Менеджер

1988г.

Прохладное ленинградское лето.
Затем осень — с туманами по утрам и неожиданными вкраплениями волн тёплого, влажного воздуха.

Горелый запах тлеющего в пригородных лесах торфа.
Эхо пушечных выстрелов со стороны Ржевского полигона.

В самом разгаре перестройка.

Закончились последние, триумфальные для СССР, Олимпийские игры в Сеуле. Отгремела по телевизору реклама кроссовок Adidas Torsion.

Тревожные новости о конфликте между Арменией и Азербайджаном в Нагорном Карабахе. Катастрофическое землетрясение, превратившее в руины армянские города: Спитак, Ленинакан, Кировакан.

Требующие независимости прибалты, хронически недовольные на Украине.

Плачущая во время урока учительница географии Евгения Петровна.
Пожар в библиотеке Академии наук СССР на Невском: тысяча сгоревших и миллионы намокших книг.

Авантюризм первых кооператоров, контрастирующий с унынием производственников. Начинающаяся разруха, шальные «600 секунд». Время отроческого желания казаться самостоятельным и независимым.

В наших подростковых, слегка сдвинутых набекрень мозгах хаотично смешались отрывки школьной программы с остаточными осколками идеологических штампов.
Головы были поставлены на место цикличными спортивными тренировками, но окончательно деморализованы хаосом из мелодий и текстов в диапазоне от «Гражданской обороны» до «Depeche Mode».

Осознание окончания детства. Отсутствие страха, болевого порога и неверие в собственную смерть. На шевроне школьной формы — группа крови, сквозь дыру в голове — безумный мир, в котором все не так... Little fifteen... I'm taking a ride with my best friend...

Время аудиокассет, виниловых пластинок, студий звукозаписи, двухкассетных магнитофонов и видеосалонов.
Время, когда хотелось обращать внимание исключительно на опрятных, фигуристых девушек года на три-четыре постарше: в волнующей воображение школьной форме с белыми кружевными передничками и слегка укороченными, сантиметров на семь выше колена, юбками.

Время первого предпринимательства и первых компромиссов. Апогей затяжных перестроечных речей, способных ввести в состояние уныния даже подростков.

Кооперация, улично-лоточная торговля сувенирами возле метро. Чувство гордости за первый и, как потом выяснится, последний полет «Бурана». Пустые полки магазинов. Постоянное чувство голода. Политизированные пассажиры в троллейбусах и автобусах, прильнувшие к динамикам маленьких радиоприёмников.

Весьма туманные очертания будущего.

Пожалуй, пора перейти к непосредственным событиям.



                «Менеджер»

Началось все следующим образом.

Отец моего школьного приятеля Виктора Зубкова работал в милиции. Как полагается майору, находился на хорошем счету в специфической системе правоохранительных органов.

Однажды Витькин батя накрыл какую-то точку цеховиков или кооператоров. Может, все было иначе. О деталях никто не распространялся, лишних вопросов не задавалось.

В результате одна из комнат трешки, где вместе с родителями и старшей сестрой проживал Витек, превратилась в склад.

Комната, некогда служившая гостиной, до потолка наполнилась ровными рядами картонных заготовок для игры «Менеджер».

Также в комнате хранились другие коробки, нашпигованные аккуратно сложенными по парам чёрными хлопковыми носками — особо ценным и быстро оборачиваемым активом.

С носками у Витькиного отца проблем не возникало — связи на рынке работали как часы. Но вот что делать с пачкой картонных заготовок? Тут Игорь Валентинович терялся. Носки — дело понятное, ликвидное, а эти картонки — кот в мешке. И что теперь с этой макулатурой делать? Вопрос оставался открытым.

Размышления  привели его к довольно прозорливому варианту: поручить нам провести разведку по реализации «Менеджера» в школе.

По щелчку пальцев проявились контуры нового рынка, очертания сбыта, перспективы заработать не только на развлекуху, но и более серьезные активы.

Мы сидели у турников на школьном стадионе, отдыхая после серии подтягиваний и мечтали. Огромные тополя медленно роняли листву, устилая беговую дорожку пестрым ковром. Спина и предплечья еще гудели от нагрузки, а в голове крутились мысли о том, как бы поскорее разбогатеть. Первым тишину нарушил Витек:

— Куплю себе «Вершка», — мечтательно рассуждал он, называя «Вершком» мопед «Верховина». — Буду на даче рассекать. Снежанку прокачу...

– А я вот давно мечтаю о складном «Салюте» или «Каме», – вторил я в резонанс товарищу. Еще давно хотел лыжи Фишер с насечкой под колодкой. В спортивном на Науки сто двадцать рублей. Почти мамина зарплата.

— Еще я хотел бы накачаться и стать богатым, — продолжал мечтать Витька. — В Америку съездить, в Лос-Анджелес. Сняться в каком-нибудь сытном боевике вместе со Шварцем. А что? Или вон, со Сталлоне. На крайняк — с Чаком Норрисом. Родичам хочу помочь, а то пашут с утра до ночи.

– Про боевик чы чето загнул, – скептически высказывался
я. – Хотя… в Америку, может и поедешь. А по мне, так и дома неплохо, где-нибудь в Карелии, на озёрах. И вообще нет у мня доверия к этой блин Америке.

— А в перестройку ты веришь? — поинтересовался Витька.

— Ни фига не верю. Думаю, добром это не кончится. Но точно знаю: надо быть сильным.

— Чтобы сказать «руки прочь от меня»? Как у Цоя?

— Именно. Кстати, Витек, мы с тобой горку на турнике уже до семи делаем: выход силой, подъем с переворотом, шесть по сорок отжимания. Слушай, а хочешь со мной в гребной клуб «Спартак» на Каменный остров? Там ребята отличные, коллектив нормальный. Втянешься, а весной вместе в лодку сядем — до «Авроры» по Неве дойдем.

— А что, давай, тема здравая! — Витька не унимался. — Я еще на карате и бокс запишусь, буду всем носы сносить. Надо шустрить, чтобы энергия перла, как у «Алисы»! — он пропел: — «Красное на черном, у-у, а-а!»

Затем, схватив палку, он вскочил на наградной пьедестал. Войдя в образ Константина Кинчева, Витька заорал:

— Мы все — «Алиса», и еще многомиллионная армия, которая осталась за пределами этого стадиона! Мы вместе! Мы уже почти вышли к морю, мы уже почти сбросили сеть, мы уже почти чувствуем ветер, мы уже почти научились смотреть, мы уже почти умеем смеяться, мы уже почти говорим о своем, мы уже почти не отводим глаз, мы уже почти поем, мы уже почти видим небо, мы уже почти встали в рост, мы уже почти открыли все двери, мы уже почти не кричим SOS, мы уже почти не слышим приказов, нас уже почти невозможно пасти, мы уже почти вышли на трассу... Но только почти, только почти! А-Э-Р-О-Б-И-К-А! А-А-А! А-Э-Р-О-Б-И-К-А!

Витька орал так, что игравшие неподалеку мальчишки замерли, уставившись на него, как на бесплатное представление.

Наоравшись, он спрыгнул с тумбы и, уже спокойнее, но все еще на взводе, произнес:

— Сейчас приду домой, миксер включу, «Крепыша» с молоком бахну, варенья добавлю — почти молочный коктейль. Мышца сразу попрет! Потом Ивановой звякну. Вечером — снова на турник, а потом за работу. Надо побольше коробок наклепать. Нас ждут великие дела, прорвемся!


Для того, чтобы начать продавать игру «Менеджер», требовалось чуточку потрудиться.

Сначала правильно сложить игровую коробку, затем доукомплектовать ее инструкцией и игровым полем, вырезать остальную атрибутику, разложить в отдельные пакетики мелкие комплектующие.

Ну а дальше, дальше предлагать одноклассникам по доступной цене. То есть по цене  ниже тех шестнадцати рублей, указанных крупным шрифтом на коробке. Заниженная цена, являлась классической приманкой: открывала широкое поле для ценовых махинаций.

Официально «Менеджер» еще не продавался ни в одном из магазинов Ленинграда.

Выходит, что с конца августа 1988 года, сами того не ведая, мы с приятелем стали первыми, кто внедрил эту вполне себе занимательную игру в школьные массы.

 Вся идейно-ресурсная часть исходила с Витькиной стороны, но вопрос заключался в том, что одному собрать и распродать такую гору сложно. Требовался надежный компаньон умеющий договариваться и держать язык за зубами. Моя репутация была выкована в школьных драках и дворовых авантюрах: шрамы, ссадины и разбитый нос служили лучшим подтверждением надежности. Впрочем, Витёк ценил во мне не это. Куда важнее для него были моя честность, умение считать наперёд и отсутствие патологической жадности. А как известно, жадность — не просто порок, но и  кратчайший путь к бедности.

Вход на рынок начался  самым примитивным из всех возможных способов – демпинговым прессингом. Была придумана легенда: «Дальние родственники работают на фабрике. Могут получать по самой минимальной по цене. Берите пока дают».

 По началу мы действовали без малейшего понимания маркетинговых стратегий и финансовых целей.

 Всё по-простому: нехитрые ценовые манипуляции, выдуманные интриги, вежливость, обходительность, желание вовремя уступить и уместный торг.

 Главный двигатель, мотиватор наших действий – огромное желание заработать. Случалось, до поздней ночи собирать и укомплектовывать коробки с игрой.  Предвкушение будущего результата согревало душу. То что проделывал сборочный цех какого-нибудь кооператива мы осуществляли за письменным столом Витькиной комнаты. Одна комната-склад, другая-сборочный цех.

 Через месяц вся школа играла в Менеджер. Мы стали первыми школьными дельцами, поставившими на поток продажу новой игры. Реализация шла по ценам в диапазоне от пяти до четырнадцати рублей, в зависимости от количества.

Как уславливались, треть я забирал себе, остальное справедливо причиталось Витьку, как основному учредителю и держателю склада.

Все шло достаточно гладко. В неделю продавали примерно игр тридцать, иногда находились и оптовые покупатели вне школы. Слово опт тогда мы еще не знали, но понимали: тот, кто берет много, должен получать специальные, привилегированные условия.

Мои связи на тот момент времени считались чуточку разветвлённее, однако Витька имел очень сильные знакомства в микрорайоне (от Северного до Академической и дальше вплоть до Военторга на пр. Непокоренных). Он гораздо лучше меня ориентировался в обратной стороне подпольно-криминальной жизни округи со всякими там хатами самогонщиков, притонами и малинами, тусовками фарцовщиков и другими витиеватыми теневыми лабиринтами.

Нужную информацию черпал он в основном благодаря обширным связям старшей сестры. Она охотно знакомила Витька с более старшими по возрасту ключевыми игроками подпольных направлений микрорайона. Знакомые Иры тут же становились знакомыми Витька.

Миниатюрная блондинка Ирина обладал спортивной фигурой и отчаянным характером. Не красавица, а именно обаятельная красотка. Лично для меня это всегда являлось даже более ценной формой восприятия женской индивидуальности, чем холодная красота. В ней одновременно уживались женственность, чувство вкуса и внезапно вспыхивающий бойцовский нрав, правда только в случае проявлений непреодолимого хамства или неоправданной грубости. Не смотря на хрупкую внешность, она легко могла врезать обидчику: как промеж глаз, так и промеж ног. Ирина знала почти всех местных рокеров, начинающих фарцовщиков, неформалов и делающих первые шаги в мир рэкета  районных хулиганов. Впоследствии, через нее осуществлялась коммуникация между нами и более старшими коллегами.

Максимальная наша продажа за раз – пятьдесят игр в одни руки.

 На день рождения бабушка-блокадница подарила мне копилку в виде деревянного гриба. Крышку и  шляпку приклеила эпоксидным клеем так, чтобы было не открыть. Сказала: «Копи сынок, не трать. Купишь потом себе что-нибудь дельное».

 Копилка быстро наполнилась, и я завел вторую. Родители удивлялись отсутствию каких бы то ни было просьб с моей стороны.

– Третий год уже в одной школьной форме ходит, донашивает вещи брата, ничего не просит. И в кого он такой экономный? – недоумевала мама в разговоре с отцом.

– Наверное, в бабушку, – спокойно отвечал батя.

Немного позже, когда «Менеджер» появился в ДЛТ на ул. Желябова (ныне Большая Конюшенная), Гостином дворе, а затем уже и во всех магазинах Детский мир, бизнес стал стремительно затухать. Однако на дисконте, рублей по пять, даже в затухании удавалось продавать по четыре-пять игр в неделю на карманные расходы.

 Гораздо больше половины мы продали, освободив часть гостиной Витькиной квартиры.  Вскоре бизнес перестал быть актуальным совсем. Все "наелись" этой игрой. Остатки Витек продавал с большой скидкой уже без моего участи.

Если же Виктора Зубкова приглашали на чей-нибудь день рождения, то подарком неизменно являлись : игра «Менеджер» и черные хлопковые носки из неиссякаемого отцовского запаса.

Немного погодя, появился новый способ обогащения.

P.S.
У этой игры был глубокий подтекст, который открылся нам лишь спустя годы. Честно говоря, тогда я даже не понимал самого значения слова «менеджер». Мы зачитывались Драйзером — «Финансистом», «Титаном», — и бизнес в нашем представлении был чем-то монументальным, серьезным. Всё остальное, что крутилось вокруг, мы считали тем, что пренебрежительно называли «барыжничеством». То есть халтурой, подработкой.

В «Менеджере» подкупала возможность виртуально управлять фабриками, заводами, предприятиями, магазинами которые знал с самого детства.  Я всегда мечтал управлять ленинградским ДЛТ, оптимизировать работу городских магазинов и кафе — сделать так, чтобы исчезли бесконечные очереди в кафетерии «Север» или «Литературном кафе». «Менеджер» был своего рода советским ответом капиталистической «Монополии». Но если в западной игре побеждал зубастый воротила, то здесь выигрывал тот, кто эффективнее управлял госсобственностью на благо страны. Модель экономики с человеческим лицом. Кажется, кто-то из мудрых сказал: экономика процветает лишь тогда, когда у денег есть душа. Может, фраза звучала иначе, но смысл от этого не изменился.

Прошло немного времени и все мы стали менеджерами: от офицеров и врачей до учителей. Еще чуть позже появилась целая каста «эффективных менеджеров» — чиновников, губернаторов и министров, чья эффективность стала измеряться не пользой для людей, а маркой немецкого автомобиля, объемом активов за рубежом, умением быть удобным руководству. Эти «менеджеры» в кабинетах зачастую оказывались богаче тех, кто реально создавал продукт. Но, несмотря на это, настоящие творцы и идейные предприниматели продолжали работать, созидать.



                Фотокарточки

Благодаря наводке одного из старшеклассников мы с Витькой отправились по городским библиотекам, где, как оказалось, имелись неведомые советским читателям и тем более посетителям библиотек журналы: «Рок постер» и «Бил борд».

Это обстоятельство, крайне удивляло и, конечно же, являлось строжайшей тайной для всех. Если случалось, что в журнале Рок постер оставался запечатанный в пленку плакат какой-нибудь рокерской группы, его незаметно срезали. Плакат извлекался из журнала так, чтобы не осталось видимых следов среза, а все остальные листы переснимались нашими фотоаппаратами «Смена» или «Зенит».

 Эти фотоаппараты производства завода «ЛОМО» – настоящий шик тех лет. О самом заводе «ЛОМО» я обязательно упомяну, но чуть позже. Помню, что фотообъективы и бинокли брали с собой выезжающие за границу вместе с икрой, и водкой.

Продукция «ЛОМО» ценилась за границей, хорошо обменивалась и продавалась. Нам же, фотоаппараты помогали переснимать страницы импортных глянцевых журналов с изображением рок звёзд, звёзд кино и популярной музыки.

 Пленки со сделанными снимками проявлялись, появившиеся на фотобумаге изображения нарезались на прямоугольники разного формата, затем развешивались на прищепках для просушки. Так появлялись черно-белые фотографии, которые потом шли в продажу. Товар складировался в укромном месте. В ящике моего письменного стола всё было разложено по алфавиту, как в настоящей картотеке: Арнольд, Альфавиль, Бон Джови, Брюс Ли и далее по списку...Мановар, Миша Яксон, Мираж...

 Годом раньше мы с Витькой посещали фотокружок Дома пионеров и школьников на улице Вавиловых, сокращенно ДПШ, знали весь алгоритм фотопечати. Стопки фоток со «Скорпионсом», «Кисами», «Айрон Мэйден» моментально разлетались на переменах, а карманы наполнялись финансами, пополняющими копилки.

Мы с компаньоном постепенно обрастали легендами и мифами. Слыли подпольными школьными воротилами, не ведая ничего о предпринимательстве и финансах. О налогах не слышали, финансовой грамотностью не обладали, движимые азартом и желанием заработать как можно больше.
 
Успешнее всего, конечно же шли продажи крупноформатных фотографий с изображением Арнольда Шварценеггера в разорванной майке. Арнольд, естественно, сам того не ведая, стал амбассадором нашего криворукого бизнеса. Эх, знал бы железный Арни, сколько мы насшибали на его обнаженном торсе.

— У него бицуха — пятьдесят шесть сантимов, глянь! — втолковывал Витек Пашке из параллельного класса.

— А кто это вообще такой? — недоумевал Пашка.

— Да ты че, совсем придурок? Это же Шварц из «Коммандо» и «Конана-варвара», — повторял заученную мантру Витек, который сам-то большинство этих фильмов в глаза не видел.

— А-а, ну тогда понятно, агртист, значит, — картавя, отвечал Пашка.

— Агррртист, агррртист, — передразнил его Витек. — Во ты даешь! Это Арнольд Шварценеггер! Самый сильный культурист в мире и великий актер. Ты что, «Терминатора» не смотрел? — с наездом произносил Витек, продолжая оказывать на Пашку психологическое давление.

— Хорош еврействовать, Паня, бери, пока дают, а то потом не будет, — подгонял он товарища.

— Ладно-ладно, давай мне Шварца и вон тех «Кисов» за сорок копеек, — сдавался Пашка, выкладывая мелочь за фотокарточки.

— И веди сюда свою «еврейскую мафию»: Гуся, Бирбраера и Томсинского. Пусть тоже что-нибудь купят, а то сидят на мешках подпольные миллионеры, — повелительно бросал Витек, давая понять, что Пане уже пора исчезнуть.

— А я вот еще что хотел спросить… — Пашка не спешил уходить. — Кто сильнее: Шварц или Рокки?

— Самый сильный — Брюс Ли, — отрезал Витек. — Он отметелит даже Шварца. Вертухой как всочит всем по жбану: и Чаку Норрису, и Сталлоне. Пяткой в нос — и умоются все кровавыми соплями!

— Да ладно вам, — вклинивался я в разговор. — Неизвестно, кто победит. Может, Иван Драго всех отлупит.

— А помнишь, как Шварц сказал: «Салли, я обещал, что убью тебя последним? Так вот, я соврал», — Витек с придыханием процитировал цитату из «Коммандо», подогревая еще больший интерес Пашки.


В общем, минимальный первоначальный капитал мы сколотили почти параллельно с развитием уличных лотков у метро Гражданский проспект и Академическая, в одно время с «черным рынком» в Девяткино. Ведя тихую торговлю под школьной крышей, мы миновали уличный рэкет, однако попали в оперативную разработку директора школы – Маргариты Николаевны Спиридоновой. Ее досье по нашу честь постоянно пополнялось информацией от проверенных источников. Над нами повисли серьезные неприятности. Впоследствии возникли первые кулуарные договоренности.

Маргарита Николаевна Спиридонова имела славу строго «красного» директора. Слава эта подкреплялась сведениями, полученными мной от друзей, с которыми я тренировался в одной группе ДЮСШ по гребле «Спартак». Долгие годы Маргарита Николаевна директорствовала в школе на улице Мира, где учились многие ребята, с которыми я тренировался. Довольно сложно понять, почему из передовой школы на Петроградской стороне, пользующейся благосклонностью районных и городских властей, Маргарита Николаевна накануне выхода на пенсию оказалась на Гражданке, в нашей рабоче-крестьянской школе на территории ФРГ. Наша школа была полна хулиганов, второгодников и, что совсем удивительно, ребятами из еврейских семей среднего достатка, непризнанными гениями с весьма непредсказуемыми и, в некотором роде даже, диссидентскими взглядами. Всё это больше напоминало какую-то ссылку. Со слов моих одноклубников, в школе на Петроградке Маргариту Николаевну боялись даже второгодники. Если в каком-нибудь темном школьном углу затевалась легкая потасовка, то едва заслышав командный голос Маргариты, школьные бойцы исчезали молниеносно. Однако для нашей школы мелкие потасовки скорее являлись обыденностью, нежели чем-то из ряда вон выходящим. Серьезные драки, спровоцированные школьными тафгаями, происходили по паре раз на дню. Возможно, Маргариту Николаевну перевели навести в школе порядок, а может, всему виной и иные обстоятельства, которые не имеют отношения к сюжетной линии данного повествования.

Нам с Витьком было без разницы, кто является директором. Мы, не выделялись, оставались в тени. Директорский кабинет обходили всегда чуточку стороной. Учились ровно, без взлетов и падений, однако при этом вся школа знала нас как людей деловых, способных раздобыть любой дефицит. Действовали мы осторожно, иногда через посредников или под видом обмена марками, значками, игры в фантики. Все тихо, а порой конспиративно.

В случае непредвиденной ситуации доставался заготовленный бутафорский альбом, нашпигованный марками и фантиками, а "запрещенный" альбом исчезал в моем кожаном «дипломате» или в портфелях верных одноклассниц.

Однажды Витек предложил выйти на новый уровень, показав несколько новых коробок с мокасинами «Тимберлэнд», с десяток 501-х «Левайсов» и гору ношеных фирменных джинсов. Я решил так: испытывать судьбу не стоит. Хотя к тому времени уже понимал, что первоначальный капитал следует вкладывать во что-то более серьезное, нежели фотокарточки.

Между тем мы окончательно распоясались. Надвигалась угроза полного раскрытия. До Маргариты Николаевны, как до капитана Коррадо Катани из итальянского киносериала «Спрут», дошла информация о деталях циничной торговли в стенах вверенного ей учебного заведения. Надо отдать должное мудрости Маргариты Николаевны. Все было спланировано четко, сделано тихо и стратегически грамотно. «Без шума и пыли», как говорил известный киногерой. Во время одного из уроков литературы, который вела классная руководительница Любовь Николаевна, в кабинет вошли завуч и учитель физкультуры.


– Уважаемая Любовь Николаевна, с Вашего позволения двух учеников возьму с собой. Пару коробочек с книгами донести, – дежурно произнесла завуч Зинаида Игоревна, заходя в кабинет.

– Да, да, конечно, – охотно согласилась Любовь Николаевна. – Класс, встаньте пожалуйста.

Все поднялись.

– Вот, этих двоих, самых надежных и прилежных с вашего позволения я пожалуй заберу, – указав на нас с Витьком и наигранно улыбаясь проговорила завуч. Посмотрите какие орлы!

 Я сразу все понял.  На тот момент в голове уже созрел план разговора. Витек не догадывался, видимо, полагая, что нас вызвали тащить коробки, как самых сильных. Пока мы шли с завучем, учитель физкультуры зашел в класс и взял наши портфели. В кабинет директора он пришел чуть позже,с нашими вещами в руках.

Директор школы Маргарита Николаевна восседала за столом со строгим и уверенным  видом, словно коршун, готовящийся разорвать в клочья какого-нибудь мелкого грызуна. За спиной на стене портрет Владимира Ильича, слева в углу алый стяг школьного пионерского знамени. Ее массивная, как гнездо, прическа с начесом, строгий черный костюм с брошкой в виде розы, белоснежная рубашка с воротником-стойкой являлись элементами, подчеркивающими созданный образ железной леди. Чувствовалось, что за свою директорскую жизнь Маргарита Николаевна повидала толпы разнообразных обалдуев, и почти к каждому у не имелся свой ключик, своя метода, свой подход. Для каждого свой пронизывающий внешнюю оболочку луч, выявляющий внутренние червоточинки сканер, промывающий мозги пескоструй, охлаждающий ушат ледяной воды и иные нестандартные методические приемы выработанные за более чем двадцатилетний стаж работы в общеобразовательной школе.

– Садитесь.

– Тааак, Смирнов и Зубков. Пришли голубчики, – волнообразно, меняя интонацию произнесла Маргарита Николаевна.

– Два варианта, которые хотела бы предложить вам сразу. Итак!

Первый: сейчас вызываем милицию и извлекаем все содержимое портфелей в присутствии понятых. Все оформляем как положено.

Вариант второй: сейчас же вызываем с работы ваших родителей и затем уже милицию. Выбирайте какой из этих вариантов лучше вам подходит?

Мой и Витькин портфели находились в руках у учителя физкультуры, завуч меж тем, что-то записывала в какой-то журнал. Повисла пауза как будто кто-то на считанные секунды выключил незримый тумблер времени и погрузил нас в укромный ментальный вакуум.   

Тут странным образом в меня вселилась какая-то железобетонная уверенность. Точно внутренний голос внушающий веру в то, что ничего предосудительного ведь не сделано, школа не взорвана, увечий кем бы то ни было не получено. Да и в портфелях в тот момент запрещенные фотоальбомы отсутствовали. Деньги, вырученные от торговли сложены во внутренний карман, под подкладкой пиджака школьной формы. Мой фотоальбом на математике перекочевал в портфель одноклассницы Машеньки Юдиной, а Витек, в тот день, вообще позабыл свой альбом дома.

– Маргарита Николаевна-у меня есть еще третий вариант, который хотел вам предложить, – сказал я. – Можно я все расскажу, но только лично вам.  А сейчас мы сами откроем, портфели. Покажем что внутри.

– Хорошо, – согласилась Маргарита Николаева, – я предоставлю тебе последнее слово. Но только потом. Сейчас все выясним, а затем получишь возможность высказаться.

– Михаил Петрович, – поставьте пожалуйста оба портфеля ко мне на стол.

Ничего запрещенного в портфелях не оказалось. Однако нам с Витьком дали по листу бумаги для объяснения по существу вопроса. Я написал, что обязуюсь принимать участие во всех спортивных соревнованиях выступая за школу по лыжам, футболу, баскетболу и легкой атлетике. Обещал хорошо себя вести, на переменах не бегать, ровно завязывать пионерский галстук и так далее. В конце я добавил, что если и есть нарушения в поведении, то они произошли по расхлябанности, без всякого злого намерения и в них виноват только я и никто более.  Примерно тоже самое пообещал Витек, кроме последнего лирического отступления. О торговле, естественно, ни слова. Тогда нам повезло, что дело так и заглохло не выхода за пределы директорского кабинета. Однако, бизнес внутри школы пришлось завершить. Когда все вышли из кабинета Маргарита Николаевны по-классике жанра произнесла: «А тебя  Смирнов, я попрошу останься».

– Ну что, как все было на самом деле? Что будем делать?- начала Маргарита Николаевна.

Мне показалось, что правда и излишняя откровенность в тот момент были ей не сильно нужны. Вероятно она искала компромиссное решение. Я уловил нити этой психологической конструкции: за образом диктатора скрывался человек, готовый к переговорам и желающий спокойно уйти на пенсию. Маргарита Николаевна морально подготовилась услышать и самое главное поверить в правдоподобную легенду. Ей нужно было разрядить обстановку в школе, причем сделать это без применения "ядерного оружия" — то есть максимально деликатно.

 — Маргарита Николаевна,-начал я,- можно одно слово? Всё, что вам рассказывали про фото и игры — это только моя затея, какое-то затмение. Виктор Зубков тут вообще ни при чем,-сказал я чуть не плача.

Маргарита Николаевна посмотрела на меня с ожиданием, будто я должен был решить уравнение:

— Ну, и что дальше? Может, еще в наперстки в школе играть начнете, а потом стрелять?

— Я хочу предложить вариант, если можно,-собравшись духом выговорил я.

— Слушаю.

— Всё, что случилось — моя глупая ошибка и просчет. Обещаю, что больше никаких происшествий не будет. Через год я перейду в спортивную школу, а пока буду, как и раньше, защищать честь школы на всех соревнованиях.

Маргарита Николаевна поверх очков впилась в меня взглядом, в котором читалось немое одобрение: «Ну вот, видишь? Молодец, выкрутился. Продолжай дальше».

Повисла театральная пауза, после которой она наконец произнесла:

– Вот, это отличное цельное предложение! Вот это замечательно. Прямо-таки концессионное соглашение! Прогрессивный, так сказать, взгляд на проблематику. Кстати, отдельное тебе спасибо Артем за победу в районных соревнованиях по лыжам и на городском школьном первенстве по футболу, как капитану школьной команды. Наша школа оказалась лучшей в городе. Грамота, вот от РОНО, – она дотронулась до  лежащей на письменном столе грамоты и мягко произнесла: – Договорились!

В конце, уже строже, добавила.

– Только, пожалуйста, не подведи меня. «Второго шанса не будет»

Почему-то Маргарита Николаевна мне поверила. Почему? Трудно сказать. Возможно, опытный глаз педагога разглядел во мне тот самый внутренний стержень, который не дает человеку окончательно сбиться с пути. В её глазах я не был безнадежен. И я не подвел.

Однако торговлю в школе пришлось свернуть.

Я вышел из кабинета директора в полумрак узкого коридора. Мне померещилось что в кабинет совета дружины ломятся фашисты в черной униформе со свастиками на красных нарукавных повязках. С повязок на пол стекала кровь.

Мир вокруг словно ускорился, в мозгу произошло замыкание. Внезапно я стал невероятно быстрым и ловким. Разбежался и безбашенно проехался по зеленым пластиковым квадратам. Как шар в кегельбане сшиб с ног сразу троих. Солдатам впечатал локтями так что почувствовал как пробил головы. Фашистские мозги брызнули и запачкали школьную форму. Офицера я ударил ладонью в шею, а затем со всего маху впечатал в лоб невесть откуда взявшимся молотком с урока труда.

-Это тебе за деда,-сказал я обмякшему на полу офицеру.

 Подобрав автомат, валявшийся рядом с одним из убитых фашистов, и начал спускаться со второго этажа в школьный холл. Через двери в школу ломилась толпа со свастиками. Я нажал на курок, превращая коридор в кровавое месиво.

Лишь когда выскочил на крыльцо и вдохнул холодный воздух, пелена спала. Я наконец пришел в себя.

У калитки  возле ивы меня караулил Витек.

— Ну ты даешь, Сыроежкин! — выдал он фразой из «Приключений Электроника».

— Ты сегодня «железную леди» уделал, как Громыко в лучшие годы.

— Да брось ты, Витяс. Это она нас умыла, просто решила картинку не портить. Учиться надо у старого коммуниста как дела решать.

— Ну, все равно… спасибо, друг. Век не забуду!

— Ты сначала этот век проживи, — ответил я.

— Да куда мы денемся? — Витек подмигнул. — С нашими-то головами всегда что-нибудь придумаем. Такого замутим!

 Ночью мне приснился странный сон: Будто я сижу в какой-то комнате и играю в шахматы с Рональдом Рейганом. Отчетливо помню, как легко просчитывал комбинации, удерживая инициативу. Рейган то и дело уходил в себя, а совершая ход, неизменно улыбался.

— Вам мат, товарищ президент, — сказал я.

Он нахмурился:

— О, не называй меня так. Какой же я тебе товарищ?

— А как тогда?

— Зови меня просто: господин Рейган или господин президент. Значит, говоришь, мат?

— Взгляните сами, вариантов у вас нет.

Голос Горбачева разрезал тишину:

— Внимательно слежу за вашей партией, господа менеджеры. Предлагаю ничью. Паритет, консенсус, плюрализЬм... Взаимные уступки, свобода выбора, гласность.

Я вскрикнул и с грохотом захлопнул доску.

— Да как так?! Я думал, вы — настоящие президенты. Справедливые!

— Нет, сынок. Мы такие же менеджеры, как и ты. Разница лишь в том, что мы ставим подписи на бумажках, а ты нет. А перед всевидящим оком что я муравей, что ты — никакой разницы,-завершил мысль Рональд Рейган.

Кадры замедлились. В воздухе, словно в невесомости, зависли фигуры. Король, королева, пешки — они посыпались на паркет, глухо ударяясь о дерево и разлетаясь по углам комнаты.




                «ЛОМО»

В начале учебного 1989-90 учебного года школу посетили представители завода ЛОМО. Полное название звучит так: Трижды ордена Ленина Ленинградское оптико-механическое объединение имени В. И. Ленина.

 В ту пору подросткам, разрешили подрабатывать определенное количество часов. Так сказать, получить возможность войти в курс рабочих специальностей до прохождения учебно-производственной практики. Приходили из других предприятий. В частности: из «ЛМЗ», заводов «Арсенал» и им. Климова

По какому принципу выстраивались юридические тонкости взаимоотношений между работодателем и работником-подростком, точно вспомнить уже не смогу. Кажется что-то вроде трудового договора подписывали. Рабочий день неполный. Оплата – в зависимости от количества произведенной продукции, два раза в месяц. Лично меня это вполне устраивало.

«Больше сделал – больше получил», – рассуждал я. Витек высказал солидарность и поддержал инициативу. За нами потянулись другие воодушевленные одноклассники.

 Для работы на «ЛОМО» набралась группа из восьми человек. Желание заработать двигало нами, и не было в этом пошлого меркантилизма; скорее нами двигал спортивный интерес, желание заработать честные деньги. Многим хотелось помочь родителям, отдать все заработанное или купить что-нибудь. Времена начинались голодные. Магазины тогда уже начали пустеть, случались перебои с продуктами. Порой пропадал даже хлеб, потом, правда, все появлялось, затем снова исчезало, словно бы какие-то фокусники ставили продуктовые эксперименты. Почти всегда я испытывал чувство голода.

Мы обирались после школы. Ехали в метро до Выборгской. Затем, как будто  держась за одну веревочку, разговаривая, шли по длинному подземному переходу под железнодорожными рельсами финляндской железной дороги. Затем, выныривали из подземки на Чугунную улицу. По Чугунной топали до старинных краснокирпичных корпусов завода ЛОМО.

После работы хотелось немного подышать, прогуляться пешком до метро Лесная. Старинные цеха «ЛОМО», построенные из красного кирпича, погружали на страницы книг классиков, повествующих о первых предприятиях Выборгской и Петроградской сторон. Перед глазами возникали дымящие заводы Лесснера, Эриксона, Нобеля, Холидея, схожие по архитектуре, построенные примерно в одно время с «ЛОМО» и тоже, как правило, из красного кирпича. Позже эти здания станут памятниками регионального значения, молчаливыми свидетелями производственного бума начала ХХ века.

Начальник цеха Евгений Иванович встретил нас как родных.
 
Показал рабочие места, рассказал о предприятии. Провел душевную беседу.

Приближались суровые времена. Ветер перемен плавно дул в сторону уничтожения ленинградских заводов. Поэтому на «ЛОМО» активно внедряли выпуск новых товаров по так называемой, конверсии, в соответствии с прорывными планами интенсификации-90 и иными сомнительными перестроечными веяниями.

Уже тогда слышались лозунги о том, что заводы из Ленинграда нужно выносить за пределы города. Уже шли разговоры о создании промышленной зоны на Парнасе. Под видом борьбы с экологией слышались призывы разрушить все предприятия в центре города.

Но «ЛОМО» держалось на плаву. Как и прежде выпускались уникальные оптические приборы, фотоаппараты. Впрочем, были также и попытки найти возможности выпуска быстро оборачиваемой продукции бытового назначения. Производили на заводе такую забавную штуку, как оптоволоконный светильник. Детище ЛОМО и конверсии. Точное название: светильник-ночник оптоволоконный декоративный ЛОМО 23 СВ1.

На общем собрании главный инженер сообщил о том, что светильник непременно будет хорошо продаваться, и что в планах делать еще какие-то бытовые приборы и сувениры, вплоть до утюгов. По Ленинградскому радио началась реклама оптоволоконных светильников, по телевизору тоже. Про натяжные потолки тогда еще не знали. И про то, что волоконные нити будут использовать для создания эффекта звездного неба и не только...

Когда знакомство состоялось, Евгений Иванович рассадил нашу группу по местам. Затем, совместно с главным инженером, стал вводить в курс рабочих процессов.

 В наши обязанности входило склеивание коробок для разнообразных фотопленок, бобинных кассет и оптических приборов, чередуя с работой по комплектованию светильников.

Примерно так: первую неделю склеиваем одни коробки, на следующей неделе другие, третья неделя комплектуем светильники. Как я понимаю, задачи менялись так, чтобы мы не перегорели от монотонной и однообразной работы.

Оплата труда в зависимости от количества сделанного – раз в две недели.

 И вот тут, понеслась телега под откос: кто кого пересидит, кто больше «напашет». Началась классическая гонка за цифрами, ведь все прекрасно понимали: больше сделал — больше получил.


И как же тут без ухищрений, да еще и с нашим авантюрно-аферистическим мышлением!

Сдавали работу по очереди Евгению Ивановичу. Он пересчитывал и записывал в свой журнал. Затем готовую продукцию складывал в большую коробку и возвращался за свой письменный стол.

— Смотрите, он пересчитывает детали и записывает количество в журнал, — шептал Пашка. — А потом складывает готовое в коробку. Можно легко вытащить то, что он уже посчитал, и подкинуть к своим. Никто и не заметит.

— А что, давайте попробуем, вдруг проскочит? — поддержали мы с Витькой.

— А если заметит? — засомневался Юрка Анисимов.

– Разок попробуем, приплюсуем, а там поглядим, – закончил дискуссию Витек.

Стали брать из коробки с готовыми изделиями и добавлять к своим. Показатели стремительно поползли в гору. Но вот незадача: взбунтовалась моя совесть. На третий раз я сказал:

– Все, я больше мухлевать не буду. Все, что приплюсовал, верну.

Однако подельники меня безмолвно поддержали.

И мы просто стали работать быстрее. Уставали больше, но зарабатывали столько же.

Евгений Иванович, пересчитывая коробки, говорил: «Как же вы так быстро умудряетесь все делать! Шило что ли у вас в заднице? Склад уже почти завален. Нужно искать для вас новую работенку».

Мой недельный график выглядел так: по понедельникам, средам и пятницам после школы – тренировка; по вторникам, четвергам и субботам после школы – работа. По воскресеньям – только тренировка.

Бизнес по продаже фото шел вне стен школы в соответствии с достигнутыми с Маргаритой Николаевной договоренностями. Витек свободное время проводил на толкучке в Девяткино, на пятаке возле Гостиного двора или у гостиницы «Ленинград».

Работа на «ЛОМО» по субботам начиналась в 8:30, заканчивалась в 13:30. В субботу больше обычного хотелось спать. Работа спорилась не всегда. Дело шло медленнее, как-то более заторможенно, нежели обычно. Приходилось долго втягиваться в рабочий ритм.

В цеху царила духота, чувствовался запах металлической стружки. Над верстаками висел мутноватый пыльный шлейф. Я обратил внимание, что и Евгений Иванович по субботам пребывает в состоянии сонной апатии. На лице его отражалось глубокое утомление, мешки под глазами, одутловатость. Обмякшее тело расплывалось на стуле, как желе. Казалось, если закроет глаза-заснет. Жалко было наблюдать за тяжким утренним состоянием начальника цеха.

Однако около половины десятого Евгений Иванович удалялся с одним из рабочих за ширмой своего импровизированного кабинетика. Минут через двадцать оба выходили из-за ширмы веселые и одухотворенные, готовые приступить к новым трудовым свершениям.

Чуть позже я уловил, что это своеобразный моцион применения допинга: то ли клея "БФ", то ли остатков спирта. Дальше работа шла по накатанным рельсам до очередного приема стимулятора. Я заметил-бодрое состояние начальника цеха передается и нам. Почему то становилось гораздо легче, хотя мы ничего запрещенного не принимали. А может, дело было в том, что время близилось к завершению рабочего дня? Вот и открывалось второе дыхание.

Потом мы узнали, что Евгений Иванович – токарь, виртуоз высочайшего разряда. Он вытачивал сложнейшие детали в тех случаях, когда никому из рабочих это не удавалось. Детали уникальной сложности мог сделать только Евгений Иванович.

– Иваныч, только ты можешь, покажи класс! – слышались возгласы рабочих.

В конце февраля я принес Маргарите Николаевне записку следующего содержания:

Директору Средней общеобразовательной школы
Спиридоновой М.Н.
От директора ДЮСШ по гребле «Спартак»
Андреевой Л.Я.

              Многоуважаемая Маргарита Николаевна!

В связи с проведением учебно-тренировочного сбора сборной команды Ленинграда в г. Бендеры (Молдавская ССР), а также подготовкой к весенним соревнованиям в г. Тирасполь (Молдавская ССР) в период с 18.03 по 25.04.1990 г.

Вызывается учащийся 8-А класса школы № 888 Смирнов А.

Прошу Вас оказать содействие.

С  уважением,
Директор ДЮСШ по гребле «Спартак»
Андреева Л.Я.

Я был приглашен в кабинет к Маргарите Николаевне.

– Ну что ж, успехов. Раз сборная города, то разрешение даю, – сказала Маргарита Николаевна. – Это правда, что в конце сбора соревнования Всесоюзные?

– Да, правда. К соревнованиям еще подготовиться нужно, – отвечал я.

– В таком случае аттестуем тебя по итогам трех четвертей. Оценки у тебя ровные, двоек не имеется. Вернешься к концу четвертой четверти – будет видно. Экзамены сдашь.

– Только, пожалуйста, принеси мне грамоту, если хорошо выступишь.

– Обещаю, – сказал я. (Грамоту за первое место, как и обещал я потом привез)

– Вот еще что хотела спросить: а цель в спорте у тебя есть?

– Мечта есть. Хочу победить на чемпионате СССР, а потом на чемпионате мира.


                Мечта

Мои мечты о спортивных достижениях затмили любой интерес к всевозможным авантюрным операциям, желанию обогатиться за счет реализации дефицитных товаров. Всецело меня поглотил спорт с его мотивирующими целями и задачами.

Кто мог тогда знать, что это увлечение уведет от всего того, чем будет насыщаться с каждым днем наш микрорайон? Два последних года обучения в общеобразовательной школе, с конца зимы, то есть с конца третьей четверти и почти до конца учебного года, я уезжал на сборы. Когда приезжал, то учебный год сразу заканчивался, и я снова уезжал. С Витей виделся все реже и реже. В городе бывал не часто.

На накопленные в копилках деньги я приобрел то, о чем не хотел просить родителей. В спортивном магазине «Спартак» на проспекте Науки за шестьдесят рублей купил велосипед «Кама», там же приобрел новые лыжи и ботинки «Фишер». У Мики Смолянского, приятеля с улицы Байкова, прикупил оригинальные пластинки Стинга, Пола Маккартни, а также несколько блоков новых аудиокассет ТДК. На Свердловской набережной в универмаге «Юбилей» вместе с мамой мы выбрали магнитофон «Весна-212 С4» и проигрыватель «Радиотехника»; мама добавила. С Витькиного домашнего склада по себестоимости взял несколько пар джинсов. Купил фирменный рюкзак. Маме — духи «Клима». Бабушке — новый кошелек. Потратил, конечно, не все, что-то в копилке даже еще осталось.

В конце учебного года (90/91) я принял окончательное решение перейти в спортивный интернат. Бизнес мой заглох, работать на «ЛОМО» и даже подрабатывать уже не получалось. Тренироваться стали по две тренировки в день. Впереди проглядывалась спортивная жизнь. Через полтора года мне присвоили звание мастера спорта.

Между тем в жизни друга-компаньона Витьки Зубкова тоже произошли некоторые изменения.
 Ирина, сестра Вити, познакомилась с неким Андреем Ивановым. Андрей и Ирина стали встречаться. Затем Ирина переехала к Андрею в новую квартиру на набережную реки Смоленки.

Внешне Андрей Иванов всегда производил благопристойное впечатление, выделялся из общей массы бывших учеников нашей школы. Смешались в нем черты притягательного аристократизма и опасного авантюризма. Умение правильно и красиво излагать мысли, французский шарфик, аккуратность в одежде создавали образ интеллигентного вида делового человека. По возрасту — примерно лет двадцати пяти от роду. Родители Андрея принадлежали к числу каких-то непростых торговых работников. В околошкольных кругах Андрей слыл мажористым дельцом с обширными торговыми связями. «Блатной. Очень непростой», — говорили про Андрея. Разъезжал на собственном автомобиле, новеньком ВАЗ 2106, посещал театры, ходил в рестораны. Зимой носил длинный финский пуховик или импортную дубленку, летом — голубоватого цвета замшевую куртку, фирменную обувь. Когда-то Андрей тоже некоторое время учился в нашей школе, затем закончил институт советской торговли на ул. Карбышева. Родители Андрея подарили ему трехкомнатную квартиру в новом доме набережной Смоленки, а сами проживали на Кировском, 25/5 (Каменноостровском). Короче говоря, Андрей имел беспрепятственный доступ к благам комфортного обихода, вплоть до автомобилей и мебели, а также импортным: видеомагнитофонам, джинсам, виниловым пластинкам и любой другой мелочёвке.

В сбыте дефицита начал помогать Витек, у которого с Андреем выстроились почти родственные отношения. Иногда, если был свободен, я тоже помогал Витьке. Немного забегу вперед: в 1996 Андрей уедет в Швецию, с Витькиной сестрой Ириной они расстанутся. Позднее Андрей случайно всплывет, фигурируя в весьма сомнительных финансовых операциях с векселями одного питерского банка — то будут годы моей оперской работы. Но это произойдет значительно позже.

Витек заканчивал 9-10 классы в гуманитарном классе нашей общеобразовательной школы. Школьную форму он уже не носил — это было за подло.

Коммунизм мы тогда уже не строили, повисли в опасном безвременьи кооперативно-перестроечного мышления с ударением, как всегда, на букву «Ы».

Витек появлялся в школе нечасто, каждый раз смущая учителей: вечно загорелый, накачанный, майке Stray Cats под пиджаком, в мокасинах «тимберленд» на босу ногу. Во всем нарочито подчеркивал свою исключительность. Вел себя достаточно заносчиво. Стал носить прическу а-ля Мартин Гор из «Депеш Мод». Я, кстати, стал улавливать его феноменальное внешнее сходство с лидером английской группы. Раньше как-то не замечал.

В промежутке между сборами, по старой памяти, захотелось заглянуть в гости к Витьке. Такое бывает, долго отсутствуешь и  вдруг возникает ностальгическое желание пройтись по старым адресам, позвонить кому-нибудь из одноклассников, посидеть на скамейке возле школы.

Дома Витьки не оказалось, дверь открыла сестра. Легкий полупрозрачный халатик обтягивал ее фигуристое тело. Такая, знаете ли, чуть более спортивная Шерон Стоун. Прозрачный халат позволял рассмотреть кружевное белье. Как мне показалось, она не сильно пыталась скрыть свои прелести, словно бы испытывая меня на прочность.

– Заходи, заходи. Как же я рада тебя видеть! Витька нет, где-то, наверно, шустрит на районе, а я к родителям заехала. Ты не поверишь, совершенно случайно меня застал. Проходи на кухню, дома никого, чаю попьем.

Она поставила чайник, нарезала бутерброды, поставила на стол печенье. Затем закурила длинную сигарету, села за стол напротив меня, приоткрытого окна.

– Может, ты голодный? А то давай приготовлю что-нибудь.

– Спасибо, я из дома. Есть не хочу, а от чая не откажусь, – сказал я.

– Как дела? Надолго приехал?

– Как обычно, на пару дней. Завтра обратно, решил вот заглянуть. Хотел брата твоего повидать. Как у Витька?

– А я думала, меня хотел повидать, – загадочно, улыбнувшись, произнесла Ирина.

– Ладно, пойдем, покажу, – сказала она, жестом показывая в сторону Витькиной комнаты.

Мы вошли. Как обычно, на стене висел постер с «Депеш Мод». На столе стоял знакомый музыкальный центр «Салора»: проигрыватель, радио и магнитофон в одном флаконе. На столе лежала куча кассет, книга «Мастер и Маргарита». В классическом кресле разлегся черный кот с желтыми глазами. Почти половина комнаты напоминала склад серьезного магазина типа «Березка» или «Альбатрос». Стояли коробки с обувью и какой-то техникой, аккуратно были уложены кожаные куртки,на хромированной вешалке висели мужские пиджаки в целлофановой пленке, на отдельной полке лежали ремни, коробки с парфюмом и много всякой мелочевки.

– Есть разное дефицитное белье, рубашки, джинсы, даже несколько итальянских шуб, – сказала Ирина. Ну ладно, пойдем чай пить.

– Пропадет без тебя Витька. Закроют его… – вдруг грустно произнесла Ирина.

– Это чего ж? – спросил я.

– Да потому что никого он не слушает. Тебя раньше хоть слушал. Ты спортом его заниматься с собой брал, голову вправлял, он тянулся. Сильным хотел быть. А сейчас такие с ним рядом, ни одного приличного человека. С такими один путь в тюрягу. Свобода эта до добра нас не доведет. Не готовы мы пока к свободе.

— Так он же вроде с Андреем? — переспросил я.

Ирина усмехнулась:

— Андрей? У него совсем другой полет. Сегодня он с тобой, а завтра сделает вид, что впервые Витьку видит. У нас с ним всё давно не так, как раньше. Слышал, наверное? Тут неподалеку один тип притон организовал, малолеток заманивал, совращал. Так вот, Витька со своей бандой его куда-то вывезли. И всё — исчез «хмырь». А квартирой той потом юристы занялись, по Витькиной наводке.

— А с хмырем что в итоге? — уточнил я.

— Больше его никто не видел. А Витька молчит.


Мы немного посидели молча каждый в своих мыслях.

— Всё вспоминаю, как в шестом классе мы собрались на Витькин день рождения, а потом тайком курили с тобой на кухне. Ты тогда еще приврал, что куришь по пачке в день. Выкурил две «Шипки» — дурачок, голова закружилась, чуть из окна не выпал. Помнишь?

— Помню... А ты тогда «Стюардессу» курила.

— Да. Витька, кстати, тебя от окна оттащил, а то бы точно вывалился.

— Было дело, Ирка. А еще помню, как мы «Менеджер» продавали, как кроссы по Муринскому ручью бегали и мечтали, что когда-нибудь там парк будет. Помню, как матушка ваша меня отчитала за то, что забыл Витьку навестить, когда у него уши болели. И змею вашу помню, и как Витька её с третьего этажа в подвал уронил. И черепаху, и вялого кролика, и вашего пса Грэя, которого трактор «Кировец» на Северном проспекте переехал... Всё помню.

Потом я ушел.

Спортивный интернат я закончил в 92-м, Витька в том же году закончил школу. Возвращался в Питер совсем на короткое время, в перерывах между соревнованиями и сборами. Иногда возле метро случайно встречал бывших одноклассников из старой школы, потом опять надолго уезжал. Году так в 94-м шел со спортивной сумкой в сторону метро. Возле ларьков Встретил Костика Веселова из параллельного класса. После того, как он вернулся с войны в Осетии, беспробудно пил, руки дрожали, а вид был словно побывал он в каком-то особом аду. Хотя и вернулся, конечно, тоже не в рай. Разговор зашел про Витька.

– Витька скоро посадят, зуб даю, – сказал Костя. Денег до дури, пьянки, девки. Недавно какого-то торговца должника отметелил до полусмерти. Он теперь с бандой, там у них и торговля, и всякие другие дела. Воротила среднего звена тут на районе. Короче, то от триппера лечится, то бьет кого-нибудь.

– Ладно, увидишь, передавай привет. Приеду теперь не скоро, – сказал я, попрощался с Костей и побрел с сумкой в сторону метро.

Когда я вернулся, Витек уже сидел. То ли за превышение необходимой самообороны, то ли за хранение оружия. Довольно быстро вышел, тогда вообще все можно было решить за деньги, а уголовно-правовая система просто не обладала еще определенными статьями для наказания новых видов преступлений. В 97-м пару недель тренировались в Питере, между соревнованиями.
 
Раздался звонок.

– Здорово. Ай да во двор, бери мяч, чемпион, – как в детстве, начал Витек.

– Ты где, откуда звонишь? – поинтересовался я.

– С трубы звоню. Сижу в «Гигант холле» на площади Калинина. Давай завтра в три часа в парикмахерской на Науки, 10.

Связь пропала.

 На следующий день в три часа я оказался в знакомой с детства парикмахерской. Всё как раньше: стрижка "под канадку", очередь, треск звонка и лампочка вызова, загорающаяся над дверью.

 Заглянул в зал. Картина маслом! В кресле сидит Витька, подстригает его какая-то сексапильная дама в облегающим пышные формы халатике. При этом Витек умудряется разговаривать по здоровенной трубе. Нога на ноге. Увидел меня, машет рукой.

– Ну здорово, давай поболтаем, пока Ленка меня стрижет.

– Здорово. Как-то неловко от работы человека отвлекать. Труд обесценивается. Выходи на улицу, там поболтаем.

Я дождался его на улице.

— Твой «глазастик» у продуктового стоит? — спросил я, когда Витька подошел ближе.

— Мой, чей же еще! Такого аппарата в городе больше ни у кого нет.

-Слушай, а чего она в халатике...Стригла бы голой.

-Ладно, не завидуй, ухмыльнулся Витек.— Слышал, ты чемпионом России стал. Силы-то еще остались?

— Есть немного, — ответил я.

— Мы тут недавно сеть магазинов отжали... Помнишь те булочные, с серпом и молотом на дверях? Короче, если надумаешь со спортом завязывать — милости просим, сразу в дело войдешь.

— Спасибо, Витька. Я еще подергаюсь, а там видно будет.

Витька помолчал, глядя куда-то вдаль, и вдруг произнес:

— Знаешь, что-то на ностальгию пробило. Вспомнилось, как мы на «ЛОМО» вкалывали. Помнишь, как тебя совесть заела, когда приписки начались?

— С чего это тебя на воспоминания потянуло? — удивился я.

— Да так... Просто вспомнилось. Доброе было время. Хоть и «совдепия», а все же хорошая, душевная.

— Все помню, конечно, — улыбнулся я. — Как пошли на греблю, а тренер дал тебе задание в бассейне и ушел — забыл про тебя. Ты два часа упорно греб, пока не опомнились. Неделю потом мышцы болели. Это забыл? А как по две копейки у прохожих стреляли, чтобы в «Бублике» купить хрустящую городскую булку и лимонад?

— Да, это, похоже, самые лучшие годы были.

— А детские утренники в «Современнике»? А спортивный лагерь в Карелии? — подхватил Витек. — Мои десять молочных коктейлей по десять копеек? Игровые автоматы в Трилистнике на Гражданском? Наша первая вылазка к гостинице «Ленинград» и тот англичанин возле домика Петра, у которого мы на матрешки плеер выменяли? Хорошее у нас было детство! А помнишь как мы джинсы в тазу варили?

— Конечно, помню. И джинсы, и иностранца с плеером.

— Ах, как бы я хотел увидеть всех наших девчонок... Не обабившихся, а свеженьких, в школьной форме, в белоснежных передничках. Маринку, Надюху твою, Иванову...

— Кстати, а как Иванова? — поинтересовался я.

Витек помрачнел:

— Да как... Когда я освободился, пришел к ней. А она мне: «Витенька, любовь —  не главное, это мол я поняла. Уезжаю в Голландию с приличным человеком». Сама рыдает как коза.

— И что ты?

— А она продолжает: «С тобой, Витенька, у нас все равно ничего не выйдет. Либо тебя убьют, либо меня. А я детишек хочу». Ну, я погоревал, да и отпустил её из головы. Знаешь, чего бы я хотел сейчас? Выпить стакан газировки с сиропом, как в детстве, сесть с тобой в 93-й автобус на кольце и доехать до конечной у ЦПКиО. И ни о чем не думать. Потом тем же маршрутом вернуться обратно...

— Ты серьезно?

— Вполне.

— Ты как себя чувствуешь?

Витек криво усмехнулся:

— Как в том анекдоте про Винни-Пуха. Помнишь? «Винни, тебе плохо? — Нет, мне ****ец».
-Старина, срочно бери себя в руки, сказал я и молча притянул его к себе. Витек прильнул к моей груди, как ребенок, ищущий защиты у отца. Его глаза намокли, казалось, он вот-вот разрыдается.

Отдышавшись, он тихо сказал:

— Не пропадай.

Он замолчал на секунду, а потом добавил уже другим, жестким тоном:

— Со спортом закончишь — сразу ко мне. У нас дела идут, юристы работают... а правильные люди всегда нужны.


На следующий день я собрал сумку, и уехал со странным чувством душевной хандры.

Простое решение. Если хочешь уйти от действительности, собери сумку и уедь. Главное, чтобы было куда и чтобы потом продавался билет в обратную сторону.

Больше с Виктором Зубковым мы никогда не виделись.

В день моего отъезда я замедлил шаг у входа в метро. Вдохнул полной грудью влажный морской воздух. Зашел в телефонную кабинку и набрал номер, который когда-то дала мне сестра Витьки.

— Надя, — сказал я, — всё, что я тебе говорил — правда. Прости меня.

Потом повесил трубку. Меня охватил поток воздуха из метро. Я толкнул вперед стеклянную дверь и вошел в вестибюль.
                ***
Уже значительно позже я сопоставил всю хронологию событий с Виткой.
 По началу все у него шло гладко. Вернее сказать,сопутствовало везение, и многое сходило с рук. Сыпался какой-то шальной фарт. А возможно, виной сомнительных успехов являлось безвременье и всеобщая финансовая безграмотность, чем умело пользовался Витек.

Андрей Иванов подкидывал дефицит. Витек легко находил покупателей. Клиентская сеть расширялась.

Когда школа закончилась, сначала от рака умерла мать – медицинский работник. Отец ушел в запой. Из органов его вскоре уволили. Он продал машину. Говорили, протоптал тропинку от подъезда до ближайшего магазина. Частенько, шатаясь бродил по микрорайону, как брошенный пес.

После расставания с Андреем у сестры на фоне депрессии произошел психологический слом. Она попыталась перерезать себе вены. Витек каким-то чудом успел ее откачать.

Через некоторое время умер отец. Трешку Витек с Иркой разменяли. Благо, Витек к тому моменту был в определенном авторитете. С деньгами проблем  уже не испытывал. Переехал в сталинку на проспекте Энгельса возле Удельного парка, Ирина, кажется, на проспект Художников.

Сестре помогал. Вроде потом она вышла замуж, родила дочку.

В 95-м Витька сел и почти сразу же освободился. Когда мы с ним виделись последний раз, начался его еще более резкий финансовый взлет. Появилась гостиница и целая сетью подконтрольных предпринимателей. В конце 1998 года моего одноклассника и первого компаньона застрелили в подъезде дома на Северном проспекте. Убийство носило заказной характер.

Убийцы и заказчики, конечно же, найдены не были.

Так сказать, найти их не представилось возможным по объективным, наверно, причинам.

Р.S.

У меня все шло без изменений: сборы, соревнования, поездки в разные города, иногда страны. Часть накоплений из прошлого сгорели на сберегательной книжке в 1991-м. Вторая часть сбережений почти исчезла в кризис 1998 года. Служба в армии, покупка первой машины в 1996-м, знакомства с разными людьми, получение диплома о высшем образовании, а в 1998-м удостоверение мастера спорта международного класса. Медленно и тяжело я шел к своим целям в спорте. Стал все чаще чувствовать что выжат как лимон, задумался о том, что делать дальше и как успеть за стремительно ускользающем временем. Сейчас понимаю, что остался жив во многом благодаря спорту.

Изредка проезжая мимо нашего старого дома, панельной девятиэтажки 504-й серии, где в одном из подъездов жил Витек, вдруг охватывает чувство непередаваемой щемящей тоски. Перед глазами пролетают эпизоды нашей жизни за двадцать лет. Затем все стирается.





А. Смирнов
kbstech.ru