В. Жуковский. Жизнь и любовь

- 1-  Вступление.

Сейчас модно писать о любви. Выходят в издательствах книжные серии: "Любовные драмы", "Великие истории любви", "Лучшие истории о любви" и т.д. Тут и Джон Леннон с Йоко, И Маяковский с Лилей Брик, и Наполеон с Жозефиной, и Клеопатра с Антонием.. Читаешь, вникаешь и честно говоря как-то они все не впечатляют. Хочется о них сказать словами песни: "Люди встречаются, люди влюбляются, женятся.." Я бы их назвала просто любовными приключениями. Тут есть и увлечение, и страсть, и сладкие письма, и сюсюканья. Или же ссоры, скандалы, разводы.. А то и притворство, голый расчет и предательство.

Вдумаешься и видишь, что любовь не рождается на пустом месте. Каков человек, такова и его любовь! У человека приземленного любовь чаще всего ограничивается интрижкой. А у возвышенного может стать историей длиною в жизнь, огромным счастьем или же трагедией. Чаще всего второе.

Меня поразила история любви великого русского поэта Василия Жуковского и Маши Протасовой. Здесь переплелись нежность, душевная близость и взаимопроникновение до такой степени, что ни он, ни она не мыслили жизни друг без друга. И уже не имело значение находились они рядом друг с другом или же на расстоянии, но мыслями и чувствами оказались крепко слиты. И другой любви не могло существовать ни для него, ни для нее. Это было невозможно, ни для кого другого места в душе не оставалось.

История эта началась еще в юности наших героев. Но это был не порыв, не юношеская импульсивность, с последующим отчаянием и суицидом, как, по-видимому, у Ромео и Джульетты. И не платоническая идеальная любовь монаха Петрарки к замужней Лауре, которая по-видимому и не подозревала о его чувствах. Нет, здесь была вполне земная любовь, но вошедшая так глубоко в души героев, что жизнь без любимого для каждого из них стала немыслимой. Это любовь-нежность, любовь- душевное слияние, любовь-самопожертвование, любовь- самое большое счастье и горе. И невозможность жить друг без друга.

Но постараюсь рассказать историю жизни этих удивительных людей и их великой любви.

-2-

О русском поэте, переводчике и педагоге Василии Андреевиче Жуковском многие не знают почти ничего. В советской школе сведения о нем давались крайне скудные, ведь отношение к поэту было отрицательным, стояло на нем клеймо царедворца. Мало того, был Жуковский автором слов к гимну "Боже, царя храни", а это было уж совсем непростительно с точки зрения советского литературоведения.

А жаль, ведь Жуковский был великим поэтом, первопроходцем романтизма в русской литературе, его называют «первым русским романтиком». Его элегии и баллады, стихотворные повести и лирические стихотворения, поэмы и драмы вошли в золотой фонд русской классики. Его потрясающие по художественной силе переводы (подчас превосходящие по совершенству оригиналы переведенных произведений!) открыли русскому читателю целые миры немецкой, английской, французской, испанской литературы. Голосом Жуковского заговорили Гёте и Байрон, Вальтер Скотт и Фридрих Шиллер. Именно в переводе Жуковского мы знакомимся с «Одиссеей» Гомера. Жуковский был учителем и близким другом Пушкина и Гоголя, товарищем и собеседником практически всех сколько-нибудь известных литераторов своего времени.

На протяжении 15 лет он исполнял обязанности наставника наследника престола – будущего императора Александра II – и, профессионально занимаясь педагогикой, разработал особую систему обучения (которую называл своей «педагогической поэмой»), а также составил целый ряд учебных пособий.

Можно было бы еще долго перечислять дарования и заслуги Жуковского, но, пожалуй, самым поразительным фактом его биографии является не эта разносторонняя деятельность, а то, что никто из современников не оставил о нем ни одного отрицательного отзыва. Все – от язвительного Ф.Ф. Вигеля до деликатного П.А. Плетнева, от консерватора М.П. Погодина до революционера А.И. Герцена – пишут о Жуковском с каким-то единодушным восторгом и преклонением. Чем же так располагал к себе окружающих этот человек? Оказывается не чем иным, как своей необыкновенной добротой!

Он был любим многими современниками за нравственность и духовность, доброжелательность, милосердие, чистоту помыслов и внутреннее достоинство.
А. С. Пушкин писал, что у Жуковского была "небесная душа", он считал его своим ангелом-хранителем, а о его творчестве отзывался так:

"Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль,
И, внемля им, вздохнет о славе младость,
Утешится безмолвная печаль
И резвая задумается радость".

П. Вяземский писал: "Благородство истинное, ничем не измененное, было основанием его жизни".

Н. Гоголь: "Жуковский, наша замечательнейшая оригинальность! Чудной, высшей волей вложено было ему в душу от дней младенчества непостижимое ему самому стремление к незримому и таинственному. Не знаешь, как назвать его - переводчиком или оригинальным поэтом. Переводчик теряет собственную личность, но Жуковский показал ее больше всех наших поэтов".

Ф. Тютчев:
"Поистине, как голубь, чист и цел
Он духом был; хоть мудрости змеиной
Не презирал, понять ее умел,
Но веял в нем дух чисто голубиный.
И этою духовной чистотою
Он возмужал, окреп и просветлел.
Душа его возвысилась до строю:
Он стройно жил, он стройно пел…"

За несколько месяцев до блаженной кончины Жуковский писал:

Лебедь благородный дней Екатерины
Пел, прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый;
А когда допел он - на небо взглянувши
И крылами сильно дряхлыми взмахнувши -
К небу, как во время оное бывало,
Он с земли рванулся... и его не стало
В высоте... и навзничь с высоты упал он;
И прекрасный мертвый на хребте лежал он,
Широко раскинув крылья, как летящий,
В небеса, вперяя взор уж не горящий20.

Графиня Е. П. Ростопчина почтила память Жуковского стихотворением, под заглавием "Прощальная песнь Русского Лебедя, посвященная семейству и друзьям", и напечатала оное в "Северной пчеле", при следующем письме к Булгарину: "Прошу вас, Фаддей Бенедиктович, напечатать в "Северной пчеле" это поминовение признательной дружбы тому, кого и вы, и я, и все, что на Руси не заражено безрассудным поклонением уродливому в ущерб прекрасному и высокому, должны чтить и оплакивать как первого и лучшего из современных уцелевших до сих пор поэтов наших, как примерного, благороднейшего и добрейшего человека".

Даже непримиримый революционный критик Белинский признавал: "Несоизмерим подвиг Жуковского и велико его значение в русской литературе!.. Подвиг, которому награда не просто упоминание в истории отечественной литературы, но вечное славное имя из рода в род". Хотя тут же замечал, что литература не располагала возможностями истинного воспроизведения жизни ни в период классицизма, ни при сентиментализме, ни в пору мистического романтизма Жуковского. Известно, что Белинский и К критиковали литературу возвышенную и были "партиею прозы, материальности и простоты,.. превозносителями и производителями грязи и нечистоты как в петербургских журналах, так и в московских беседах.. (Растопчина). Белинский и его последователи - Чернышевский, Добролюбов, Писемский критиковали романтическую и классическую литературу и призывали вскрывать и описывать "язвы общества".

Современный критик и историк литературы Ю. Лотман называл Жуковского "самым добрым человеком в русской литературе".

И судьба у Жуковского сложилась совершенно удивительная! Незаконнорожденный мальчик стал не только выдающимся поэтом, но был приближен к царскому двору и выполнял обязанности наставника и воспитателя будущего императора Александра II. И любовь у Василия Андреевича была беспримерной - глубокой, трагической и в тоже время счастливой, длиною в жизнь.

-3-
Поэт родился в 1783 году в селе Мишенском, близ Белева. Он был сыном богатого русского помещика Афанасия Бунина и пленной турчанки Сальхи.

Во время русско-турецкой войны 1768—1774 годов бравый премьер-майор, обрусевший немец Карл Иванович Муфель (1736—1789) после взятия Бендер в 1770 году послал на воспитание своему старому приятелю двух пленных сестёр-турчанок — Сальху и Фатьму. Приятелем этим был богатый русский помещик, владелец многочисленных имений в Тульской, Калужской и Орловской губерниях — Афанасий Иванович Бунин (1716—1791).

Сальхе было шестнадцать лет, Фатьме — одиннадцать. Младшая сестра вскоре умерла, а старшая выучила русский язык и была крещена в православную веру под именем Елисавета Дементьевна Турчанинова (1754 — 1811).

Законная жена Бунина — Мария Григорьевна, урождённая Безобразова (1730 — 1811), прижив с мужем одиннадцать детей, отказалась от супружеских обязанностей и предоставила Афанасию Ивановичу полную свободу. Юная Елисавета по наивности своей полагала, что в России, как и в Турции есть гаремы, и что у мужчины должно быть несколько жён. Потому, будучи по закону вольной, она стала любовницей барина. В усадьбе села Мишенское близ Белёва, где постоянно проживала семья Буниных, её поселили в отдельном домике. Мария Григорьевна приняла турчанку хорошо, рад ей был и друг Бунина — Андрей Григорьевич Жуковский, разорившийся дворянин, много лет живший у Буниных приживалом. Сальха была сначала нянькой младших детей, потом ключницей.

Ко времени приезда в поместье Сальхи в живых у Буниных оставались только пятеро детей — мальчик и четыре девочки, остальные умерли в малом возрасте. В 1781 году случилось несчастье: умер, а скорее всего покончил с собой в самый разгар вертеровского поветрия, т.е. по причине несчастливой любви, единственный сын Иван. Мария Григорьевна не сомневалась, что трагедия эта стала наказанием свыше за прелюбодеяния её мужа, и прекратила всякие отношения с Афанасием Ивановичем и турчанкой.

Но вот 9 февраля (29 января по старому стилю) 1783 года у Елисаветы родился мальчик. Чтобы дать незаконнорожденному имя, уговорили Андрея Жуковского записаться в церковной книге в качестве его отца. Положение новорожденного было странным, но тут Сальха совершила решительный шаг - она положила сына к ногам Марии Григорьевны, как бы прося ее заступничества и защиты. И Мария Григорьевна смогла возвыситься над ситуацией, и заявила: " Я Васю не оставлю и воспитаю его, как родного!"

Рос мальчик среди дочерей и внучек Буниных - "в девчоночьем царстве". Был веселым, добрым, шаловливым, всеми любимым.

В марте 1791 года скончался Афанасий Иванович Бунин. В завещании он ни словом не упомянул ни о сыне Василии, ни о Елисавете Дементьевне. Они фактически оставались без средств к существованию.

— Барыня, — сказал Бунин перед смертью жене, — для этих несчастных я не сделал ничего, но поручаю их тебе и детям моим.

— Будь спокоен, — отвечала Мария Григорьевна. — С Лисаветой я никогда не расстанусь, а Васенька будет моим сыном.

И сдержала своё слово.

-3-
Надо сказать, что Афанасия Ивановича с первых дней беспокоило будущее сына. Чтобы в дальнейшем не возникло проблем с его дворянством, грудного Васеньку записали сержантом в Астраханский гусарский полк. В шесть лет мальчик уже дослужился до прапорщика, что давало ему независимо от рождения право на дворянство. Мальчика внесли в соответствующий раздел дворянской родословной книги Тульской губернии. Такая вольница существовала при императоре Александре I.

В 1796 году с согласия Марии Григорьевны мечтающий о военной службе двенадцатилетний Васенька был отправлен служить прапорщиком в Нарвский полк, квартировавший в Кексгольме (Выборге). Однако, к великому разочарованию мальчика, только что вступивший на престол император Павел I александровскую вольницу прекратил и запретил брать на действительную службу несовершеннолетних, особенно в офицеры. Тогда хороший знакомый семьи Буниных Болотов присоветовал Марии Григорьевне отдать Василия в Благородный пансионат при московском университете.

В 14-летнем возрасте Василия поместили в Московский благородный университетский пансион. Ученики пансиона вставали в 5 часов утра и целые дни усердно трудились. Эта привычка осталась у Жуковского на всю жизнь, он всегда очень рано вставал и работал, если была возможность, до 16 часов вечера. Пребывание в этом учебном заведении способствовало развитию дарования Жуковского и становлению его как поэта-романтика. В этой же школе позднее расцвел талант М. Лермонтова и А. Грибоедова.

В эти годы происходило и нравственное становление поэта. Раздумывая о своей будущей жизни, Жуковский уже тогда стал мечтать об «удовольствии некоторых умеренных благодеяний». Эти благодеяния он в течение жизни оказывал не десяткам, а сотням людей, но умеренными назвать их мог только он сам – по душевному смирению. В своем дневнике он сформулировал «фундаментальные правила поступков»: «Какой бы случай ни представился действовать, действуй – как скоро в действии есть справедливость, воздерживайся от действия – как скоро справедливость в недействии»[8]. Следование этой максиме Жуковский считал своим нравственным долгом. – и как христианина, и как верноподданного. Веря, что «всякий случай благотворить есть голос Божий»[9], он старался всегда откликаться на этот голос.

Жуковский начал писать стихи и поэмы, в то же время увлекался переводами с немецкого, французского или древнегреческого языков. Причем, он брал за основу сюжет или скелет произведения и совершенно преображал его, покрывая его прекрасной стихотворной плотью, и вдувая душу в созданную Галатею. Он писал: "Переводчик в прозе есть раб; переводчик в стихах — соперник".

В пансионе Жуковский учился с 1797 по 1800 год. Здесь он сдружился с Александром Тургеневым, сыном директора Московского университета. Оба увлекались русской и иностранной литературой, переводами и даже организовали «Дружеское литературное общество». Как-то Александр пригласил Василия к себе домой, где он встретился со старшим братом Андреем Тургеневым. Это знакомство сыграло большую роль в его жизни, возвышенный Андрей стал его кумиром, духовным примером и наставником на долгие годы.

Пансионат Василий окончил с серебряной медалью, имя его было занесено на почётную мраморную доску. Служить молодого человека направили в Главную соляную контору городовым секретарём с окладом в 175 рублей в год. Жил он по-прежнему в доме Юшковых. Литературную деятельность Василий Андреевич не оставлял, уделяя внимание преимущественно переводам. Он перевёл на русский язык «Страдания молодого Вертера» Гёте, затем роман Коцебу «Мальчик у ручья» и его же комедию «Ложный стыд».

Вскоре после убийства Павла I Жуковский был переведён на службу в Петербург. Поскольку сводная сестра поэта Екатерина Афанасьевна Протасова (1771—1848) через мужа породнилась с Николаем Михайловичем Карамзиным (1766—1826), Василий был ему представлен, и они подружились. Карамзину в 1802 году поэт показал свой перевод стихотворения Томаса Грея «Сельское кладбище». Тот пришёл в восторг и, будучи редактором журнала «Вестник Европы», опубликовал его. Эта публикация принесла Василию Андреевичу всероссийскую известность.

На службе молодой Жуковский не прижился, решил посвятить себя литературе, уволился и в 1805 году вернулся в село Мишенское.

-4-
Вскоре в трех верстах от Мишенского в Белеве поселилась младшая дочь Буниных Екатерина Протасова, которая овдовела и вернулась в родные края с двумя дочерьми. В средствах Екатерина Афанасьевна была стеснена, и Жуковский вызвался бесплатно обучать ее подрастающих дочерей- 12-летнюю Машу и 10-летнюю Александру.

Каждое утро поэт проходил три версты до Белева и лишь к вечеру возвращался обратно. Внешность у него в эти годы была самая романтическая- мечтательные глаза, тонкие черты лица, развевающиеся кудри. Ученицы его были разными по характеру- старшую, Машу, он называл Сумароза, то есть задумчивая, а младшую- Сашу- Аллегро, что означало быстрая, живая. Они же своего учителя прозвали Базилем. Занимался он с ними очень серьезно, следуя пансионской программе - преподавал историю, изящную словесность, французский и немецкий языки. Чем дольше он занимался со своими ученицами, тем более душой привязывался к ним, особенно к старшей- Маше Протасовой. "Неужели можно влюбиться в ребенка?"- взволнованно писал он в своем дневнике, и мечтал, как Маша подрастет, расцветет, и какая прекрасная семейная жизнь у них может сложиться. Он сочинял множество стихов и в них неустанно описывал и воспевал милый образ Маши:

Мой друг, хранитель-ангел мой,
О ты, с которой нет сравненья,
Люблю тебя, дышу тобой;
Но где для страсти выраженья?
Во всех природы красотах
Твой образ милый я встречаю;
Прелестных вижу – в их чертах
Одну тебя воображаю.

Девочка росла и взрослела в чудной атмосфере этого любовного учительства, окруженная лаской, вниманием и поэзией. И, конечно, не могла не отозваться на чувства поэта, она тоже полюбила его всем сердцем. Как оказалось, это были счастливейшие годы в ее жизни. В 1810 году, когда Маше исполнилось 17 лет, Жуковский признался в своих чувствах ее матери Екатерине Афанасьевне и попросил руки дочери. Но в ответ получил неожиданный и резкий отказ! Екатерина Афанасьевна объяснила свое решение дальним родством между Василием и Машей, но, по-видимому, смущало ее и то, что был он незаконнорожденным, и небогатым поэтом. Она желала для своей дочери более солидной партии.

Жуковский и Маша были в отчаянии, они продолжали часто видеться и придумывали всевозможные планы, чтобы воссоединиться. Однако они думали лишь о том, как убедить мать изменить свое решение, ни о чем другом - об ослушании, побеге, и речи между ними не было. Жуковский воспитывал обоих девочек в уважении к старшим, да и сам он по складу характера совсем не был бунтарем, он мог жить и действовать лишь в согласии и любви с окружающими. Поэт обращался к родственникам, друзьям, даже влиятельным священникам,  чтобы они воздействовали на Екатерину Афанасьевну, но она оставалась непреклонной.

13 мая 1811 года умерла благодетельница поэта Мария Григорьевна Бунина. С горькой вестью приехала к Васеньке его потрясённая мать Елисавета Дементьевна и через десять дней, 25 мая 1811 года, тоже умерла. Так в кратчайший срок потерял Жуковский двух своих матерей - настоящую и приемную.

-5-
Началась Отечественная война 1812 года, и удрученный Жуковский отправился в действующую армию. Машенька оставалась жить в его душе, но, к счастью, он был поэтом, и у него было творчество, которое в трудные времена его выручало. Накануне Тарутинского сражения Жуковский написал поэму «Певец во стане русских воинов», которая его прославила. «Впечатление, произведенное «Певцом»,— пишет Плетнев,— не только на войско, но и на всю Россию, неизобразимо. Это был воинственный восторг, обнявший сердца всех. Каждый стих был повторяем как заветное слово. Подвиги, изображенные в стихотворении, имена, внесенные в эту летопись бессмертных, сияли чудным светом... Эпоха была беспримерна, и певец явился достойным ее».

Стихотворение немедленно разошлось устно и в списках среди солдат и офицеров. Дошло оно и до слуха вдовствующей императрицы Марии Федоровны, которая пожелала познакомиться с автором. Поэт произвел на Марию Федоровну самое благоприятное впечатление, как впрочем и на всех, с кем ему приходилось встречаться. Но счастья в его личной жизни все не было, и те теплые чувства, которые копились в его душе для милой Маши, он изливал на других, окружающих его людей. Пользуясь своим, все возрастающим влиянием при дворе, помогал он всем, кто только обращался к нему.

По возвращении из армии Жуковский некоторое время жил в Долбино, в доме другой своей родственницы Авдотьи Киреевской. Она жила здесь с сыновьями- Иваном и Петром. Жуковский был наставником этих подрастающих мальчиков, что оставило исключительно благотворный след в их созревающих душах. Впоследствии они оба стали основоположниками славянофильства. В то же время жизнь в Долбино стала одним из самых плодотворных периодов в творчестве Жуковского, наподобие Болдинской осени Пушкина. В октябре — ноябре 1814 года он написал и перевёл множество стихов, несколько посланий, ряд поэтических миниатюр, несколько баллад. В октябре он задумал продолжение написанной в 1810 году повести в стихах «Двенадцать спящих дев» — вторую часть, которую он назвал «Вадим». В ней он использовал «древнерусский» материал, связанный с Киевом и Новгородом. А в 1813 году он написал свою известную поэму "Светлана".
Эта поэма стала одним из самых известных произведений В.А.Жуковского. Думаю, все хорошо помнят эти строки:

Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счётным курицу зерном;
Ярый воск топили…

Первые баллады Жуковского - «Людмила» (1808), «Кассандра» (1809), «Светлана» (1808—1812) положили начало русскому романтизму. Всего Жуковским было написано тридцать девять баллад и поэм. «Людмила» и «Светлана» на долгие годы сделали Василия Андреевича одним из самых любимых поэтов России.

-6-
Как-то в гости к Жуковскому заехал старинный приятель Александр Воейков, и поэт познакомил его с Екатериной Афанасьевной Протасовой и ее дочерьми. Воейков был хром, некрасив, даже уродлив, но сестры отнеслись к нему благожелательно, ведь он был другом их любимого Базиля, а значит не мог быть плохим человеком. Воейков увлекся младшей из сестер, Александрой, посватался и его предложение было принято. Жуковский надеялся, что друг Воейков поможет и ему жениться на Маше, но не тут-то было. Как оказалось хитрый Воейков его просто использовал.

Воейков, при посредничестве Жуковского и Н. Тургенева получил кафедру русского языка в Дерпте (Тарту, Эстония) и уехал туда с молодой женой, Машей и Екатериной Афанасьевной. Жуковский кинулся за ними в Дерпт, но почувствовал себя в доме новоиспеченного профессора нежеланным гостем. И плохо теперь было не только ему, Воейков, почувствовав свою неограниченную власть в семье, стал пить, скандалить, оскорблять не только свою жену, но ее сестру Машу и тещу. Как же все они ошиблись в этом человеке, и больше всех винил себя Жуковский, который заведомо считал всех людей хорошими, не подозревая в них темной обратной стороны. Воейков желал безраздельно властвовать в семействе жены, его бесило, что там до сих пор царствовал добрый дух Базиля.

А Жуковский не изменял своим нравственным принципам и оставался самым добрым человеком. Об одном характерном для Жуковского случае рассказала в своем письме к родственнице Маша Протасова.
"Дело было в Дерпте. В феврале 1816 года (памятного в истории Европы аномально низкими температурами) Жуковский шел в библиотеку по улице, ведущей к Домскому собору Петра и Павла. Впереди него туда же спешил профессор Дерптского университета Й.К. Моргенштерн. На обочине улицы сидел нищий, лет тридцати, и просил подаяния. Профессор остановился около несчастного и с укоризной сказал: «Как не стыдно в твои лета проводить жизнь в бездействии и унижаться, прося милостыню? Если бы я был полицмейстер, то велел бы всех вас запереть в одну тюрьму». Строгие наставления профессора продолжались долго; нищий, потупив голову, не отвечал ни слова. Жуковский, ставший невольным свидетелем этой сцены, поразился терпению молодого человека и, дождавшись, когда Моргенштерн уйдет, поинтересовался, что заставляет его искать подаяния. Тот молча поднял полу своей шинели, показав ноги – обмороженные, с почти отваливающимися пальцами. Оказывается, молодой человек был слугой проезжавшего через Дерпт немецкого купца, сильно обморозился в дороге и был выгнан своим хозяином. Очутившись больным в незнакомом городе, истратив все деньги, он в отчаянии решился просить милостыню. Жуковский дал несчастному 5 рублей и пошел дальше, но, сделав два шага, возвратился и дал еще столько же. Продолжая свой путь, поэт уже поднялся на холм, на котором стоял Домский собор, однако мысль о нищем не оставляла его: Жуковскому вдруг стало совестно, что из имевшихся у него на жизнь 200 рублей он отдал лишь десять. Жуковский тут же поспешил обратно и дал еще 50 рублей. После этого «хотел продолжить свою прогулку, но подумал: я имею ноги, могу гулять и берегу для себя 150 рублей! Возвратился и дал еще 50. Я не знаю, далеко ли он ушел бы в этот вечер, если бы нищий остался на своем месте, но он собрал последние свои силы и пополз в свою хижину», – завершает рассказ об этом случае М.А. Протасова[5].
И добавляет: «Таких случаев в жизни Жуковского было много, но о большей части из них знает один только Бог и знала его прекрасная душа – только в минуту благодеяния: он скоро забывал совершенно о сделанном им добром деле»[6].

Жуковский помогал не только деньгами. Он писал: «Не всякий, имеющий деньги, может сметь называться благотворителем!» Не менее щедр он был и на помощь душевную – на то, чтобы словами ободрения, сочувствия уберечь человека от отчаяния и уныния. Именно так на протяжении многих лет он поддерживал поэта И.И. Козлова. Козлов, светский молодой человек, лучший танцор Москвы, открывавший балы в первой паре, весельчак и балагур, в 1817 году был разбит параличом, а еще через четыре года полностью ослеп. На 20 долгих лет, до конца жизни, он оказался прикован к инвалидному креслу. Жуковский с неизменной и трогательной нежностью заботился о нем. «Душа моя Иваныч! – писал он в одном из писем. – Я тебя не забыл; иначе бы себя забыл». «Никто в течение 20 лет страдальческого существования Козлова так часто не являлся у его постели, как Жуковский. Его веселые и задушевные беседы бывали лучшим утешением несчастного поэта», – пишет биограф Жуковского[7].

-7-
Между тем коварный Воейков стал уверять тещу, что присутствие Жуковского в их доме компрометирует Машу. Теща, в свою очередь, нападала на Жуковского, и тому приходилось уезжать, оставляя свою любимую девушку и всю семью во власти злобного Воейкова. В душе Воейков смеялся нал Жуковским, и его идеальными принципами, считая поэта "тряпкой", который не способен бороться за свое счастье. В своем дневнике он писал: "Что я могу ожидать от глупца, который живёт в эфире, который погубил собственное счастье, исполняя волю Екатерины Афанасьевны, сошедшей с ума на слезах ложной чувствительности".

Жуковскому пришлось пообещать Екатерине Афанасьевне, что он не будет больше претендовать на руку любимой девушки, ведь все равно согласия матери он никогда не получит. А с этих пор будет лишь верным Машиным другом, который постарается сделать все возможное, чтобы она встретила достойного человека и была счастлива с ним. Он освободил Машу от всяких обязательств перед ним и попросил ее думать прежде всего о себе, заботясь о своем счастье. В апреле 1815 года Жуковский пишет любимой: «Как ранее я от тебя одной ждал и утешения, и твердости, так и теперь жду твердости в добре. Нам надо знать и осуществить то, на что мы отважились. Речь идет не только о том, чтобы быть вместе, но и о том, чтобы быть этого достойными… Чего я желал? Быть счастливым с тобой! Из этого теперь должен выбросить только одно слово, чтобы все изменить. Пусть буду счастлив тобою! Возьми себе за правило все ограничивать только собой, поверь, что тогда все будешь делать и для меня. Моя склонность к тебе теперь словно бы без примеси собственного «я», и от этого она живее и прекраснее. Думай беззаботно о себе, все делай для себя — чего мне больше? Я буду знать, что я участник этого милого счастья…».

Что оставалось делать бедной Маше? Ей нужна была защита от нападок Воейкова, и она, уже не надеясь выйти когда-нибудь замуж за Жуковского, дала согласие на брак с дерптским врачом Мойером. Она ведь вообще была из породы агнцев. "Мой милый, бесценный друг... Я не закрываю глаза на то, чем жертвую, поступая таким образом"- писала она Жуковскому. Маша Протасова обвенчалась с Мойером 14 января 1817 года. Жуковский признавался другу Тургеневу: "Старое всё миновалось, а новое никуда не годится, душа как будто деревянная. Что из меня будет, не знаю. А часто, часто хотелось бы и совсем не быть. Поэзия молчит. Для неё ещё нет у меня души. Прошлая вся истрепалась, а новой я ещё не нажил. Мыкаюсь, как кегля".

Маша своего мужа не любила, хотя был он порядочным человеком, но она все жила воспоминаниями о счастливом прошлом с Базилем. А Жуковский свои стихи посвящал теперь мужу Маши:
   Счастливец, ею ты любим,
   Но будет ли она любима так тобою,
   Как сердцем искренним моим,
   Как пламенной моей душою?
   Возьми ж их от меня и страстию своей
   Достоин будь судьбы твоей прекрасной,
   Мне ж сердце и душа и жизнь и все напрасно
   Когда нельзя отдать всего на жертву ей.

Маша была глубоко несчастна, она продолжала любить Жуковского. У нее родилась дочь Катя, но даже материнство не принесло ей покоя. Жуковскому, 1 февраля 21-го года: "Ты у меня в сердце так, как должно, в будни и праздники; но прошедшее больше бунтовало, и Катька со своими голубыми глазами не всегда могла усмирить бурю".

Авдотье Елагиной, 1 февраля 22-го года: "Жуковский возвратился... Душа, ты можешь вообразить, каково было увидеть его и подать ему Катьку! Ах, я люблю его без памяти и в минуту свидания чувствовала всю силу любви этой святой, которую ни за какие сокровища света отдать бы не могла".
Она не могла жить без Жуковского, мучилась своей настоящей жизнью, не находила выхода и теперь мечтала только об одном - умереть. За несколько месяцев до кончины, уже снова беременная, поехала она в родные, белевские места: "Я молилась за Жуковского, за мою Китти! О, скоро конец моей жизни - но это чувство доставит мне счастье и там. Я окончила мои счеты с судьбой, ничего не ожидаю более для себя и совершенно счастлива..." И все случилось, как она желала, умерла 29-летняя Маша в 1822 году в родах, произведя на свет мертвого ребенка.

-8-
В. Жуковский, после вынужденного обещания не претендовать на руку любимой девушки, перебрался в Петербург.  В 1815 году последователи Н. М. Карамзина, и среди них Жуковский, объединились в литературный кружок «Арзамасское общество безвестных людей». Этот кружок впервые собрался 14 (26) октября 1815 года в доме Уварова. Присутствовали шесть человек: Жуковский, Блудов, Уваров, Дашков, А. И. Тургенев и С. П. Жихарев. Они приняли шуточное «крещение», после которого каждый получил прозвища, взятые из баллад Жуковского: С. С. Уваров — Старушка, Д. Н. Блудов — Кассандра, Д. В. Дашков — Чу, С. П. Жихарев — Громобой, А. И. Тургенев — Эолова Арфа, П. А. Вяземский — Асмодей, сам В. А. Жуковский — Светлана.. На встречах бывал и лицеист Александр Пушкин, который получил прозвище Сверчок.

В 1816 году А. И. Тургенев через министра народного просвещения князя Голицына представил государю первый том собрания сочинений Жуковского, вышедшего в прошлом, 1815 году. 30 декабря 1816 года указом Александра I поэту, состоящему в чине штабс-капитана, была назначена пожизненная пенсия в 4000 рублей в год «как в ознаменование Моего к нему благоволения, так и для доставления нужной при его занятиях независимости состояния». Указ этот был оглашён на заседании «Арзамаса» 6 января следующего 1817 года, и по этому поводу "арзамасцы" устроили большой праздник.

В 1815 году Жуковский поступил на придворную службу (сначала в должности чтеца вдовствующей императрицы Марии Федоровны, затем – учителя русского языка великой княгини Александры Федоровны, наконец – наставника наследника престола цесаревича Александра Николаевича). Придворные связи и близость с императорским семейством не принесли Жуковскому богатства или знатности, зато дали возможность оказать деятельную помощь огромному количеству людей. Во все время своей службы при дворе он постоянно за кого-нибудь хлопотал. Мы видим его то заступающимся за А.С. Пушкина, то ходатайствующим о смягчении участи декабристов (Н.И. Тургенева, В.К. Кюхельбекера, И.Д. Якушкина и др.), то добывающим у императора денежное пособие для Н.В. Гоголя, А.А. Иванова, К.П. Брюллова, то защищающим несправедливо гонимого литератора И.В. Киреевского, то помогающим вырваться из солдатчины Е.А. Баратынскому, то организующим лотерею для сбора денег на выкуп из крепостной неволи Т.Г. Шевченко.

Подобные примеры можно было бы перечислять еще долго. Очень часто, заступаясь за других, Жуковский рисковал собственной карьерой, но все же не отступал от того «фундаментального правила поступков», которое сформулировал когда-то в своем дневнике.

Отдельно мне хотелось бы рассказать о взаимоотношениях А. С.Пушкина с В. А. Жуковским. Жуковский сделал неизмеримо много для Пушкина. Закономерен вопрос, а смог бы стать великим русским поэтом Пушкин, если бы не та огромная и всесторонняя поддержка, которую в течение жизни он постоянно ощущал от своего "доброго ангела" Жуковского.

19 сентября 1815 года состоялось случайное знакомство Жуковского с лицеистом Александром Пушкиным, о чем он сообщал в письме Вяземскому: "Это надежда нашей словесности. Боюсь только, чтобы он, вообразив себя зрелым, не мешал себе созреть! Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастает. Ему надобно непременно учиться, и учиться не так, как мы учились!"

Пушкин вместе с Жуковским стал посещать гостиные Карамзина, Батюшкова и других известных писателей. Вместе со своим старшим другом он стал членом кружка "Арзамас", где занимались изучением поэзии, писали и декламировали стихи, соревновались в литературном мастерстве. Шуточные прозвища участников «Арзамаса» были взяты из баллад В. А. Жуковского, причем сам Жуковский получил прозвище Светлана, а юный А.С. Пушкин - Сверчок. Отношения Жуковского и Пушкина становились все более теплыми и доверительными. Разница в возрасте в 16 лет не мешала этой дружбе: мудрость и жизненный опыт одного помогали охладить юношеский пыл другого.

Пушкин считал себя учеником Василия Андреевича, ведь именно его сказки вдохновили молодого Александра на создание собственных шедевров. В 1831 году, после ссылки в Михайловское, Пушкин представил своему другу "Сказку о попе и работнике его Балде" и несколько других набросков. Жуковский высоко оценил произведения и предложил вступить в шуточное соревнование. Спор Жуковского и Пушкина касался написания сказок в народном стиле. Так появились знаменитые "Сказка о царе Салтане и сыне его Гвидоне..." и "Сказка о мертвой царевне..." Пушкина, а также сказки Жуковского "О царе Берендее" и "О спящей царевне".

Многие слышали о том, как стареющий Жуковский подарил юному Пушкину свой портрет с надписью: "Победителю-ученику от побежденного-учителя". Поневоле представляется дряхлый Жуковский, который, уже одной ногой стоя в могиле, благословляет своего гениального ученика. Но на деле все было совсем не так.

В ночь с 25 на 26 марта (с 6 на 7 апреля по новому стилю) 1820 года Пушкин закончил поэму "Руслан и Людмила". Утром он нетерпеливой запиской сообщил об этом Жуковскому. Василий Андреевич послал ответную записку, в которой пригласил Пушкина к себе. Жуковский в это время жил в Аничковом дворце на казенной квартире, предоставленной ему как учителю великой княгини Александры Федоровны. И вот вечером 26 марта Пушкин прочел Жуковскому шестую, последнюю часть поэмы, после чего Василий Андреевич подарил Пушкину свежий оттиск своего литографского портрета, сделанного немецким художником Отто Германом Эстеррейхом.

Надпись на портрете была тоже не совсем той, о которой многие слышали. Это была лишь первая строчка надписи "Победителю-ученику от побежденного-учителя...". Дальнейший текст знают немногие: "...в тот высокоторжественный день в который он окончил свою поэму Руслан и Людмила 1820 Марта 26 Великая пятница. И на портрете том был изображен прекрасный и еще молодой Жуковский, которому было в ту пору всего 37 лет.

Некоторые относят эти строки к совсем другой встрече, к выступлению юного Пушкина перед Гавриилом Державиным на лицейском экзамене в январе 1815 года. А ведь это были два совершенно разных события в жизни гениального поэта. Объясняется это тем, что многим прочно врезалась в память картина Репина, на которой он изобразил 15-летнего кудрявого лицеиста Сашу Пушкина, который в левой руке держит рукопись, а правой восторженно жестикулирует. Тогда он читал свое стихотворение "Воспоминание о Царском селе" перед собравшимися зрителями и высокочтимой комиссией, во главе которой сидел первый поэт того времени, уже пожилой, 72-летний Державин. По свидетельствам очевидцев маститый русский поэт был под сильным впечатлением от таланта юного Пушкина, поднялся, чтобы его обнять, но взволнованный юноша выбежал из зала и его долго не удавалось найти.

Та же встреча, о которой мы здесь рассказываем, произошла на 5 лет позднее, в 1820 году. Эта встреча Пушкина с Жуковским была совсем не торжественной, а камерной, оба сидели в полупустой гостиной дворца, где акустика была великолепной. Подсвечник на три свечи, да лампада у икон - вот и все освещение.
 
Слушал Жуковский бессмертные строки из "Руслана и Людмилы":
Лежит он мертвый в чистом поле;
Уж кровь его не льется боле,
Над ним летает жадный вран,
Безгласен рог, недвижны латы,
Не шевелится шлем косматый!

Вокруг Руслана ходит конь,
Поникнув гордой головою,
В его глазах исчез огонь!
Не машет гривой золотою,
Не тешится, не скачет он,
И ждет, когда Руслан воспрянет…
Но князя крепок хладный сон,
И долго щит его не грянет.

и, наверное, думал о том, что выросший на его глазах из отрока в 20-летнего юношу Пушкин уже не нуждается в его уроках и наставлениях. Его подопечный обрел крылья. И сейчас Пушкина надо только любить, защищать и беречь. На этом Жуковский и Пушкин закончили свой литературный поединок. Издание пушкинской поэмы "Руслан и Людмила" взял на себя Жуковский.

***
Многие годы после знакомства и до самой смерти Пушкина Жуковский был для своего юного друга своего рода спасителем. К сожаленью, Пушкин с молодых лет уже получил сомнительную славу как циник, бузотер и атеист. Еще во время обучения в лицее преподаватели отмечали гибкий острый ум юноши при полном отсутствии прилежания.
Пушкин уделял внимание только тем предметам, которые ему нравились, поэтому числился среди плохо успевающих лицеистов. Ему нравился французский язык и за его отличное знание он получил прозвище «француз».

При выпуске из лицея в 1817 году Пушкин оказался 26 по успеваемости из 29 выпускников. По итогам 15 экзаменов отличные результаты были только по фехтованию, российской и французской словесности. Вспыльчивый по натуре, поэт часто на пустом месте затевал ссоры, после чего глубоко и искренне раскаивался. Неуместные остроты задевали друзей. После одной из оскорбительных эпиграмм в адрес В.Кюхельбекера состоялась первая дуэль, в результате которой соперник выстрелил в сторону, а Пушкин бросил пистолет в сугроб. Друзья обнялись и помирились.

Для властей повзрослевший Пушкин был опасным смутьяном. Его друзья - сплошь революционеры, будущие декабристы. Александр I сетовал, что Пушкин наводнил Россию возмутительными стихами. Генерал-губернатор Петербурга почти каждый день получал доносы на Пушкина: ...вызвал на дуэль... подрался с иностранцами в загородном ресторане... отпускал дерзкие шутки... декламировал недозволенные стихи... Молодому поэту грозят всевозможными карами. Жуковский все это знает, но не читает мораль Пушкину, а всячески поддерживает и благословляет. И Сверчок уходит счастливый. Через много лет Пушкин напишет: "Несчастие хорошая школа: может быть. Но счастье есть лучший университет".

Когда в 1820 году за неугодные царю строки стихотворений и резкие эпиграммы  Пушкина собирались выслать в Сибирь, то Жуковский, Карамзин и другие влиятельные люди добились, чтобы такая суровая мера была заменена переводом на юг страны. Благодаря этому Александру удалось сохранить службу и общественное положение.

Жуковский был рядом и в нелегкий 1824 год, когда крупная ссора с отцом грозила поэту судебным разбирательством, а это еще более усугубило бы его и без того не самое выгодное положение. Благодаря вмешательству Жуковского, Александр Сергеевич вновь почувствовал благосклонность царя и смог вернуться в высшее общество.

Именно Жуковский в числе немногих самых верных друзей не оставлял Пушкина и во время ссылки в Михайловское и старался поддержать и ободрить, хотя бы письмами.
Из писем В.А. Жуковского А.С. Пушкину:
1 июня 1824 года из Петербурга в Михайловское: "Ты уверяешь меня, Сверчок моего сердца, что ты ко мне писал, писал и писал - но я не получал, не получал и не получал твоих писем. Итак, Бог судья тому, кто наслаждался ими.
...Крылья у души есть! Вышины она не побоится, там настоящий ее элемент! Дай свободу этим крыльям, и небо твое. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя. Прости, чертик, будь ангелом".
12 ноября 1824 года, из Петербурга в Михайловское: "Ты имеешь не дарование, а гений. Ты богач, у тебя есть неотъемлемое средство быть выше незаслуженного несчастья и обратить в добро заслуженное; ты более, нежели кто-нибудь, можешь и обязан иметь нравственное достоинство. Ты рожден быть великим поэтом; будь же этого достоин... Обстоятельства жизни, счастливые или несчастливые, - шелуха. Ты скажешь, что я проповедаю со спокойного берега утопающему. Нет! Я стою на пустом берегу, вижу в волнах силача и знаю, что он не утонет, если употребит свою силу, и только показываю ему лучший берег, к которому он непременно доплывет, если захочет сам. Плыви, силач. А я обнимаю тебя".
Что может быть лучше в качестве благословения молодому поэту?! С наставником ему необыкновенно повезло!

В 1825 году благодаря своему влиянию при дворе Василий Андреевич помог оправдать Пушкина, обвиненного в причастности к восстанию декабристов. Александр Сергеевич был глубоко благодарен и боготворил своего мудрого друга. Несмотря на их не совсем серьезное соперничество, Пушкин всегда видел в Жуковском учителя и наставника. Хрестоматийными стали строки одного из его стихотворений, посвященных Жуковскому:
Его стихов пленительная сладость
Пройдет веков завистливую даль...

"Небесная душа" - так тепло и ласково называл Александр своего горячо любимого друга, а в письмах нередко обращался к нему не иначе как "ангел-хранитель". С портретом Жуковского Пушкин не расставался до самого конца. В горькие минуты поднимал глаза и видел ободряющий взгляд своего "побежденного учителя". Портрет и сегодня висит над письменным столом поэта в его музее-квартире на Мойке.

В отношении Василия Андреевича к своему юному другу никогда не было даже нотки снисходительности, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении. Можно смело сказать, что в этих взаимоотношениях возраст не играл никакой роли - настолько душевно близкими оказались эти два человека. Жуковский высоко ценил как личные качества Александра, так и его поэтический дар.

***
Очень тяжелыми для Александра Сергеевича Пушкина оказались 1836-1837 годы. Появление Жоржа Дантеса, который преследовал его жену, интриги высшего света, клевета и унизительные эпиграммы в адрес семьи Пушкиных, попытки защитить честь супруги... Ситуация накалялась с каждым днем. Было ясно, что цель одна - спровоцировать вспыльчивого поэта на дуэль. Жуковского очень беспокоил этот скандал, связанный с женой Пушкина и Дантесом; он выступил посредником, стараясь примирить поэта с Дантесом, но Пушкин решительно отказался. Жуковский упрашивал поэта одуматься, добивался прекращения неприятного дела и молчания обо всём случившемся. Однако Пушкин категорически отказывался следовать его советам. В сердцах Василий Андреевич писал: "Хотя ты и рассердил и даже обидел меня, но меня всё к тебе тянет — не брюхом, которое имею уже весьма порядочное, но сердцем, которое живо разделяет то, что делается в твоём…"

27 января 1837 года Жуковский узнал о смертельном ранении Пушкина случайно: не застав Вяземских, он зашёл к их зятю. Далее он поехал к раненому поэту, и от доктора Арендта узнал, что смерть неминуема. Когда на следующий день Пушкин прощался с близкими и друзьями, Жуковский смог только поцеловать ему руку, не в силах вымолвить ни слова. В последнюю ночь Пушкина у его постели сидел В. И. Даль, а Вяземский, Жуковский и Виельгорский ожидали в соседней комнате. После выноса тела Жуковский опечатал кабинет поэта своей печатью...

Судьба сыграла злую шутку: день рождения В. А. Жуковского, 29 января, стал днем смерти его верного и любимого друга... И после смерти поэта, словно ангел-хранитель, Жуковский вновь пришел на помощь уже покойному другу: получив приказ пересмотреть и доставить государю все письма Пушкина, он впервые ослушался и тайно вынес их жене - Наталье Николаевне. Жуковский разобрал весь архив Пушкина, даже выплатил его карточные долги.

Жуковский с друзьями взяли на себя продолжение издания «Современника» в пользу детей Пушкина. Вскоре этим единолично занялся Плетнёв; Жуковский же добился печатания полного собрания сочинений Пушкина, которое началось в 1838 году. С февраля 1837 года многие свои письма Жуковский запечатывал перстнем Пушкина, снятым с уже мёртвого тела. Этот перстень-печатка был воспет в стихотворении «Талисман». После смерти Пушкина, как свидетельствовали современники, Жуковский стал «грустнее» и, как сам говорил, «старее». В доставшейся ему незаполненной записной книжке А. С. Пушкина он переписал стихотворное введение к «Ундине», а также гекзаметрическое описание последних дней поэта — переложение собственного письма С. Л. Пушкину.

О судьбе кольца-талисмана с руки Пушкина написал позднее Иван Сергеевич Тургенев: «Перстень этот был подарен Пушкину в Одессе княгиней Воронцовой. Он носил почти постоянно этот перстень (по поводу которого написал свое стихотворение «талисман») и подарил его на смертном одре поэту Жуковскому. От Жуковского перстень перешел к его сыну, Павлу Васильевичу, который подарил его мне". Эту запись Тургенев поставил под перстнем, выставленным им в 1880 году в Петербурге во время Пушкинских торжеств. После смерти Тургенева кольцо-талисман с руки Пушкина оказалось у французской певицы Полины Виардо. Надо отметить, что Иван Сергеевич ясно высказал свою последнюю волю о том, кому должно быть передано кольцо после его смерти в письме русскому вице-консулу: «Я очень горжусь обладанием пушкинского перстня и придаю ему так же как и Пушкин большое значение. После моей смерти я бы желал, чтобы этот перстень был передан графу Льву Николаевичу Толстому… Когда настанет и „его час“, гр. Толстой передал бы мой перстень по своему выбору достойнейшему последователю пушкинских традиций между новейшими писателями». Русский посланник пытался возвратить пушкинское кольцо в Россию, но  безрезультатно, мадам Виардо на это не соглашалась. Все-таки, в 1887 году, очевидно под давлением общественности, Полина Виардо передала кольцо-талисман Пушкинскому музею Александровского лицея.

С 1817 года Жуковский начал жить при царском дворе, выполняя обязанности учителя русского языка жены Николая I. Узнав о смерти любимой Маши, он примчался в Дерпт, но на похороны не успел. В течение трех дней он вместе с Екатериной Афанасьевной и мужем Маши, обсаживал деревьями и цветами ее свежую могилу. Здесь ему передали последнее письмо, написанное ему Машей.

После всех потрясений Жуковский в конце апреля вернулся в Петербург, куда 5 мая доставили поэта Батюшкова: в Симферополе тот пытался покончить с собой и сжёг сундук своих любимых книг. Единственным человеком, которого Батюшков хотел видеть и вёл себя в его присутствии адекватно, был Жуковский. В конце лета пришло тяжёлое письмо от В. Кюхельбекера, который также думал о самоубийстве. Жуковскому удалось вернуть Вильгельму Карловичу вкус к жизни; издание поэмы «Кассандра», которое Кюхельбекер закончил в том же году, было снабжено поэтическим посвящением «духовному отцу» — Жуковскому.

Удивляет, что Жуковского все любили и не просто за внешнее обаяние, как любили например Ивана Тургенева, а, узнавая его, привязывались к нему все сильнее и глубже, он навсегда врастал в судьбы окружающих людей. Теперь он жил интересами царской семьи, но это совсем не значило, что он подобострастно им служил, он сеял "разумное, доброе, вечное", обучая и образовывая царскую фамилию. И они это чувствовали, ценили и искренне полюбили Жуковского. Как-то не появился Жуковский на один из дворцовых приемов, и члены царской семьи были сильно удивлены. Когда же он сослался на отсутствие приглашения, то услышал: "Но разве вам нужно приглашение, вы же свой, близкий нам человек".

Жуковский всячески поддерживал семью своей любимой Маши и после того, как сама она умерла. Он выписал из Дерпта ее младшую сестру Александру с ее тремя детьми и Воейковым, и, несмотря на неблагодарность последнего, устроил его на хорошее место в столице. Жил он вместе с ними, теперь для Саши стал самым близким человеком. Но Саша тоже не прожила долго, по причине несчастной семейной жизни с Воейковым развилась у нее чахотка, которая все разгоралась. Она уехала с детьми на лечение в Италию и там умерла в 1827 году. А у Жуковского над столом всю жизнь висели 3 картины: портрет Маши и изображения этих двух близких ему могил.

-9-
После назначения в 1825 году наставником и воспитателем цесаревича Александра Николаевича Жуковский писал Вяземскому, что вынужден выбирать между двумя предметами, и не в пользу поэзии, поскольку заниматься двумя вещами не в состоянии. Дельвиг по этому поводу писал Пушкину: "Жуковский, я думаю, погиб невозвратно для поэзии. Он учит великого князя Александра Николаевича русской грамоте и, не шутя говорю, всё время посвящает на сочинение азбуки. Для каждой буквы рисует фигурку, а для складов картинки. Как обвинять его! Он исполнен великой идеи: образовать, может быть, царя. Польза и слава народа русского утешает несказанно сердце его".
На должности наставника наследника престола Жуковский, говоря современным языком, исполнял обязанности завуча: он должен был составить план обучения, подобрать учителей, закупить и подготовить учебные пособия, а затем следить за ходом образования и воспитания великого князя Александра Николаевича. На собственном опыте испытав, что «благотворение возвышает душу, и благотворящий ближнему стократно благотворит самому себе»[10], Жуковский, конечно, хотел привить любовь к благотворительности и своему ученику.

Но как это сделать? Ведь наследник престола всероссийских императоров не испытывал недостатка материальных средств; как ребенок и как цесаревич, он жил на всем готовом и, следовательно, раздавая денежные пожалования, даже не мог ощутить их как жертву: они не требовали от него никакого труда или самоограничения. Чтобы преодолеть эту трудность, Жуковский вместе с воспитателем великого князя К.К. Мёрдером разработал целую методику обучения благотворительности.

Жуковский и Мёрдер постарались объяснить своим ученикам (вместе с Александром обучались двое его сверстников – А.В. Паткуль и И.М. Виельгорский), что «благотворение есть нечто святое. Не всякий, имеющий деньги, может сметь называться благотворителем! Это храм, в котором присутствует Бог и в который надобно входить с чистым сердцем»[11]. Поэтому была заведена такая система: в конце каждой учебной недели ученик получал право внести определенную сумму денег в особую «кассу благотворения». Размер суммы зависел от оценок за учебу и поведение (исходя из них, каждая неделя получала итоговое «определение»: «превосходно», «отлично», «очень хорошо», «хорошо», «изрядно», «посредственно», «весьма посредственно», «худо»). Например, если неделя оценена «худо», то все воскресенье для получившего такую оценку проходит «без работы и удовольствий», три дня он обедает за отдельным столом и не имеет права внести в кассу благотворительности ни копейки. Если неделя оценена «хорошо», ученик получает право внести в кассу четверть суммы. Если оценена «очень хорошо», ему разрешается внести половину суммы, если оценена «отлично» или «превосходно» – предоставляется возможность внести полную сумму[12]. Раз в полгода, после экзаменов, ученики могли распорядиться накопленными деньгами и передать их нуждающимся. При условии постоянных хороших оценок к этому времени накапливалась значительная сумма, достаточная, чтобы серьезно помочь какому-нибудь семейству.

Жуковский рассчитывал, что «такого рода благотворение будет истинное, не только полезное для несчастного, имеющего в нем нужду, но и вполне благодетельное для самого благотворителя»[13]. Подобный подход перекликается с древнерусским пониманием милостыни, о котором В.О. Ключевский писал: на Руси «благотворительность была не столько вспомогательным средством общественного благоустройства, сколько необходимым условием личного нравственного здоровья: она больше нужна была самому нищелюбцу, чем нищему… Когда встречались две древнерусские руки – одна с просьбой Христа ради, другая с подаяньем во имя Христово, трудно было сказать, которая из них больше подавала милостыни другой: нужда одной и помощь другой сливались во взаимодействии братской любви обеих»[14].

В октябре 1831 года Жуковский сопровождал наследника в Москву и смог там встретиться со своим воспитанником Иваном Киреевским, который начинал издание журнала «Европеец». Василий Андреевич отдал ему в печать свою «Войну мышей и лягушек». Два первых номера журнала вышли уже в январе следующего 1832 года. Установочная статья Ивана Киреевского «Девятнадцатый век» вызвала неудовольствие государя, Жуковский пытался за Киреевского заступиться и между ним и Николаем Павловичем возник крупный конфликт, после чего наставник перестал являться в учебную комнату великого князя. При посредничестве императрицы этот конфликт был улажен, император даже лично навестил Жуковского, чтобы помириться. Журнал ему тем не менее отстоять не удалось.

Летом 1832 года Жуковский поехал в Европу для поправки здоровья. Уже к октябрю он оправился и начал интенсивно работать, опять пишет с пяти утра до четырёх часов пополудни. 31 октября написана баллада „Плавание Карла Великого“; 4 ноября — „Роланд оруженосец“; 8—12 ноября — драматическая повесть белым пятистопным ямбом „Нормандский обычай“; 27 ноября продолжил работу над „Ундиной“; 2—3 декабря — баллада „Братоубийца“; 3 декабря попробовал приступить к „Налю и Дамаянти“ Рюккерта… 5—6 декабря — баллада „Рыцарь Роллон“.. И так продолжается интенсивная работа до начала 1833 года. Однако на душе у него невесело. В день своего рождения он писал родственнице А. П. Зонтаг: «Нынче мне стукнуло 49 лет… не жил, а попал в старики». Однако в целом европейское путешествие положительно отразилось на душевном состоянии Жуковского. Поэт вернулся преисполненный оптимизма и веры в начало нового, светлого периода цивилизации, который непременно должен наступить после революционных бурь 1830—1831 годов.

***
Несомненно, что великий русский поэт Жуковский по своим взглядам был консерватором и охранителем, он ненавидел всякие  бунты и революции. Таким он был и в общественной жизни, и в личной. Конечно, в числе многих других, кому он помог, просил он царя о помиловании декабристов, хотя дела их не одобрял. Даже выступал за смертную казнь и считал, что казнь пяти декабристов была обоснованной и справедливой. И приблизила их к Богу. В статье «О смертной казни», которая явилась закономерным итогом размышлений и духовных исканий Жуковского, он писал о способе, посредством которого преступник, не имеющий перед казнью времени на духовные поиски, смог бы в кратчайший срок обратиться к вере. Жуковский настаивал, что народ должен молиться за душу преступника, а ожидание известий о казни должно сопровождаться молитвенным песнопением, которое «не прежде умолкнет, как в минуту его смерти». Казнь, в представлении Жуковского, для публики должна быть коллективным зрелищем Суда Божия.

О политических взглядах Жуковского больше всего говорит его программная статья  «Воспоминание о торжестве 30 августа 1834 года». Как известно, в этом году проводились большие празднества в С-Петербурге в связи с установкой Александровской колонны на Дворцовой площади. 30 августа в 7 часов утра пушечный залп возвестил о начале праздника. Императорская семья отправилась в Александро-Невский монастырь, а народ начал стягиваться к Дворцовой площади. И. Бутовский писал, что «указанные для публики места наводнялись зрителями с невероятною быстротою, в порядке и тишине беспримерной». В 11 часов после появления государя торжество открылось выходом 120-тысячного войска на Дворцовую площадь.

При этом, как сообщал Жуковский, «вдруг тишина обратилась во что-то, не имеющего имени». Николай I объехал войска, затем настало время всеобщей молитвы с коленопреклонением, которая напомнила не только о молитве Александра I и русского войска в Париже в 1814 году, но и об очистительном молебне на Сенатской площади после казни декабристов 14 июля 1826 года. Жуковский писал, что в этой необычайной тишине всем были слышны слова произносимой молитвы. Открытие Александровской колонны завершал церемониальный марш. Жуковский отметил, что «два часа продолжалось сие великолепное, единственное в мире зрелище». Николай I лично командовал парадом — эта деталь была особо выделена всеми очевидцами: "Он <Николай> был великолепен;.. это был император, полководец... Одним словом, высочайшие особы показали себя достойными власти, и если бы этот род не занимал трона, его следовало бы на него возвести".

В этой основополагающей статье Жуковский описал свои взгляды на государственную идеологию. Статья сразу получила статус программной — это была манифестация идеалов и целей современного, николаевского, и будущего, александровского, царствований. Поэт писал: ".. дни боевого создания для нас миновались.., наступило время создания мирного.., период развития внутреннего,
твердой законности, безмятежного приобретения всех сокровищ общежития... [Россия] готова произрастить богатую жатву гражданского благоденствия, вверенная самодержавию.., коего символ ныне воздвигнут перед нею царем ее в лице сего крестоносного ангела, а имя его: Божья Правда".

Стихи Жуковского про Николая Первого декламировали школьники и гимназисты:
Царь наш любит Русь родную,
Душу ей отдать он рад.
Прямо русская природа;
Русский видом и душой,
Посреди толпы народа
Выше всех он головой.
На коня мгновенно прянет,
Богатырь и великан,
В ратный строй командой грянет —
Огласит весь ратный стан.

***
В 1841 году, когда Жуковскому исполнилось 58 лет, неожиданно появилась надежда на личное счастье: в него влюбилась юная красивая девушка, дочь его друга, художника Рейтерна, живущего в Германии. К этому времени образование цесаревича Александра было уже закончено, и даже состоялась его свадьба. Жуковский написал письмо царю с просьбой освободить его от дворцовых обязанностей: "Государь, я хочу испытать семейного счастья, хочу кончить свою одинокую, никому не присвоенную жизнь… На первых порах мне невозможно будет остаться в Петербурге: это лишит меня средства устроиться так, как должно; во-первых, не буду иметь на то способов материальных, ибо надобно будет всем заводиться с начала". Ему была назначена солидная пенсия и Жуковский уехал в Германию.

Молодая жена родила ему двоих детей- девочку и мальчика, но несмотря на заботы Жуковского, она стала страдать нервическим расстройством и депрессией. Жуковский делился с Гоголем: «Она почти ничем не может заниматься, и никто никакого развлечения ей дать не может. Чтение действует на её нервы; разговор только о своей болезни».

Из-за болезни жены, которой врачи запрещали менять климат, Жуковский не мог вернуться на родину. Долгое пребывание на чужбине, новые родственники поэта, отличавшиеся набожностью, да и сам возраст, который побуждал «экономить временем» и размышлять о самом главном, способствовали тому, что этот период делается для Жуковского, по его собственному выражению, «минутой христианства». Он каждый день читает по главе из Библии, усиленно штудирует богословскую литературу, переводит на русский язык Новый Завет[15], создает стихотворные переложения библейских текстов (в том числе полное переложение Апокалипсиса)[16], пишет религиозно-философскую прозу. Постоянным духовником Жуковского становится священник Иоанн Базаров, служивший в домовой церкви на Рейнской улице в Висбадене.

Но как всегда творчество его выручало. Он перевел Новый завет на русский язык для своих детей, сделал перевод "Одиссеи" с древнегреческого, перевел "Странствия Агасфера". Гоголь, или Гоголек, как ласково называл его Жуковский, часто навещал своего учителя за границей, а в 1850 году вернулся в Россию. Здесь он неожиданно умер, что для Жуковского стало сильным потрясением, от которого он не смог оправиться. По рассказам, услышав эту печальную новость, он закрылся у себя в кабинете, где просидел несколько часов, а затем вышел и лег на диван. С дивана он уже не поднимался, и через несколько дней скончался.

Материальное положение семейства Жуковских было далеко не блестящим. Всю жизнь помогая другим, поэт не накопил для себя сколько-нибудь значимого капитала. Поэтому, когда на светлой седмице 1852 года он тяжело заболел и почувствовал приближение смерти, его охватило мучительное беспокойство за жену и детей (их родилось у него двое – Павел и Александра), остававшихся без достаточных средств к существованию. Это было сильнейшее переживание, от которого не удавалось отделаться рассудочными доводами. Умом Жуковский понимал, что жена и дети находятся под заботливой рукой Промысла, и рассчитывал на помощь со стороны царского семейства, но расчеты не превращались в уверенность, не проникали до сердца и потому не приносили успокоения. «Доверенность к Творцу!» – эти слова из написанного им стихотворения «Певец во стане русских воинов» (1812) уже давно были жизненным девизом Жуковского, но перед смертью верность такому девизу подверглась серьезному испытанию. Приступы страха за будущее своих близких воспринимались Жуковским как «дьявольское искушение», «точно дубиной разбивающее душу», как воздействие тяжкого духа уныния, похищающего из сердца надежду.

В среду 9 (21) апреля к больному для причащения прибыл отец Иоанн Базаров. Вместе с Жуковским причащались его маленькие дети. Во время причащения поэт вдруг переменился, пришел в умиление и, «подозвав детей, сквозь слезы стал говорить им: “Дети мои, дети! Вот Бог был с нами! Он Сам пришел к нам! Он в нас теперь! Радуйтесь, мои милые!”». Позже Жуковский рассказывал жене, что с ним произошло чудо: он увидел рядом со своими детьми Иисуса Христа. «Да, друг мой, – говорил он ей, – это было не видение; я видел Его телесным образом; я видел Его, как Он стоял сзади детей моих в то время, как они приобщались Святых Таин. Он будет с ними. Он мне Сам сказал это»[17]. «“И с тех пор, – прибавил он, – я нахожусь у ног Его”. С этой минуты его тоска и беспокойства кончились. Он до конца уже был спокоен»[18].

Жуковский скончался два дня спустя, в ночь с пятницы на субботу второй недели по Пасхе, и на первой заупокойной службе над ним звучали пасхальные песнопения. Вот воспоминания об этом отца Иоанна Базарова: «Мы начали литию. Продолжение пасхального попразднства как нельзя лучше шло к настоящему случаю; и когда я, стоя лицом к лицу умершего, возгласил: “Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав”, – то мне казалось, что он сам еще внимает сему торжественному гимну сквозь охладевшие черты еще живого выражением лица своего. Признаюсь, никогда еще и мне самому не доводилось чувствовать всю великость истины, заключавшейся в этой торжественной песни воскресения, как в эту минуту, над бренным остатком человека, которого душа была проникнута живою верою во Иисуса Христа!..

Протоиерей Иван Базаров, который исповедовал Жуковского и был рядом с ним до конца писал: «Если бы я должен был написать панегирик Жуковскому, то я не умолчал бы здесь преимущественно о делах его милосердия, которыми часто отличаются люди достаточные, уделяя бедному излишнее от себя; нет, дела милосердия Жуковского были не делами только рук его, но преимущественно делами его души. Хорошо помогать ближнему, не жалея средств, которые мы имеем в руках! Но много ли найдется таких людей, которые бы за другого протягивали сами руку, преклоняли бы свою голову, может быть не привыкшую к поклонам, испытывали бы с охотою неприятное чувство отказа и всё это делали бескорыстно, из одного только желания добра ближнему? В.А. Жуковский все это делал и, умирая, жалел еще о том, что не успел устроить судьбу человека, ему вовсе чужого». А когда протоирей стоял над бездыханным телом Жуковского, то невольно ему вспоминались стихи поэта:

И прекрасен мертвый на хребте лежал он,
Широко раскинув крылья, как летящий,
В небеса вперяя взор уж негорящий...

Похоронили его на загородном кладбище Баден-Бадена, в склепе, стены которого украсили строчки его стихотворений. В августе того же года останки кремировали, и слуга Жуковского перевез его прах в Санкт-Петербург, где 24 августа прошло повторное захоронение.

Список литературы:
1.Арзамас: Сборник в 2 тт., М., Худож. лит., 1994.
2.Афанасьев В.В. Жуковский. М., 1986.
3.Базаров И. И. Воспоминания о В. А. Жуковском. Известия Отделения русского языка и литературы. 1853. Т. 2, No 8-9. С. 139-144.
4.Веселовский А. Н. В. А. Жуковский. Поэзия чувства и «сердечного воображения». — СПб. : Тип. Имп. Академии наук, 1904. — 548 с.
5.Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем. М.: Языки русской литературы, 1999.
6.Лотман Ю.М. Пушкин. СПб., 2005. С. 39.
7..Священник Димитрий Долгушин. Самый добрый человек в русской литературе.
8.Таблица соответствия оценок и их «последствий» сохранилась в архиве: РГАЛИ. Ф. 198. Оп. 1. Ед. хр. 42 (Материалы о воспитании детей Николая I). Л. 11–12.


[5] Уткинский сборник. Письма В.А. Жуковского, М.А. Мойер и Е.А. Протасовой / Под ред. А.Е. Грузинского. М., 1904. С. 192.

[6] В.А. Жуковский в воспоминаниях современников / Сост. О.Б. Лебедева, А.С. Янушкевич. М., 1999. С. 110.

[7] Сумцов Н.Ф. В.А. Жуковский и И.И. Козлов // Харьковский университетский сборник в память Жуковского и Гоголя. Харьков, 1903. С. 104.

[8] Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 13. С. 301.

[13] Жуковский В.А. Полное собрание сочинений. Т. 3. С. 592.

[14] Ключевский В.О. Добрые люди древней Руси // Ключевский В.О. Исторические портреты. М., 1991. С. 78–79.

[15] См.: Новый Завет Господа нашего Иисуса Христа. Перевод В.А. Жуковского / Ред. кол.: Ф.З. Канунова, И.А. Айзикова, свящ. Д. Долгушин. СПб., 2008.

[16] См.: Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем. Т. 4 / Сост. и ред. А.С. Янушкевич. М., 2009.

[17] Базаров И.И. Последние дни жизни Жуковского // В.А. Жуковский в воспоминаниях современников. С. 453, 455.

[18] Мueller E. Das Tagebuch Ivan Vasil’evic Kireevskijs. 1852–1854 // Jahrbuecher fuer Geschichte Osteuropas. Neue folge. Jargang 1966. Heft 2/Juni 1966. S. 181.

[19] Базаров И.И. Последние дни жизни Жуковского. С. 454.

"Девицу Жуковского" Среди друзей Жуковского было принято подшучивать над его целомудрием. Кроме того, этим прозвищем Батюшков намекает на баллады Жуковского, к которым относился иронически.