу.

А тот невозмутимо сидел на броне и чадил сигаретой.