Падшая

   Есть в Москве, особенно в историческом ее центре, переулки, где даже сегодня можно встретить уютные старые дворики, чья патриархальная благодать оказалась практически нетронутой цивилизацией, оставшись точь-в-точь, как на картинах Алёны Дергилевой и Владимира Качанова. В таких укромных уголках город словно затаил дыхание прошлого века. Там приятно прогуливаться, скрываясь от летнего зноя и городской толчеи, и наслаждаться неожиданной тишиной. Украшенные кариатидами и почти игрушечными «театральными» балкончиками дома порой прижаты настолько плотно друг к другу, что, кажется, соседям достаточно протянуть в окно руки, чтобы обменяться взаимным рукопожатием. Почти на каждом широком карнизе, подпертом снизу старинной узорчатой лепниной, дремлет, прикрыв один глаз, черный или рыжий кот, а притороченные к каменной кладке пожарные лестницы и водосточные трубы приглашают смельчаков вскарабкаться с букетом фиалок в зубах в окна к возлюбленным, по примеру героев старых добрых мелодрам.
  Пашке довелось жить именно в таком доме, в квартире именно с таким изысканным декоративным балкончиком. В теплое время года он часто выходил на него с книгой или газетой, особенно когда в доме напротив открывалось настежь окно, расположенное как раз на уровне Пашкиной квартиры. А все потому, что вместе с окном для Пашки открывалась заветная возможность понаблюдать, как изящная, стройная, точно «Девочка на шаре» Алина исполняет в балетном трико пируэты перед большим, в полстены, зеркалом. Кроме гибкости и чувства ритма, природа одарила Алину всем, необходимым для того, чтобы заставлять учащённо биться пульс у представителей противоположного пола. Она была хорошо сложена, имела правильный профиль и красивые вьющиеся волосы, завязанные в небрежный пучок. Пашке, обращавшему на женщин внимания мало, девушка казалась красавицей.
Всякий раз, заметив за собой слежку, Алина удовлетворенно прищуривала глаза и улыбалась. Только, увы, не Пашке, а своей неотразимости, звенящей молодости, почти безграничной власти над этим глупеньким желторотым птенцом, замершим на соседнем балконе, а еще над стаей других таких же пернатых: от едва оперившихся щеглов до основательно ощипанных жизнью филинов.  Загадочная улыбка роковой красавицы, с одной стороны, еще больше покоряла Пашку, с другой — заставляла его растерянно отводить взгляд. Присутствовало в выражении лица богини нечто высокомерное, циничное, хотя в то же время что-то беззащитное, почти детское, в его чертах тоже было.

  Пашка давно искал повод «подкатить» к Алине, чтобы наконец-то завести более тесное знакомство, даже дежурил порой во дворе, но, увы, девушка почти никогда не оставалась одна. Неизменно её то провожали, то встречали.  У подъезда Алины тормозили машины — одна роскошнее другой. Утром из лимузинов выходили галантные господа в костюмах и галстуках и предупредительно открывали перед Алиной дверцу. Вечером они же, или быть может кто-то другой (у Пашки плохая память на лица) выгружали из своих Бентли и Понтиаков нескончаемые букеты цветов и коробки с шампанским.
Однажды Пашка встретил Алину в районной библиотеке. Не в ресторане, не на танцполе каком-нибудь —  а, представьте себе, в помещении, где хранятся книги! Алина и библиотека были настолько несовместимы в его понимании, что он от удивления открыл рот, как если бы увидел жирафа в подмосковном лесу. Пашка даже забыл опустить глаза, когда они случайно встретились взглядами.
— Тебе чего, мальчик? — спросила Алина, впервые обратив на своего поклонника осознанное внимание. Все это было сказано вроде вежливо, даже нежно, но все равно с явным смысловым ударением на слове мальчик.  Отчего к Пашке вернулась его обычная застенчивость. Он покосился на фотографии классиков, висевшие на стене, как бы прося у них моральной поддержки.
— Нет... ничего. Просто интересно стало, — замялся Пашка.
— Вот как? И что стало интересно, интересно?
— Интересно, любите ли вы Достоевского? — ляпнул он, первое что пришло ему на ум, так и не найдя, достойного ответа на «мальчика».
— Достоевского? Даже не знаю, мальчик. Между нами пока еще ничего не было.  — И красавица засмеялась, то ли своей остроте, то ли смущению паренька.
Пашка, покраснев, тоже улыбнулся. Не дурацкой пошлой шутке. Просто он любил смех Алины, даже такой дерзкий и унизительный. Впрочем, как и все в ней.
Скажи она ему сейчас — выпрыгни в окно, он, не задумываясь ни на секунду, сиганул бы рыбкой с третьего этажа. Но таких жертв Алине было от него не нужно. Самое обидное, что ей от Пашки вообще ничего было не нужно. Кто он такой? Не бизнесмен, не политик, обыкновенный студент с довольно заурядной внешностью. Его для Алины просто не существовало.
— Простите, — уточнила она у библиотекаря, отвернувшись от Пашки, как от пустого места, —  для меня один человек должен был оставить реферат. Как кто? Ваш методист. Семен, кажется. Да, да… История ирландского танца как выразительного средства хореографического искусства.
  Мать Пашки, бывшая на короткой ноге с теткой Алины (вместе работали в сберкассе) частенько рассказывала сыну последние новости, касавшиеся личной жизни недосягаемой красавицы.
Из маминых «донесений» следовало: жила Алина так, как будто задалась целью просадить свою молодость и красоту без остатка, выжечь себя дотла. Крутила шашни то с одним, то с другим, то с третьим. Чуть что не по резьбе — прости, прощай. А работа? Срам, а не работа. Разве это дело — на шесте болтаться? Того гляди, из хореографического училища выпрут, если уже не выперли.
— Серафима сказала, что они на той неделе с Вадиком расплевались, —докладывала, хмуря брови, мать.  — Ну, это тот, который помощник депутата. Помнишь, я тебе о нем еще рассказывала? Уверенный молодой человек, состоявшийся. Может быть, хоть с ним бы остепенилась. Не знаю, что там у них случилось, только прямо до драки дошло. А вчера укатила в Ялту с каким-то Владиком. Черт его знает, кто такой. Сынок вроде чей-то. Деньгами, со слов Серафимы, может улицу нашу полуметровым слоем застелить. Только тебе-то с этого что? — пыталась образумить сына мать, видя, как тот чернеет лицом от такой новости. — Вадики, Владики… Падшая она. По наклонной катится. Плясунья, одним словом. Саломея. Ты бы лучше на Марию внимание обратил. Видела я, как она на тебя смотрела. А что? Положительная, младшего братика поднимает, с тех пор, как мать Богу душу отдала, а отец с сердцем слег. На двух работах работает. Или вон чем, к примеру, Карина тебе не хороша? Двадцать три, а уже рабочей столовой заведует в трамвайном депо. Ну да, не красавица. Так это ведь и хорошо. Красивая жена — чужая жена. А что твоя Алина? Только пляшет и по ресторанам хвостом вертит. Сомневаюсь, что она и яйцо сумеет сварить. Да и когда ей варить-то, если она из постелей не вылезает.
 Спасая сына от неразделенной любви, мать не жалела красок в описании грехов объекта его вожделений. Но как ни старалась она извалять Алину в помойной жиже, Пашка на других девушек все равно не смотрел. Хоть и понимал умом, что права мать. Но сердцу ведь не прикажешь. Перед его глазами все время стояла не прожженная оторва, какой рисовала Алину родительница, а нежная и беззащитная «Девочка на шаре». Угораздило же его влюбиться в падшую!..
Чтобы как-то сбить наваждение, растратить накопившуюся отрицательную энергию, Пашка с головой погрузился в учебу, да так основательно, что вышел на красный диплом, и не где-нибудь, а в самой Бауманке. И ко всему прочему он уже пятый год занимался карате кёкусинкай...
Скорее всего, история Пашкиной любви на этом многоточии и закончилась бы, а рассказ о ней не состоялся бы вовсе («Эх, чего тут рассказывать», - как говорил герой Михаила Евдокимова в известной интермедии), если бы судьба не предоставила парню возможность самому поставить знак препинания в его деликатном вопросе, вместо того, чтобы уныло плестись статистом на поводу у обстоятельств.
  Случилось это, когда утомлённый и припозднившийся Павел возвращался из спортклуба. Его команда усиленно готовилась к чемпионату города, тренировки проходили вот уже месяц почти ежедневно и длились в полтора раза дольше обычного.
Выйдя из троллейбуса, он свернул в свой тихий двор. Изнуряющая июльская жара отступала под натиском опустившихся на город сумерек. Только асфальт, по которому недавно проехала поливальная машина, отдавал жар вместе с испаряющейся влагой. Под Пашкину рубашку стала потихоньку прокрадываться ночная освежающая прохлада. А может холодок прошел по спине от того, что он увидел припаркованную во дворе дорогую машину. Недалеко от люксового авто, между двух слегка поддатых парней в дорогих костюмах, стояла Алина и о чем-то горячо с ними спорила. Пашка хотел было, как всегда, опустить голову и пройти мимо, но что-то в интонациях спорщиков заставило его насторожиться.  На всякий случай он решил «подышать вечерним воздухом» неподалеку от группы, для чего и выбрал укромное местечко возле старой мощной липы в полтора обхвата.
— И вообще, нечего тут из себя недотрогу строить. — сказал между тем тот из парней, что стоял ближе к девушке. — С ним поедешь. Точка.
—Ты подумай, что несешь, Влад. Ты себя сам хоть слышишь? — Отталкивая руки парня, Алина пятилась в сторону двери подъезда.
— Карточный долг свят. Извини, крошка. Вчера был не мой день. Не повезло.
— Что-о? Это тебе не повезло? Это мне не повезло. С тобой. Какой же ты урод, Владик? Какие же вы все уроды!..
— Вот только на личности не надо тут…
 Владу, видно, надоел бесплодный спор.  Он призывно кивнул парню, стоявшему чуть поодаль и с вожделением облизывавшемуся, точно кот на сметану.
— Лови, чувак, она твоя. — сказал Влад и демонстративно отошел в сторону, достав из кармана парусиновых штанов банку пива.
— Тварь…
Новый владелец живого товара, ухмыльнувшись, схватил за запястье свою игрушку и повлек ее к машине. Но не тут-то было. Алина, мотнув головой, как норовистая лошадь, вырвала руку и влепила парню увесистую пощечину.
— Ах ты, сука...
Вспыхнув, тот наотмашь ударил Алину тыльной частью ладони по лицу, так что у девушки голова чуть не слетела с плеч, а из глаз брызнули слезы. После чего накрутил себе на руку ее длинные волосы.
— Влад, чего встал, как пень. Помог бы обуздать свою шлюху. С норовом падла. Потом долакаешь.
  Перед подъездом разворачивалась настоящая драма. Один гоблин тащил упирающуюся и скулящую Алину в машину, другой в это время с безразличным видом попивал пивко. Какая-то древняя, но горластая старушка, высунувшись из окна, рявкнула: — А ну кончай шуметь тута, щас милицию позову!.. 
После чего, по-видимому, пошла спать.
Рассудив, что сам по себе инцидент уже не рассосется и через каких-то пару минут живой товар, или, если уж быть совсем точным, — ставку, увезут в неизвестном направлении, Павел снял с запястья часы и пружинистой походкой направился к подъезду Алины. Страха он не чувствовал, если не считать легкого мандража, какой бывает обычно перед спаррингом. Парень в свои силы верил. И не напрасно. Есть ли в уличной драке кто-то опаснее, чем кулачный боец, жестко натренированный перед соревнованиями? Тело такого гладиатора — просто идеальная машина для рукоприкладства. Каждая клеточка организма максимально насыщена кислородом, каждая мышца излучает мощь, каждое отточенное движение несет угрозу. Павлу предстоял его первый бой вне татами. Американская пословица гласит, что в экстремальной ситуации ты не поднимаешься до уровня своих ожиданий, а опускаешься на уровень своей тренированности. Понимая это, Павел еще по пути к месту схватки отключил сознание, оставив свое тело работать, подчиняясь только приобретенным на тренировках рефлексам.

  Первым ему под руку попал мерзавец, державший Алину за волосы. Проведя короткую двоечку, сначала в корпус, а потом и в удивленную физиономию оппонента, Павел, без особых усилий, отправил того в нокдаун. Увидев, как «что-то пошло не так» другой участник паскудной сделки отбросил недопитую банку и даже попытался принять боевую стойку, но, увы, было слишком поздно. Пашкин кроссовок уже пробивал его слабую защиту в районе грудной клетки. Следующий удар мае-гери, пришедшийся Владу точно в подбородок, приподнял его над землей сантиметра на три. Вниз подонок опускался уже самостоятельно, плотно сомкнув веки.
—Эй, тебе чего, жить надоело?
Перед Пашкой неожиданно вырос третий тип — как оказалось, он сидел в машине. Видимо, это был водитель того упыря, кому повезло в картах, но никак не хотело везти в любви. Здоровый, грузный, больше Павла раза в два. Он двинулся на наглеца с яростным сопением, держа, словно медведь гризли, над головой оба своих пудовых кулака, угрожая обрушить их на Пашку и раздавить точно гниду какую-нибудь.
Легко уйдя от прямого удара рукой, Пашка, быстро переместив свой корпус влево, встал к противнику вполоборота. Одновременно он зафиксировал в районе кисти потерявшую энергию конечность увальня, затем резко крутанул ее по часовой стрелке. Раз. Противник рефлекторно согнулся, подавшись всем телом вперед и тут же получил противоходом удар прямой ногой в живот, заставивший его, закашлявшись, упасть на колени. Два. Пашкина пятка упала на основание черепа борова, словно лезвие гильотины. Сверху вниз. Три. Лицо кабана встретилось с асфальтом, чтобы какое-то время с ним не расставаться.  Той же ступней, поразившей голиафа, Павел, не сходя с места, дотянулся до челюсти слегка очухавшегося героя-любовника и прибил его к подъездной двери, проведя образцовый йоко-гери. Пашка почувствовал, как лицевая кость насильника податливо ушла влево, обещая своему хозяину скорый поход в травмпункт, а также гипс и принятие пищи через трубочку. Любитель перекинуться в очко утробно охнул и, обхватив голову, стал оседать по двери. На асфальт он опустился уже без признаков сознания.
На все про все Павлу понадобилась минута. Двоих уродов он утрамбовал едва живыми в багажник их собственного люксового авто.
Кабан, которому физическое состояние более-менее позволяло держаться за руль, был крепко пристегнут Пашкой ремнем к водительскому креслу.

   Лишь когда иномарка миновала дворовую арку, Павел, к которому постепенно возвращалось его обычное меланхолическое состояние, вспомнил про Алину.
Потрясенная девушка стояла, прислонившись к фонарному столбу, и мелко дрожала всем телом, как потерявшаяся собака под дождем.
Оголившись по пояс, Павел, не мешкая, накинул на Алину свою рубашку.
—Ничего, ничего. Сейчас пройдет.
— А, это ты, Достоевский?  — облегченно выдохнула она, узнав в лихом парне с мускулистым торсом своего несмелого воздыхателя.  —Закурить не найдется?
— Не курю. И тебе не рекомендую.
— Это... это что у тебя на рубашке? Кровь? —  Снова громко застучала зубами Алина.
— Не моя…
— Пожалуй, все-таки присяду. Можно? А то ноги что-то ватные.
Они сели на скамейку и некоторое время глубоко вдыхали ароматы цветущей липы. Вечером после жаркого дня запахи в атмосфере распространяются гораздо сильнее, чем когда-либо еще, а успокаивающее действие липового цвета известно всем. Чтобы скорее унять дрожь девушки, Павел положил ей на плечо руку.
Алина тем временем разглядывала свои босоножки, не решаясь (вот ведь как дело повернулось, обычно бывало наоборот!) поднять на своего спасителя глаза. Лицо ее было растерянным и обиженным, как у маленького ребенка, которого родители застукали за разглядыванием собственных гениталий. Совсем непохоже на то выражение, какое Павел привык у нее видеть.  Наконец Алина подняла голову и глухим срывающимся голосом спросила:
—А ты… ты бы взял меня замуж?
Павел молчал, размышляя над ответом. Слишком неожиданным и непростым оказался вопрос. Но ответ, как он понимал, нужен был обязательно, причем однозначный— либо да, либо нет. Что-нибудь вроде «затрудняюсь ответить» или «я должен посоветоваться с шефом» выглядело бы нелепо или жалко. Пока Павел думал, перед его глазами сновали всякие Вадики, Владики, а потом ухажёров затмил образ матери, поставившей на Алине клеймо «Падшая». И ведь не возразишь —  он, действительно, про Алину ничего не знает. Кроме того, что она падшая, и кроме того, что она ему очень нравится.
Алина интуитивно поняла его состояние.
— Думаешь, гулять стану?
Павел неопределённо пожал плечами. Что тут еще скажешь?
В напряжённом молчании прошла минута, две, пять.
— А знаешь, что? — усмехнулась вдруг Алина, помогая Пашке принять решение.   —Я пошутила. В уголках глаз у нее опять появился такой знакомый ехидный прищур, снова заиграли ямочки на щеках.
— А ты и повелся, мальчик. Ха. Больно нужно. Ну да ладно, поздно уже. Спасибо, что мимо не прошел. Провожать не надо.
  В тот вечер Пашка долго не мог заснуть. Тело его с подобранными к подбородку коленями конвульсивно вздрагивало, как будто бы он продолжал бить кого-то, или, скорее, как будто били его.
Следующим вечером он узнал через мать, что Алина рано утром собрала вещи и уехала в ей одной только известном направлении. Как потом выяснилось, в Ростов.
  Прошло несколько лет. Серафима регулярно докладывала матери Пашки про свою племянницу. Рассказывала, что та вышла замуж в Ростове за какого-то военного, как будто танкиста. Потом рассказывала, как Алина моталась с ним по гарнизонам, как родила ему двоих сыновей. Как она выхаживала мужа, когда тот вернулся без ноги из горячей точки. Рассказывала про то, что Алина устроилась работать в детский дом творчества вести кружок хореографии. А еще о том, как Серафима ездила к ним в гости, как ей понравились детки, и что «все там у них вроде пристойно, как у людей».
  Павлу недавно исполнилось тридцать три. Он работает ведущим инженером в секретном НИИ. Знакомые уже потихоньку начинают величать его Павлом Сергеевичем. Уважаемый человек все-таки. Разрабатывает какое-то суперлёгкое авиационное крыло и, как раньше, трижды в неделю занимается кёкусинкай. Мать им гордится. Только одно обстоятельство немного омрачает ей жизнь — отсутствие внуков. Но что поделать, если ее сын до сих пор так и не женился…