Часть 1. Глава 6. Манкурты

Предыдущая глава: http://proza.ru/2024/06/03/79

Чтобы отвлечься от неприятных переживаний и мыслей, вызванных недавней ссорой с родителями, Даша слезла с дивана и достала из рюкзака, что лежал рядом на кресле, книгу.

«Чингиз Айтматов: «И дольше века длится день» - было написано на обложке. Эта книга была одной из списка, который им задали в школе прочитать на лето.

Книги Даша редко читала, особенно из школьной программы, особенно летом. Но чем тут ещё заняться, в этой деревне? Со скуки начнёшь читать…

Эту книгу она взяла в библиотеке ещё в прошлом месяце – заставили родители. «Всё равно ничего больше не делаешь, сидишь в своём интернете, смотришь там всякий бред, дурью маешься, а потом с нами ругаешься, - говорила мать. -  Сходи лучше, книжку возьми почитай, в сто раз полезнее будет, вон сколько на лето читать задали, на два листа список!»

Список там и правда был большой, настолько, что у Даши сразу пропадало желание что-то из него прочесть, как только она на него взглянет.

Но, с горем пополам, под давлением матери, хоть и нехотя, она всё же сходила в библиотеку.

Взятую книгу она так и не дочитала до конца, забросила на половине: летом, когда так тепло и так ясно светит погожее жаркое солнце, соблазняя выйти на улицу и гулять целый день, сидеть дома и читать совсем не хочется.

Однако сейчас, когда делать было больше нечего, Даша снова открыла книгу, с трудом, но всё же найдя то место, на котором она остановилась в прошлый раз.

А остановилась она на так называемой «легенде о манкуртах». Девочка слышала это слово не раз, оно было чем-то вроде имени нарицательного, но она понятия не имела, кого именно и за что принято так называть.

Устроившись поудобнее в кресле, Даша принялась читать.

Странная история рассказывалась в этой легенде. Будто бы жило некогда на свете жестокое племя. Автор называл их «жуаньжуанами».

«Чудовищная участь ждала тех, кого жуаньжуаны оставляли у себя в рабстве. – рассказывал писатель. - Они уничтожали память раба страшной пыткой - надеванием на голову жертвы шири. Обычно эта участь постигала молодых парней, захваченных в боях. Сначала им начисто обривали головы, тщательно выскабливали каждую волосинку под корень. К тому времени, когда заканчивалось бритье головы, опытные убойщики-жуаньжуаны забивали поблизости матерого верблюда. Освежевывая верблюжью шкуру, первым долгом отделяли ее наиболее тяжелую, плотную выйную часть. Поделив выю на куски, ее тут же в парном виде напяливали на обритые головы пленных вмиг прилипающими пластырями - наподобие современных плавательных шапочек. Это и означало надеть шири.
Тот, кто подвергался такой процедуре, либо умирал, не выдержав пытки, либо лишался на всю жизнь памяти, превращался в манкурта - раба, не помнящего своего прошлого.
…После надевания шири каждого обреченного заковывали деревянной шейной колодой, чтобы испытуемый не мог прикоснуться головой к земле. В этом виде их отвозили подальше от людных мест, чтобы не доносились понапрасну их душераздирающие крики, и бросали там в открытом поле, со связанными руками и ногами, на солнцепеке, без воды и без пищи. Пытка длилась несколько суток…
…Брошенные в поле на мучительную пытку в большинстве своем погибали под сарозекским солнцем. В живых оставались один или два манкурта из пяти-шести. Погибали они не от голода и даже не от жажды, а от невыносимых, нечеловеческих мук, причиняемых усыхающей, сжимающейся на голове сыромятной верблюжьей кожей. Неумолимо сокращаясь под лучами палящего солнца, шири стискивало, сжимало бритую голову раба подобно железному обручу…
…Последние испытания сопровождались полным помутнением рассудка. Лишь на пятые сутки жуаньжуаны приходили проверить, выжил ли кто из пленных. Если заставали в живых хотя бы одного из замученных, то считалось, что цель достигнута. Такого поили водой, освобождали от оков и со временем возвращали ему силу, поднимали на ноги. Это и был раб-манкурт, насильно лишенный памяти и потому весьма ценный, стоивший десяти здоровых невольников.
…Манкурт не знал, кто он, откуда родом-племенем, не ведал своего имени, не помнил детства, отца и матери - одним словом, манкурт не осознавал себя человеческим существом.
Лишенный понимания собственного "я", манкурт с хозяйственной точки зрения обладал целым рядом преимуществ. Он был равнозначен бессловесной твари и потому абсолютно покорен и безопасен. Он никогда не помышлял о бегстве. Для любого рабовладельца самое страшное - восстание раба. Каждый раб потенциально мятежник. Манкурт был единственным в своем роде исключением - ему в корне чужды были побуждения к бунту, неповиновению. Он не ведал таких страстей. И поэтому не было необходимости стеречь его, держать охрану и тем более подозревать в тайных замыслах. Манкурт, как собака, признавал только своих хозяев. С другими он не вступал в общение. Все его помыслы сводились к утолению чрева. Других забот он не знал. Зато порученное дело исполнял слепо, усердно, неуклонно.
Манкуртов обычно заставляли делать наиболее грязную, тяжкую работу или же приставляли их к самым нудным, тягостным занятиям, требующим тупого терпения. Только манкурт мог выдерживать в одиночестве бесконечную глушь и безлюдье сарозеков, находясь неотлучно при отгонном верблюжьем стаде. Он один на таком удалении заменял множество работников. Надо было всего-то снабжать его пищей - и тогда он бессменно пребывал при деле зимой и летом, не тяготясь одичанием и не сетуя на лишения. Повеление хозяина для манкурта было превыше всего. Для себя же, кроме еды и обносков, чтобы только не замерзнуть в степи, он ничего не требовал...
Куда легче снять пленному голову или причинить любой другой вред для устрашения духа, нежели отбить человеку память, разрушить в нем разум, вырвать корни того, что пребывает с человеком до последнего вздоха, оставаясь его единственным обретением, уходящим вместе с ним и недоступным для других. Но кочевые жуаньжуаны, вынесшие из своей кромешной истории самый жестокий вид варварства, посягнули и на эту сокровенную суть человека. Они нашли способ отнимать у рабов их живую память, нанося тем самым человеческой натуре самое тяжкое из всех мыслимых и немыслимых злодеяний».

Даша прекратила читать.

«Разве возможно такое в жизни? – думала она. – Разве может быть такое на свете, чтобы человек жил на этой земле и не ведал, ни кто он такой, ни откуда родом, не помнил ни себя, ни мать свою и отца, и даже имени своего не знал?»

Даша не могла себе такого представить.

Что же нужно сделать с людьми, чтобы они забыли всё? Забыли свой род, своё прошлое, своих родителей, забыли себя самих? Какое зло безумное и великое нужно сотворить, чтобы отнять у человека самое ценное, что у него есть – его память, его самого?

Девочка попыталась вообразить, как мучились манкурты, брошенные умирать в бескрайней равнодушной пустыне, как кричали они в муках от невыносимой боли, когда горячая раскалённая кожа верблюжьей шапки сжимала их лысые бритые головы.

«Лишь усиленные дозоры стерегли в определенных местах подходы на тот случай, если соплеменники плененных попытались бы выручить их, пока они живы.  – рассказывалось в книге. - Но такие попытки предпринимались крайне редко, ибо в открытой степи всегда заметны любые передвижения. И если впоследствии доходил слух, что такой-то превращен жуаньжуанами в манкурта, то даже самые близкие люди не стремились спасти или выкупить его, ибо это значило вернуть себе чучело прежнего человека.
И лишь одна мать найманская, оставшаяся в предании под именем Найман-Ана, не примирилась с подобной участью сына».

Согласно легенде, она решила разыскать его. И у неё это получилось.

Её сын пас верблюжье стадо в степи – новые хозяева сделали его своим пастухом.

«- Сын мой, родной! А я ищу тебя кругом! - Она бросилась к нему как через чащобу, разделявшую их. - Я твоя мать!
И сразу всё поняла и зарыдала»

Сын не узнал её.

«…Её появление не произвело на него никакого действия, точно она пребывала здесь постоянно и каждый день навещала его в степи.  Он даже не спросил, кто она и почему плачет…
- Ты узнаёшь меня? – спросила мать.
Манкурт отрицательно покачал головой.
- А как тебя звать?
- Манкурт».

Напрасно пыталась мать пробудить в нём утраченную память.

« - Вспомни, как тебя зовут, вспомни свое имя! - умоляла и убеждала она.- Твой отец Доненбай, ты разве не знаешь? А твое имя не Манкурт, а Жоламан...
И хотя все это на сына-манкурта не произвело никакого впечатления, мать продолжала рассказывать, тщетно надеясь - вдруг что-то мелькнёт в его померкшем сознании. Но она билась в наглухо закрытую дверь. И все-таки продолжала твердить свое:
- Вспомни, как твое имя? Твой отец Доненбай!»

 Несчастная мать не заметила, как жуаньжуаны увидели её. Она еле успела скрыться, когда на верблюдах вдалеке показались хозяева её сына, но было поздно.

«…Вернувшись, озлобленные жуаньжуаны стали избивать манкурта. Но какой с него спрос. Только и отвечал:
- Она говорила, что она моя мать.
- Никакая она тебе не мать! У тебя нет матери! Ты знаешь, зачем она приезжала? Ты знаешь? Она хочет содрать твою шапку и отпарить твою голову! - запугивали они несчастного манкурта».

«Отпарить голову» - ничего другого, страшнее этого, бедный манкурт и представить себе не мог.

Хозяева вложили своему послушному рабу лук и стрелы в руки и  повелели убить незнакомку.

А мать всё не оставляла надежды, всё думала, как же увести сына с собой.

«Какой он ни есть – не его вина, что судьба так обернулась, что изглумились над ним враги, но в рабстве мать его не оставит...
С этими мыслями возвращалась Найман-Ана к сыну и всё обдумывала, как его убедить, уговорить бежать этой же ночью.
Вот она достигла стада, поехала между пасущимися животными, стала оглядываться, но сына не видно было. Его верховой верблюд с поклажей почему-то свободно пасся, таща за собой повод по земле…
- Жоламан! Сын мой, Жоламан, где ты? - стала звать Найман-Ана.
Никто не появился и не откликнулся.
- Жоламан! Где ты? Это я, твоя мать! Где ты?
И, озираясь по сторонам в беспокойстве, не заметила она, что сын ее, манкурт, прячась в тени верблюда, уже изготовился с колена, целясь натянутой на тетиве стрелой. Отсвет солнца мешал ему, и он ждал удобного момента для выстрела.
- Жоламан! Сын мой! - звала Найман-Ана, боясь, что с ним что-то случилось.
Повернулась в седле.
- Не стреляй! - успела вскрикнуть она и только было понукнула белую верблюдицу Акмаю, чтобы развернуться лицом, но стрела коротко свистнула, вонзаясь в левый бок под руку.
То был смертельный удар.
Найман-Ана наклонилась и стала медленно падать, цепляясь за шею верблюдицы. Но прежде упал с головы ее белый платок, который превратился в воздухе в птицу и полетел с криком:
"Вспомни, чей ты? Как твое имя? Твой отец Доненбай! Доненбай! Доненбай!"»

Даша закрыла книгу.

«Какая грустная история…» - подумала она.

Был ли этот манкурт виноват в том, что стал таким? Можно ли его осуждать за это? Разве не виноват человек в том, что забыл и себя, и свой род, что позволил себе забыть самые дорогие и святые вещи, которые были у него? Но как можно винить в чём-либо человека, которому надели на голову верблюжью шапку и оставили одного в пустыне сходить с ума на солнце? Разве он сам не несчастен? Разве он сам – не жертва жестоких пыток? Несчастная жертва, которая сама не понимает, насколько несчастна, потому что не помнит ничего, даже сотворённого над ней зла…

Но как можно остаться ни в чём не повинным, убив собственную мать? «Прости ему, грешному, ибо не ведает, что творит» - так же, кажется, говорится в этой самой умной книге, книге книг, как её называют – Библии? Там всё так просто! А ты попробуй, прости…

А ведь мать наверняка простила его после смерти… Она же, всё-таки, мать, как ей не простить… Или всё же не простила?

Бог-то его точно простил. Он же такой мудрый, такой добрый, такой правильный, сидит там у себя где-то, неизвестно где, всех понимает и всех прощает. Даже убийц. Даже манкуртов. Если он, конечно, есть. Иначе зачем тогда допускает на свете такое зло?

Даша отложила книгу в сторону – читать ей больше не хотелось.

Продолжение: http://proza.ru/2024/06/09/1172