АЛА И СОНА

    Лето прекрасное, тёплое, чистое, комаров нет. А среди людей всего-всякого много. Откуда что берётся? Без многого можно обойтись, но не обходится. Чем больше живёшь, тем яснее понимаешь, что жизнь, мир, в котором мы живём, с его мелкими и крупными глупостями, ссорами, недомыслием меняется мало и медленно. В нём много заблуждений.
Вот я прожил 84 года. Надо ли этому радоваться? Много это или мало? По меркам человеческим скорее много. Но с болезнями приходят страдания. Чему же радоваться? Возраст с большими цифрами – не медаль за героизм. Это расплата за прожитую жизнь. Бесплатно ничто не даётся на земле. За всё надо платить. Цена зависит от того, сколько и на что ты потратил золото молодости. И долгожительство - это не подвиг и не заслуга, тем более, не радость. Это наказание за нарушение отпущенного срока жизни.
Иногда приходит мысль, как страшно жить на этом свете. Но, может быть, на том ещё страшней. Надо ли жить вообще? Счастье или зло жизнь по природе своей? Надо ли принимать билет на жизнь, говоря словами Ивана Карамазова, или отказаться от него, не вступая за порог Божественной комедии? Если она  неразлучна с печалью, лучше не делать первого шага, чтобы не оказаться  обманутым в конце. Однако если бы жизнь была полна радости, добра и света, жить можно было бы бесконечно. Если бы слёзы  и плач сменялись тенью или тихим светом, что было бы лучще?
Я прочитал эти строчки, наспех написанные на клочке бумажки двум почти невинным существам в полутёмном коридоре больницы. Это были молодые врачи, проходящие практику в России. У юноши была чуть смуглая кожа, выпуклые карие добрые глаза, с доверием глядевшие на мир. Он улыбнулся и нерешительно протянул мне руку. Это был первый слушатель только что родившегося экспромта.
Я спросил, откуда они родом. Ответ прозвучал невнятно. На моё недоумение смуглый человек взял ручку и написал на развёрнутой ладони: «Ймен».
- О, Аравия… Аравийский полуостров, царица Савская - сказал я, не вполне уверенный, что не ошибся в истории и географии. Больше я ничего не знал об этой стране. 
Он не стал спорить,  да, Аравия, царица Савская.
- А можно узнать, как вас как зовут? - спросил я.
- Ала.
Ответ меня удивил. Женское имя.
Он снова взял ручку и вывел на ладони Ала. С одним л.
- Почти Аллах, -  сказал я, не уверенный, что не нарушаю какого-нибудь запрета на произнесение священного имени, да простит меня Бог.
Он кивнул всё с той же приветливой улыбкой.
Девушку звали Сона. Она была не красавица из «Сказок «Тысячи и одной ночи» но в каждой её черте, в звуках голоса, дышала и теплилась  детская простота той женщины, Они слушали и слышали меня, а не шум суеты вокруг.  Вот такой была подруга Адама, мягкая, добрая, настоящая Ева.
В голосе, выражении лица у обоих ни намека на раздражение, ни тени омрачённости. Они слушали и слышали меня, а не шум суеты вокруг. Так это было непривычно  среди окружавших меня людей из медперсонала, всегда взвинченных, с выставленными колючками. Они не умеют говорить иначе с пациентами. Им некогда.
  Диалога нет. Они в нём не нуждаются. Кто сказал, что человечество нуждается в разуме? Оно нуждается в оправдании своих заблуждений. Особенно новое поколение, медлительное в мыслях, гиперактивное в речи, скоропалительное в суждениях.
Жизнь идёт, проходит,  как вода в реке. И я не вечный. Я только включён в жизнь на время. Стоит выдернуть шнур из сети – и меня нет.
Посланцы далёкого Йемена были так естественны, сердечны, как ещё не вкусившие зла первые люди Эдема. Я чувствовал себя, словно путешественник, вступивший на землю  рая. А ведь там, в Йемене, как я узнал позднее, идёт война.
- Как по-арабски «здравствуйте»? - спросил я.
     - Мархаба, - сказал Ала всё с той же кроткой улыбкой.
На следующее утро, встретив моих новых знакомых возле ординаторской, я поздоровался. Их лица озарились улыбками при звуках родной речи. Не так уж далеки друг от друга все люди на свете. Не так уж далеки, но так ограждены перегородками гордыни, недалёкости,  недоверия.
Все люди делятся на закрытые и полузакрытые миры политиков,   воинов, дельцов, технарей,  педагогов-наставников, мэтров науки,  искусства,  медицинского и прочих цехов и корпораций. Наиболее открытые среди них люди природы, духовных практик, наименее: технари и медики, возносящиеся над простыми смертными, не умудрёнными знанием тайн здоровья и хвори. Между последними и людьми других профессий – пропасть трудно преодолимая. Эскулапы посвящены в методики установления диагнозов и рецептуры лекарств, но главной тайны жизни не знают. А она состоит в сохранении теплоты душевной.  Именно это и есть та сила, которая поддерживает энергию жизни.
    Жизнь идёт, проходит,  как вода в реке. И я не вечный. Я только включён в жизнь на время. Стоит выдернуть шнур из сети – и меня нет.
   
За девять дней, проведённых мной в больнице, я привык к   лечебному режиму, И, когда в субботу, чувствуя себя наполовину живым, вышел из дому на  городскую ярмарку, кое-чему мне прищлось удивиться. Цены за эти несколько дней подскочилили «в разы», как один из наших  руководителей. По привычке перекинуться с продавщицами парой шутливых слов я спросил в мясном ряду у молодайки, одетой в футболку с надписью крупными буквами Espana

; Hablais es espano? - спросил я.

Она взглянула с недоуменной улыбкой, и я пояснил:
; Но вы же из Испании.
; Нет, что вы, ; простодушно отвечала она. ; Это надпись такая.
; Шучу, ; сказал я.
А, услышав цену товара, и сам потерял охоту  балагурить.
 Где-то в центре столицы (да и то не для всех) над этим можно смеяться, но за чертой МКАД становится страшновато. Можно посмеяться только над собой, над тем, например, что мои дела пойдут на поправку. Две недели назад мне было нехорошо, но, как оказалось, всё же лучше, чем сейчас. Время для меня уже идёт вспять.
  Нельзя быть таким наивным под этим небом. Живые не церемонятся. Ты не центр вселенной. Прошёл – и уступи место другому. Он вот тут, рядом: копошащийся, как муравей, малыш, празднующая весну своей жизни молодая плоть, или давящая гладь жизненных вод грузная ладья среднего возраста.  И никто тебе ничем не обязан. Жизнь идёт, проходит,  как вода в реке. И я не вечный. Я только включён в жизнь на время. Стоит выдернуть шнур из сети – и меня нет. Жизнь от этого не остановится. Она становится для меня похожей на киноленту. Можно пустить, а можно остановить.
 Вот идёт коротконогий, молодой, но уже брюхатый человек, весело помахивая пухлыми ручонками. Он не стесняется, вероятно, даже не догадывается, что далёк  от классического канона красоты.


    Конечно, это не всё, что мог бы сказать долгожитель. Но и то, о чём умолчал, неутешительно мало в сравнении с тем, что не выразишь никакими словами. Телега жизни проскрипела плохо смазанным колесом. Так и хочется  закончить словами Владимира Маяковского:

                Вот и жизнь прошла,
                Как прошли Азорские острова.

    Одна из лучших строк на его стихотворной лестнице. Или спелый плод из Эдема.