Диспансеризация

Диспансеризация

Глава 1
С годами я пришёл к выводу: мама, папа и государство, которого уже давно нет, ошибались — правду говорить нельзя! А особенно докторам.
Вообще, от правды страданий много. Ну, к примеру, в детстве: натворил что-то — промолчи, а вдруг не узнают, скажи «это не я». Так нет же — в первых рядах: простите, это я сделал. Ну и понятно, за правду страдал. Когда — сходило с рук, а когда — и задница в полоску от ремня. В далёкие времена моего детства нельзя было пожаловаться в организации по защите прав детей. Вот несознательные родители и практиковали порку повсеместно.
В юности, бывало, гуляешь с девушкой, добиваешься того, чего тебе надо. Вроде добился, думаешь: вот хорошо, гормоны играть перестанут, значит, и прыщи пройдут. А она возьми и задай глупый вопрос: «А ты меня любишь? Ты на мне женишься?» Другой бы сказал: «Конечно, дорогая, обязательно, только давай сначала подольше побудем вместе, притрёмся, чтобы потом не пришлось разводиться», — и жил бы припеваючи, и пользовался всеми благами. Притираться ведь можно и годами. А я со своим воспитанием так не мог и отвечал: «Насчёт любви пока что не знаю, надо подумать, но жениться точно не планировал». Выслушав такой честный ответ, меня сразу посылали. Куда, говорить не буду, — сами знаете. Вот опять пострадал за правду. И вместо интересного взаимодействия с девушкой приходилось исполнять акт удовлетворения — по научению старших товарищей — самостоятельно. А это, сами понимаете, не так романтично.
Ну ладно, юность пережил. Встречались и такие девушки, которых не парили вопросы любви и женитьбы. Им — для здоровья и развлечения, и мне. Но тут случаются другие засады. Всякие болезни. Мне вроде повезло, только раз влип в такую историю. По рассказам тех же старших товарищей, бывали и летальные исходы, поэтому все в моём окружении разделяли мнение, что «самому; всё-таки безопасней». Здесь, конечно, каждый выбирает для себя, рисковать или нет. Я рисковал.
Повзрослел. Вроде с сексом и любовью всё, определился. Работа, дом, семья. Не изменяю. Но не потому, что не хочется, — боюсь. И боюсь двух вещей: что не смогу соврать жене и заразы всякой. Вот так праведником в страданиях и жил. А старшие товарищи жили по-другому. И красиво жили, скажу я вам. Я им завидовал.
Работа — это вообще отдельная история: мне часто приходилось её менять. А всё из-за чего? Опять из-за правды. Косячат все, химичат все, бухают тоже все. Но не все бегут признаваться по каждому пустяку. А я же дурак: накосячил — к начальнику, вот, мол, ошибка моя, готов понести наказание. И нёс — увольняли. Нахимичил, вернее приписал расходы — ну прокатило же, живи и радуйся, им твои несколько тысяч по барабану. Нет, блин, выпили на корпоративе — и понесло: простите, Христа ради, грех на мне. И давай каяться. А утром похмелье и — по стандартной схеме — увольнение.
Меня жена уже попугаем перелётным стала звать. Это тот, что у Хазанова правду-матку рубил. Его за такую честность из одной семьи в другую передавали, в зоопарк относили — избавиться пытались. Но я-то не попугай, от меня так просто не избавишься.
На этом проблемы не заканчивались. Мы же с женой в одной квартире живём, однокомнатной. Как нам её делить? Жена много раз грозила: «Вот доведёшь, придушу тебя ночью подушкой», — но, видимо, пока не решается. Если честно, и я ей не раз грозил. А главное, за что? Телик поделить не можем. Мне хочется про рыбалку смотреть, а ей Мясникова подавай — всё про здоровье изучает. Черепахой, наверное, стать хочет, триста лет жить. Но ссоры бывают и по другим поводам. То я стульчак не поднял в туалете, то холодильник не закрыл, то ей холодно, а мне жарко. Как форточку делить?
А про супружеский долг вообще забыла. Отвечает: «Отстань, старый пень». Что значит «отстань»? Мне надо. «А мне нет», — говорит она. И совета ни у кого не спросишь: старшие товарищи все уже на кладбище. Не вспоминать же юные годы.
А фантазии не отпускают — прут в голову, и всё. И сны такие же. Я уже стал грешить на своих друзей — тех, что ещё в строю. Есть у меня друг-китаец, академик по этому делу. Как пришлёт какую картинку или видео, так остаток седых волос встаёт, не говоря уже про другое. Но этот ладно, лет на восемь моложе меня. К тому же их китайцев, наверное, с детства женьшенем кормят, вот они до старости и чудят. Есть у меня ещё друг, между прочим доктор, кардиолог. Тоже чудит, хотя не китаец и старше меня лет на девять. Кажется, с годами он поменял квалификацию и стал сексологом. Не только картинки и видео шлёт, но и пропагандирует секс по три раза на дню. Ещё пишет стихи и прозу — и всё про женщин, про страсти. Во как прёт его!
Я даже завидую. И своей его в пример ставлю: мол, вон у него с женой этих проблем нет. А она мне: «Так ты ему тоже пиши, что сам по пять раз на дню и каждый день. Пусть завидует! Откуда ты, старый пень, знаешь, что он это не придумывает? Творческий же человек. А они, творцы, могут и приврать для романтики». Но я-то врать не могу, я честный.
Вывод какой? Мне бы найти того, кто это придумал это изречение: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь», — и подать на него в суд за мои страдания от дурацкой правды.
Так, наверное, всё бы и продолжалось: ссоры с женой, нереализованные фантазии, обида на несправедливый мир, — но вмешалась диспансеризация.

Глава 2
Раздался звонок на городской телефон. Я нехотя поднял трубку. Звонить нам некому, значит, опять мошенники. Ладно, поприкалываюсь. Я в последнее время прямо в раж вошёл. То отвечал «сейчас очки найду, иначе не слышу» или «подождите, схожу в туалет», то номер карты и ПИН-код выдумывал. А в последнее время фантазии так голову вскружили, что как-то выдал, мол, буду говорить только с голой красивой женщиной и по «Скайпу». Может, тогда и выдам военную тайну — код из сообщения. А что, мне не жалко: на карточке только пенсия, которую я быстро снимаю и трачу. Вот до чего меня бабка довела!
Но пока этот номер не прошёл — ни с прокурором, ни со следователем. Ни с какой-то бабой, которая представилась моей женой и говорила, что кого-то задавила. Я ещё удивился тогда: вроде моя вон, рядом на диване сидит, — как это она раздвоилась? Обычно, как только я выдавал что-то подобное, мошенники клали трубки. А жена обзывала меня старым, ну как сказать помягче, чудаком.
Но в этот раз позвонили из поликлиники, спросили меня и предложили пройти бесплатную диспансеризацию. Я хотел было опять приколоться, но что-то остановило. А вдруг правда диспансеризация? И бесплатная. Хвори-то у меня много.
Выслушал всё до конца, даже записал. Обещали только диагностику, про лечение ничего не сказали.
— Хорошо, я согласен. Куда и когда?
— Завтра можете прийти к терапевту, а он уже даст направления к другим специалистам.
На том и порешили.
В поликлинике таких халявщиков было много. Хорошо, хоть Собянин придумал электронную запись и время конкретное. Я как вспомню прошлое моё родное, советское, аж зубы ноют. Конечно, там и много чего хорошего было, но глупостей и бардака хватало. Как Сталин умер, они нюх потеряли. При вожде все бы работали. А кто нет — в расход или клюкву на болото давить задницей. Но сейчас уже нормально, сойдёт. Не зря я за Собянина голосовал.
Терапевт — мужик строгий.
— Так, времени мало у нас, дедуля. Давайте, что и как болит?
Ну я ему рассказал и про нос, мол, сопли, и про уши, что не слышу, и про геморрой с запором. И собирался продолжить, но доктор прервал мою тираду:
— Я понял, болит всё. Так бы сразу и сказали, без подробностей.
— Ну, в принципе, да, — согласился я. — Есть ещё одна вещь… Что-то у нас со старухой не ладится. Ну в этом смысле. — И я показал ниже пояса.
— Что, и там у вас проблема?
— Не у меня. Я хочу и вроде могу, а вот бабка — нет. Не хочет. Что делать, не знаю. Я ей не изменял ни разу.
Доктор посмотрел на меня внимательно, как будто изучая под микроскопом:
— Н-да, необычный экземпляр. Ладно. Сидите, сейчас выпишу направления на обследования и анализы.
Писал долго, минут двадцать, — весь же организм надо смотреть. В дверь уже пару раз какая-то нетерпеливая старуха стучала и возмущалась, мол, моё время подошло, чего этот дед так долго сидит — тут же не сортир. Доктор вежливо попросил подождать и, посмотрев на меня, сказал старухе:
— Случай тяжёлый, сами понимаете.
Старуха сочувствующе покивала, а когда закрывала дверь, пробурчала:
— Вроде на вид ходячий, а не жилец.
Я как-то теперь и сам разволновался.
— Доктор, я что, так плох? Я умру?
— Ну умереть-то вы наверняка умрёте. Но когда — это я вам не скажу. Сначала анализы и обследования. Да, я ещё решил вас к психологу направить. Она, думаю, поможет в вашей проблеме. — Терапевт показал пальцем на мою нижнюю половину тела.
На том и разошлись.
Когда я выходил из кабинета, та самая бабка стояла у двери и бросила в мою сторону косой взгляд. Все сидящие в коридоре — жаждущих обследования было много — как-то жалостливо смотрели на меня, как будто провожали в последний путь.
— Хрен вам, — ругнулся я на собратьев по хвори и пошёл к выходу.
А вслед услышал:
— Да, жалко. Он ещё и псих.
— Сами вы психи, — пробурчал я и поспешил домой.
Меня даже начало пошатывать, лицо горело. Наверное, переволновался, и давление поднялось.
Дома ворчливая, но родная жена дала пилюлю и уложила на диван:
— Ладно, отдыхай, смотри свою ерунду. А то совсем расклеился.
В такие минуты, когда жена за мной ухаживала, я чувствовал себя очень неловко. И за что она меня, старого козла, ещё лечит. Нет, конечно, я не бездельник. И в магазин хожу, и убираться помогаю, и ещё что-то… не помню.
Мы же не всегда жили в этой конфронтации. Знали и счастливые дни. Раньше жена прямо царевной была. А теперь моментами в лягушку превращается, особенно когда ворчит на меня. Ну про лягушку я образно, жена и сейчас красивая. Но вредная. И холодная — это точно. Спим-то вместе, и как прижмусь к ней, аж дрожь пробирает. А я горячий. Это, видимо, у меня от желаний кровь кипит. А у неё не кипит.
И чего кобенится дура. Есть долг — надо его выполнять. Так и в Библии сказано. Я хотя и не особо верующий, но у батюшки спрашивал об этом. Он, конечно, сказал, мол, в вашем возрасте не о блуде надо думать, а о душе. И всё же подтвердил: это её долг супружеский. Правда, вопрос вас обоих касается, так что решать его вы должны совместно.
«Думать о душе! Я пытаюсь, но во мне как будто два разных человека живёт. Один говорит прямо как вы, батюшка, а другой — наоборот». — «Это в вас бесы сидят. Надо чаще молиться и в церковь ходить». — «Ладно, — ответил я, — бесы так бесы. Буду изгонять». — «Прости его, Господи, — вслед мне произнёс батюшка и добавил: — Не зря говорят „Седина в бороду, бес в ребро“».
 «Решать совместно»? С ней? Как-то пока что не получается. Всё, попёрли злобные мысли, захотелось опять ворчать на жену. Значит, отлегло. Выдохнул. «Спасибо», — переступая через гордыню, пробурчал я жене.
— Ну что там у тебя с диспансеризацией? — спросила она.
— Да ничего, назначили обследование всего организма. Записался аж на две недели вперёд. Там таких жаждущих до хрена.
Про психолога я ей решил не говорить. Сначала схожу, сам пойму, кто из нас неправ, потом расскажу. Может быть.
Вместо двух недель мою внутренность и наружность исследовали почти месяц. Что со мной только ни делали, куда ни лазили — в общем, глумились над дедом по полной. Одной крови высосали почти литр. Точно на продажу! В конце концов всё было собрано и передано моему терапевту.
— Ну что я вам могу сказать, уважаемый Филимон Игоревич (это меня так зовут, извините, не представился в начале). Вы давно в паспорт заглядывали?
— В паспорт? Да забыл уже, а что?
— А надо бы не забывать. Тогда, может, и жалоб меньше было бы. В семьдесят два года ваш организм вполне жизнеспособен. Есть, конечно, возрастные изменения, но они в пределах нормы. Живите и радуйтесь.
— При чём тут мой паспорт? И чему я должен радоваться?
— В паспорте указан ваш возраст. А в таком возрасте что-то может и болеть.
— А радоваться тогда чему? Возрастному геморрою?
— Нет. Тому, что у вас всё функционирует и показатели в пределах нормы. Более того, у вас довольно-таки высокий уровень тестостерона. Причём он выше моего, а я намного моложе вас. Этому тоже надо радоваться. Тестостерон продлевает жизнь и желание. Вероятно, поэтому вы столь активны в интимной жизни. Так что, Филимон Игоревич, вас хоть «на запчасти разбирай» и продавай, — улыбнулся доктор.
Я как-то напрягся:
— Кому продавай?
— Да никому. Это я фигурально, просто пошутил.
— Ну и шуточки у вас, доктор, — пробурчал я. — Насчёт активности со мной всё понятно. А как быть, если бабка не активная, и я от этого тестостерона дурею и страдаю? Разрядки-то нет.
— Ну тут я дать совет не могу. Вы, кстати, у психолога были?
— Нет, на днях иду. К нему запись на приём как к президенту. Видимо, весь наш район с приветом.
— Думаю, не только наш, — пошутил доктор.
Выписал мне какие-то пилюли от старости и геморроя и пожелал всего хорошего.
Я буркнул:
— Спасибо, что пока не подписали смертный приговор и не продали на органы. — И пошёл домой в относительно приподнятом настроении.
Ладно, значит, ещё поживём помучаемся. Это хорошо. Такую новость надо обмыть.
Я теперь, ввиду возраста, нечасто что-то обмываю. Раз в неделю и всегда по норме: не больше двухсот пятидесяти. В общем, чекушка — моя недельно-разовая доза. С неё и не болеешь, и шурум-бурум в голове нормальный. Только один побочный эффект на следующий день: этот грёбаный тестостерон прёт ещё сильней.
Купив чекушку, пришёл домой, попросил царевну-лягушку организовать полянку, сел, выпил, включил Высоцкого. И очень хорошо провёл время в грусти и ностальгии по прошедшей жизни. А к вечеру, когда хмель дал свой шурум-бурум, я прозрел!
Вот зачем они организовали эту диспансеризацию: врачебная мафия собирает данные о состоянии органов, чтобы потом нас, тех, кто годится на продажу, отлавливать и потрошить. И я, получается, самый первый кандидат — окромя геморроя ничего не нашли. А геморрой им не помеха.
Вот ироды что придумали! Как же теперь быть, как спасти себя? Надо пересдать анализы. Выше этажом Михалыч живёт, вернее полуживёт. Лежачий второй год — так Галька, его дочь, недавно говорила. И что анализы у него ну очень плохие — наверное, помрёт скоро. Да, надо торопиться. Сдам его анализы вместо своих, и всё, я спасён.
Этот гениальный план меня немного успокоил, и я решил лечь спать. 

Глава 3
Ночью спал плохо, снились безумные сны. Что жена стала распутницей и мужиков домой водит, а я в это время на базаре связанный на стуле сижу, и рядом доктор с табличкой «Продаются органы: лёгкие — 3000 $, печень — 5000 $, почки — 7000 $, сердце — 10 000 $. Оптом дешевле». Люди подходят, смотрят на меня, просят, чтобы им зубы показал и язык.
От этого ужаса я проснулся. Рядом лежала распутная жена и крепко спала. Конечно — её же на базаре на органы не продавали, она тут с мужиками развлекалась.
Встал, пошёл на кухню пить чай и слушать радио.
Через полчаса встала жена и, как всегда, ворчать:
— Ну чего тебе не спится? Сам маешься и мне спать не даёшь.
— Маюсь! Да, маюсь. — И я поделился с ней своей догадкой про торговлю нашими органами.
Она только посмеялась и сказала:
— Совсем сбрендил на старости лет.
— Может, и сбрендил. Но ты всё-таки сходи к Галке, договорись насчёт анализов.
Она ничего не ответила — только махнула рукой и пошла в ванну.
А через два часа нам позвонила Галка, сама, и сказала, что Михалыч ночью умер. «Эх, Михалыч, Михалыч, не выручил ты меня, не успел», — подумал я. Галка сообщила, когда будут похороны, и они с женой ещё долго что-то обсуждали. Но мне было не до них и не до Михалыча. Я сидел и думал, как же спасти себя от этой мафии.
Похороны прошли как положено, на третий день. Родственников было немного, да и соседей тоже. Поминки устроили дома. Все произнесли речь, выпили, и не раз. Как всегда, на этих мероприятиях стали вспоминать весёлые истории с покойным. Какой-то родственник, тяпнув лишнего, даже пытался запеть «Любо, братцы, любо», но ему не дали. Я тоже выпил, но петь не пытался. Спрашивал у всех: «А у вас дома есть больные люди?» Почему-то ни у кого больных людей дома не было. Н-да, значит, мой план с анализами накрылся. А завтра приём у психолога.
Мы с женой ушли раньше всех. Чего слушать истории об усопшем? Может, сами скоро превратимся в истории. Дома спокойней и лучше. Я даже не стал претендовать на телик, ушёл на кухню слушать радио и строить новый план по своему спасению.
Утром побрился, помылся, расчесал то, что осталось на голове, и пошёл в поликлинику к психологу.

Глава 4 
Особо не волновался. Чего волноваться: я псих, что ли? Да и примерно представлял, что этот гусь будет со мной делать: спросит о жизни, о детстве и так далее. Может, ещё в гипноз погрузит. Но я в эту хрень не верил.
Кабинет располагался на третьем, последнем, этаже, в самом конце коридора, рядом с дверью в бухгалтерию и в ещё какой-то бумажный отдел. Видимо, чтобы не шастали мимо орущие, страдающие долгожители.
Постучал, открыл дверь, спросил:
— Можно? — Я ж культурный.
— Да-да, заходите. Вы, наверное, Филимон Игоревич? — произнёс ласковый женский голос.
С гусем я ошибся. Оказалась гусыня и, скажу я вам, красивая гусыня — я даже чуть не забыл, зачем пришёл. От волнения стал потеть. Хорошо, что платок взял.
Вытирая капли со лба, пробурчал невнятно:
— Да, это я. Жарковато тут у вас.
— Да нет, не жарко, — ответила доктор. — Просто вы по лестнице поднимались, ну и, оказавшись в новой обстановке, разволновались. Не переживайте, сейчас всё пройдёт. Садитесь в это удобное кресло, расслабьтесь, успокойтесь. Вот вам водичка, попейте.
Всё это было сказано ну таким ангельским голосом, что не послушаться я не мог.
— Ну что, стало получше?
— Да, сейчас хорошо. Но пиджак я всё-таки сниму, если можно.
— Конечно. Вам должно быть комфортно. Нам же с вами нужно понять друг друга и подружиться.
«Подружиться» — я улыбнулся. И глупые фантазии опять полезли в голову.
— Начнём, — мягко произнесла доктор.
— Да, готов как космонавт.
— Ну и замечательно. Меня зовут Белла Исаевна, я врач-психотерапевт, кандидат медицинских наук. Работаю по специальности уже более пяти лет. В моей практике было много жизненных историй и семейных проблем, и мне удалось помочь почти каждому своему пациенту. Я изучила вашу медкарту, и, судя по результатам обследования, вы ещё в неплохой форме. Здесь также отмечено: проблема в семье на почве сексуальных отношений. Как я понимаю, это основная причина, по которой вы пришли ко мне?
— Ну, в общем-то, да, — закивал я. — Есть и ещё вопросы.
— Хорошо. Мы их тоже обсудим, но чуть позже. Расскажите подробнее о вашей основной семейной проблеме.
И я выдал тираду про мою несознательную жену. Рассказал даже про батюшку и его одобрение моих требований, мол, я имею право, и всё. Так разошёлся, что слюной начал брызгать. Всё вывалил, и что жену, заразу вредную, аж удушить подушкой готов.
— Успокойтесь, успокойтесь, — нежно пропел голос доктора. — Конечно, вы имеете право на внимание и ласку. Но что же так разволновались? Подышите, закройте глазки, всё хорошо. Вы же пришли за помощью, и я вам помогу.
— Да уж, помогите, — выдохнул я, стараясь успокоиться.
А доктор открыла блокнотик и сделала первую запись:

1. Маниакальная гиперсексуальность. Риск агрессии, вплоть до убийства.

— Я всё поняла, Филимон Игоревич. Давайте я вам буду задавать вопросы, а вы — спокойно и искренне на них отвечать?
— Ладно, — согласился я. — По-другому и не смогу. Я врать не умею!
— Ну и хорошо. Начнём. Вы выпиваете?
— Да, выпиваю, но норму знаю.
— Как часто?
— Раз в неделю обязательно, — с гордостью произнёс я.
А доктор опять сделала запись в блокнотике:

2. Бытовой алкоголизм.

— Вы буйный, когда выпьете?
— Да нет, вроде не буйный, бабка же ещё жива. Был бы буйный, уже б прибил.
И доктор записала:

3. Возможно, буйный, но не признаёт этого.

— А почему вас так будоражит сексуальный вопрос? Других интересов нет? И кода это началось?
— Началось-то год или полтора назад. Прежде вроде ладили, договаривались. Но потом жена изменилась, старая стала. А я нет, тестостерон во мне бесится — ну так терапевт сказал.
— А интересы у вас какие?
— По возрасту — газеты, телевизор, радио, кроссворды, погулять и поесть. Вот и все мои интересы. Иногда в домино играю во дворе, но теперь редко. Все доминошники попомирали. А новые не подросли ещё.
— А кружки от пенсионного фонда почему не посещаете?
— А чего я там забыл? Плясать, что ли, и петь с бабками? Не, я пас. Своё отплясал и отпел. Моя ходит куда-то, на палки скандинавские вроде, но мне всё равно, куда она там ходит.
Доктор сделала запись:

4. Социально не активен, депрессия.

— Ну хорошо. Теперь как следует расслабьтесь и закройте глаза. Я сосчитаю до десяти, погружу вас в лёгкий сон, и мы попробуем понять, откуда идёт ваша проблема. Начнём с детства.
Я покорно закрыл глаза и стал слушать счёт. Раз, два, три… и всё, дальше я уже почти ничего не слышал. Вернее, слышал, но не пытался ничего контролировать. Мне было хорошо и спокойно.
— Расскажите о вашем детстве. Что вы помните, какие обиды оттуда вас тревожат?
И я вспомнил! Впрочем, и не забывал.
Выдал всё. И как подглядывал в саду за девочками, когда они переодевались. И как меня наказывали и ставили в угол голым. И как я бегал без трусов, громко стуча крышками от детских горшков, — я тогда себя музыкантом представлял, но воспитатель дала по заднице и представление закончилось. Ещё вспомнил, как чуть не откусил палец мальчику из группы за то, что он машинку мою хотел забрать. Не откусил только потому, что боялся проглотить этот палец. Также вспомнил, как кидал через забор камни и даже кирпичи. И видимо, умело — кирпич упал прямо на голову мужику. Его в больницу увезли. Рассказал, как меня дома лупили ремнём, и я даже научился притворяться мёртвым — иногда это спасало от порки.
Перешли к воспоминаниям школьных лет, клубок продолжал разматываться. Здание школы я хотел взорвать, но не нашёл динамита. А классного руководителя — сжечь на костре, как Жанну д ;Арк. Но не смог найти столько дров и понимал, что один не дотащу её до костра, — одноклассники помогать отказались. Поведал про побег из дома, как мечтал жить в землянке и плавать на лодке, но был пойман и снова выпорот.
Доктор только раскрывала рот и писала в блокноте:

5. Сильная детская психотравма. Склонность к жестокости и насилию с детства.

Ещё рассказал, как взрывали самодельные бомбочки под ногами прохожих. Как с соседом наливали воду в презервативы и бросали их с балкона на тех же прохожих. И даже писали сверху.
— Зачем? — не удержалась доктор.
— Соревновались, у кого струя дальше долетит.
Белла Исаевна ахала и спрашивала:
— А куда же смотрели ваши родители?
— Никуда. Они работали и строили социализм.
— Да, нелёгкое у вас детство, не без испытаний. А что же было в юности?
— В юности? — повторил я с улыбкой вопрос. — Юность — это отдельная песня!
Рассказал про первые удачи и неудачи в сексуальной жизни, про советы старших товарищей. Потом про будни на заводе и в комсомольской организации и как после собраний ходили в сауну. Как раз в тот период девушки не задавали глупых вопросов про любовь и женитьбу. Поведал про субботники и картошку и про то, чем они обычно заканчивались. Конечно, пьянкой и романтическими встречами в основном в кустах — свои квартиры мало у кого были. Впрочем, частенько и в кусты не получалось попасть: найти свободный — удача.
— В этот период, должно быть, ваши агрессивные проявления прекратились? — спросила доктор.
— Наверное, прекратились. Но драться всё равно приходилось: то меня побьют в чужом районе, то я потом отомщу.
— Как это?
— Да просто подкараулю и дам сдачи.
— И вам не жалко было этих людей?
— Нет, конечно. Они же меня первые били и, поверьте, били хорошо.
Доктор записала:

6. Хроническая агрессивность. Представляет опасность для общества.

— Ну а что же потом?
— Потом женился. И мы с женой жили счастливо. Секс был. Работа была. Квартиру нам дали. Иногда летом на море ездили, несколько раз — в санаторий. От завода также давали путёвки выходного дня. Даже в Самарканде удалось побывать.
— И сколько вам было лет, когда вы женились?
— Тридцать два года. Это я уже после армии.
— А как у вас складывались отношения с сослуживцами и в целом жизнь в армии?
— Нормально, как у всех. Сначала я «дух» — меня «деды» гоняли, а потом я «дед» — «духов» гонял. Там не забалуешь, всё строго.
— А какая у вас была обстановка в семье после женитьбы? Возникали ли проблемы?
— Да обыкновенная. Проблем особых не было. Жили дружно и понимали друг друга, не то что сейчас. Единственное, в девяностые пришлось покрутиться. Завод-то закрыли, и мы с женой были вынуждены менять свои принципы. А это не так просто. Но ничего, приспособились. Сначала на рынке всякой хренью торговали. Потом я на электрика выучился и пошёл работать, а жена стала бухгалтером. И как-то всё нормализовалось.
— И что, драк и приключений, как в юношеские годы, у вас больше не было?
— Да нет, не было вроде. Чудил, конечно, иногда, но в полицию не забирали и в тюрьме не сидел.
«Значит, период ремиссии длился сорок лет. Это хорошо», — подметила про себя доктор и записала в блокнотик:

7. В благоприятных условиях агрессия не проявляется.

— А дети у вас есть?
— Нет, как-то не получилось. Сначала мы для себя хотели пожить, а потом уже поздно было.
— А вы переживаете, что нет детей?
— Жена точно переживает, а я не знаю. Бывает, с мужиками во дворе в домино играешь, такого наслушаешься, аж волосы дыбом встают. Многие даже завидовали тому, что у меня нет таких забот.
Белла Исаевна мысленно подвела итог беседы: «Судя по записям, деда надо лечить и, возможно, изолировать. Уж очень он сейчас перевозбуждён и агрессивен. Да и с детства ведёт себя странно. Но, с другой стороны, жалко как-то. Может, выписать ему пилюль посильней, провести беседу с супругой — и успокоится?»
И она начала заполнять медкарту и выписывать рецепты.
А я в это время, весь в сомнениях, ёрзал на кресле: «Сказать ей про мафию врачей или нет? Она вроде баба понимающая — вон сколько ерунды ей рассказал, и ничего, не ругала. Меня так за всю жизнь никто не слушал. А выговориться давно хотелось. Я же и сам понимаю, что что-то не так. А с кем не так? Со мной или с женой?»
И решился всё рассказать.
— Вы меня, доктор, извините, но я хотел бы ещё по одному вопросу посоветоваться.
— Да-да, я помню, — машинально ответила доктор, продолжая писать.
— Мне кажется, я раскрыл истинное назначение диспансеризации.
— Но это же не секрет. Вас обследуют, чтобы проверить здоровье.
— Да, это понятно. Но вот зачем? — подняв указательный палец, произнёс я.
— Как зачем? Чтобы вылечить или предотвратить болезнь.
— Нет, доктор, всё по-другому.
Она перестала писать и подняла на меня глаза:
— Ну и зачем же, по вашему мнению, проводят диспансеризацию?
— А затем! Чтобы потом нас, простых граждан, на органы продать. Мне терапевт кое о чём проболтался, и я сам всё понял.
Белла Исаевна отложила рецепты и задумалась: «Да, всё-таки лучше изолировать. Похоже, тут ещё и начальная стадия шизофрении». И записала это в блокноте.
— Как вы думаете, я прав в своих домыслах?
— Не знаю. Но попробую кое-что для вас выяснить, — очень ласково проговорила она. — Вы пока что посидите в кресле, помечтайте, а я схожу на разведку. — И ушла.
Вот хорошо, что я решился ей всю правду рассказать. Нет, такая точно не член мафии. Она обязательно мне поможет.
Я развалился в мягком кремле и мысленно рисовал себе картину: всех арестовывают, а мне медаль или орден вручают. Должны, я же вывел на чистую воду эту мафию. И скольких людей спас! Наверное, ещё и премию дадут или в санаторий путёвку.
Мечтал я минут двадцать — уже видел себя в телевизоре на программе у Малахова, как зал аплодирует и благодарит своего спасителя.
Но мои размышления прервались. В кабинет вошла Белла Исаевна с той же ангельской улыбкой на лице, а за ней — два крупных мужика.
— Вот, Филимон Игоревич, я всё узнала. Это наши с вами помощники. Я с ними посовещалась, и мы решили вас на время спрятать от мафии в санатории.
Я покосился на этих двух помощников. Какие-то они некрасивые, все сморщенные.
— В санаторий? А какой? И когда?
— Да прямо сейчас. Дело-то нешуточное, мафия следит, наверное.
— Значит, что, я прав оказался?
— Пока точно не знаю, но всё может быть, — ответила доктор. — Зачем рисковать вами? Отдохнёте немного, пока мы с товарищами во всём разберёмся. — Она посмотрела на помощников.
— Но мне надо заехать домой, хоть вещи собрать. И костюм взять — в санатории танцы бывают, нужно культурно выглядеть. Да и жену хорошо бы предупредить.
— Вот по дороге и заедете, — улыбаясь, сказала Белла Исаевна.
— А сейчас для наилучшей конспирации наденьте белый халат. Вот он, у помощника.
Я снова недоверчиво посмотрел на некрасивых, сморщенных мужиков. Что-то меня в них смущало.
Мужики заулыбались, что им совсем не шло и ещё больше меня оттолкнуло.
— Ну ладно, надену, — неуверенно ответил я.
Как-то иначе я себе это представлял. Думал, ну приедет полиция или ФСБ, начнётся следствие — как в кино. А тут приходится ещё и прятаться от мафии.
Страшно мне стало.
Пока я думал, мужчины подошли с двух сторон и начали надевать на меня халат, но как-то необычно, спереди.
— Не переживайте, просовывайте руки в рукава. Мы вам поможем.
Руки-то я просунул, но конца рукавов так и не нашёл. А помощники быстренько натянули на меня этот необычный халат и завязали сзади длинные рукава.
И тут я понял: это похищение! И она, докторша, заодно с мафией. Какой же я дурак… Опять страдаю из-за своей правды!
Я начал орать, что жена знает, куда я пошёл, и что, если они меня не отпустят, полиция и другие органы найдут их и покарают. Что я уже отправил письмо прокурору, в котором рассказал о том, как меня и других граждан хотят похитить и продать на органы.
— Да не волнуйтесь вы так, никто на ваши органы не претендует, — так же ласково произнесла доктор, как будто ничего не произошло. — Мы действительно отправляем вас в санаторий. Там под наблюдением врачей вы подлечитесь и затем вернётесь домой.
Белла Исаевна передала папку с документами одному из помощников, и они вывели меня из кабинета.
В этой части поликлиники людей не было, поэтому я дождался, когда мы подойдём к лестнице, и начал орать:
— Граждане, люди, братья, господа, товарищи! Помогите, меня похищают, хотят на органы продать! Вас потом тоже похитят! Они специально для этого затеяли диспансеризацию!
Но на лестнице нам встретилась только одна бабка, и то, видимо, глуховатая. На мою мольбу она лишь ответила:
— Допился дед.
На улице нас ждала старая, раздолбанная машина скорой помощи. Меня, сопротивляющегося и орущего «Помогите!», силой заволокли туда. И никто не помог.

Глава 5
В машине кричать было бесполезно — я это понимал. Но не мог смириться, и мозг прокручивал все возможные варианты действий — ему тоже не хотелось отправляться «на органы».
— Братья! — жалостливым голосом обратился я к помощникам. — Меня нельзя «на органы», я весь гнилой. Это ошибка! Отпустите, пожалуйста, — плача, говорил я. — Хотите, я вам квартиру отдам? Всё берите! Лучше бомжом буду, только не режьте меня, умоляю.
— Да никто тебя, дед, не собирается резать, успокойся. Мы ж всё понимаем: кукушка поехала — не ты первый, не ты последний. Подлечат и отпустят.
— Какая кукушка? — не сразу понял я. 
И они покрутили пальцем у виска.
— Вы, что же, думаете, я того?.. С ума сошёл? — Мой голос хрипел и дрожал.
— Мы, дед, ничего не думаем. Просто возим.
— А куда возите? — не унимался я.
— Понятно куда — в дурдом.
— И точно не «на органы»? — недоверчиво переспросил я.
— Точно, точно. Всё будет хорошо, сиди спокойно, скоро уже приедем. А с квартирой — это ты здорово придумал! Если бы нам каждый псих по квартире давал, мы уже б миллиардерами были, — посмеялись они.
Остаток пути я сидел спокойно и пытался понять, обманывают меня или нет. Только теперь я вспомнил, что, действительно, такой халат — смирительную рубашку — надевают на психов. Я это в кино видел — в «Кавказской пленнице», когда Шурика увозили в дурдом.
Но почему меня-то? Я что, псих? Да нет, какой я псих! Я всё понимаю, не ору, по полу не катаюсь, рожи не корчу. Может, всё-таки обманывают, чтобы я на помощь не звал? А с другой стороны, могли бы и усыпить — я такое в кино тоже не раз видел.
Ну не знаю… Что же мне делать-то? Орать или не орать? Вот бы сейчас в нас машина врезалась, эти бы разбились, а я уцелел и сбежал. Тоже вроде сюжет из фильма. Но это в фильме так, а на деле и я могу разбиться. Наверняка разобьюсь. Не надо аварии. Может, и правда в дурку везут? Там вроде не режут. Или режут?..
Мозг никак не мог определиться, у меня аж голова заболела. Наверное, опять давление. Немудрено — страсти-то какие.
Ход моих мыслей прервался, когда машина остановилась и братья-помощники сказали:
— Всё, дедуля, приехали. Пошли сдаваться и каяться, — пошутили они.
Вылезая из машины, я крутил головой, пытаясь понять, куда всё-таки меня привезли. Но так и не понял. Вроде похоже на больницу, но на какую? Людей никого. Орать и вырываться из лап помощников, наверное, бессмысленно.
Вошли внутрь, оказался в коридоре. Стулья, двери в кабинеты, на окнах решётки.
— Присядь, дед, сейчас доктор придёт.
Присел. Как не присесть — ноги подкосились от страха.
Кажется, всё-таки дурка. Если бы «на органы», усыпили бы точно. Мозг не сдавался.
Минут через десять по коридору проковылял какой-то старикан в халате и, кивнув братьям, картавым голосом проговорил:
— Давайте, голубчики, заводите нашего Шерлока Холмса.
Я удивился: почему Шерлока Холмса?
Меня завели в кабинет к доктору и посадили на кушетку. Но рукава так и не развязали. Я смотрел на доктора, а доктор — на меня.
Видимо, оценивали друг друга.
— Ну что ж, познакомимся. Ростислав Васильевич, заведующий этого учреждения под названием психиатрическое отделение номер два при Психоневрологической больнице номер шесть. Я изучил вашу историю болезни и сразу скажу, случай рядовой, не сложный. Думаю, просто неврозик и возрастные причуды. Успокоим, полечим и отпустим. Хорошо, Филимон Игоревич, не возражаете?
Я вроде стал успокаиваться. Значит, не «на органы». Всё-таки дурка.
— Доктор, — начал я осторожно, — это какая-то ошибка. Я не дурак! Наверное, что-то перепутали!
— Да нет, Филимон Игоревич, не перепутали. Мне Белла Исаевна всё подробно описала, и я с ней полностью согласен. Ну сами послушайте — и он по пунктам стал зачитывать мои откровения и выводы Беллы Исаевны.
Слушая их со стороны, я и сам засомневался в своей адекватности. Уж как-то слишком неприлично всё выходило, — начиная с крышек от горшков и заканчивая мафией.
Я попытался поспорить, но мои доводы не убедили Ростислава Васильевича. И меня отвели в палату, предварительно вколов успокоительное.
Лекарство быстро подействовало, и я уснул, даже не успев понять, что за палата. Последнее, о чём подумал: «Всё-таки усыпили. Наверное, будут резать».

Глава 6
Открыв глаза, я увидел большое круглое небритое лицо мужчины.
Я пока не понимал, где я и что со мной. Вспомнил последнюю мысль перед сном, стал себя щупать — руки и ноги на месте, не связаны, бинтов нет. Значит, пока не резали.
Лицо, смотревшее на меня, открыло рот и произнесло:
— Ожил?
— Ожил, — ответил я.
— Ну и славненько. Позвольте представиться, Лев Толстой. — Он протянул мне руку.
Мне ничего не оставалось, кроме как пожать эту руку.
— А это князь Суворов. — Он показал на кровать у окна.
Там сидел мужчина чуть старше меня, качался вперёд-назад и бубнил одно и то же:
— Армию украли… Армию украли… Армию украли…
— А вас как зовут? Каких будете кровей? — спросило большое лицо.
— Кровей — не знаю, а зовут Филимон Игоревич.
— Что, и всё? Просто Филимон Игоревич? Не граф, не князь, не шах, в конце концов?
— Нет, просто Филимон Игоревич.
— Н-да, тяжёлый случай, — сказало большое небритое лицо, называющее себя Львом Толстым. — Вы слышите, Суворов, он просто Филимон Игоревич. До чего мы докатились: к нам подселили простолюдина.
Но Суворов ничего не ответил. Он продолжал качаться вперёд-назад и бубнить про свою армию.
Думаю, Толстой ещё бы долго донимал меня вопросами, но пришла медсестра. Она раздала моим соседям пилюли и проконтролировала, чтобы те их проглотили. А мне сказала:
— Пойдёмте со мной, вас ждёт Ростислав Васильевич.
Заглянув в кабинет доктора, я услышал:
— Проходите, проходите, дорогой вы наш недоверчивый бунтарь. Выспались?
— Да.
— Успокоились немного?
— Да.
— Вас не «разобрали на запчасти»?
— Пока нет.
— Почему пока? Вы, что же, до сих пор думаете, что мы вас привезли сюда именно для этого?
— Да вроде нет, не думаю. Но не могу понять, зачем я тут.
— Как зачем? Мы же вчера зачитывали ваши подвиги. Разве они не свидетельствуют о том, что с вами что-то не так. Вот, к примеру, вы жену удушить хотели.
— Да это я так, фигурально.
— Фигурально… — многозначительно произнёс доктор. — Если такие мысли есть, значит, и до дела недалеко. А как насчёт бредового утверждения, что мы вас «на органы» хотим использовать? Ладно вас — всё население, которое проходит диспансеризацию. Это, по-вашему, тоже фигурально? Если вы подобное озвучите в поликлинике, знаете, сколько у нас работы прибавится? Пожилые люди легко заражаются всяким бредом. Поэтому они чаще остальных на мошенников попадают. Мы же в старости как дети становимся. Я чуть моложе вас, поэтому сам знаю.
Немного подумав, я ответил:
— Ну малость перегнул палку с мафией. Наверное, под влиянием прессы и телевидения. Там постоянно об этом говорят. А вообще, мне доктор в поликлинике про органы сказал. Правда, потом добавил, мол, шутка такая. 
— Он неправ, очень неправ. Нельзя так шутить с пациентами. А от этой прессы и телевидения один только вред.
— Доктор, а с женой я что, тоже того? — Я покрутил у виска.
— С женой, голубчик вы мой, всё сложней. Такие вещи должны происходить по обоюдному согласию. А то получается, вы, как насильник, её домогаетесь. Конечно, у жены естественная реакция — отторжение. Впрочем, вам многие позавидуют: в таком возрасте это дело на первое место ставить — большая редкость. И всё-таки с женой надо договариваться. Или искать альтернативные пути. Думаете, вы один с такой проблемой? Нет. Она есть и у других, и у тех, кто значительно моложе вас. И не только у мужчин, но и у женщин.
— И что же делать? Что, как в юности прыщавой, самому;?
— Я вас, дорогой мой, ни к чему не призываю. Просто просвещаю. Есть и магазины со специальными приспособлениями, и даже массажные салоны, и, в конце концов, пилюльки, чтобы обуздать вашу страсть. Каждый сам решает как. Но зацикливаться на этом и грозить задушить жену — точно ни к чему.
— Но вы хоть верите, доктор, что я не псих?
— Что значит псих? Мы все немного психи. Просто притворяемся нормальными и врём окружающим.
— А я вот врать не умею, оттого и страдаю.
— Да это я уже понял. Вон сколько наговорили интересного, особенно про детство. Но вы же не один такой. Многие и чего хуже творили, просто не рассказывают, скрывают.
Мне стало неловко за мою откровенность.
— Но не переживайте, Филимон Игоревич, ваши ответы на вопросы психотерапевта — врачебная тайна, и она не выйдет за пределы этого кабинета. Давайте поступим так: вы недельку или две полежите у нас, отдохнёте, успокоитесь, мы вас прокапаем, всё нормализуем, и вы счастливый и неагрессивный отправитесь домой. Ваша жена мне уже звонила, хотела навестить вас, привезти продукты. Я ей объяснил, что с вами всё в порядке, просто возрастной неврозик, и попросил некоторое время не тревожить. Приедет попозже. Видите, как жена переживает и любит вас. А вы — подушкой! Задушить!
Мне опять стало неловко.
Впрочем, я успокоился, и мысли про органы почти не лезли в голову. Доводы доктора были убедительными. Я как бы посмотрел на себя со стороны и, действительно, увидел какого-то озабоченного маньяка.
— Ну, я так понимаю, других вариантов у меня всё равно нет?
— Вы правильно понимаете, дорогой мой.
— Хорошо, надо так надо. Только меня волнует ещё один вопрос. Скажите, те двое, что лежат со мной в палате, они не опасны?
— Да нет, не опасны. Тот, что себя Суворовым считает, на самом деле милейший человек. Профессор, историк. Всю жизнь коллекционировал солдатиков — целую армию насобирал. Был привязан к ним и душой и сердцем. Конечно, это нездоровая привязанность, но, как я вам уже сказал, мы все со своими тараканами. Так вот, украли у него армию. И профессор впал в депрессию. Полиция, конечно, ищет, но, кто знает, найдёт ли. Так что он тихий, не переживайте. Профессора, кстати, зовут Тимофей Иванович. Суворовым, его, пожалуйста, не называйте. Вы же, я вижу, разумный человек.
— Да, конечно, — согласился я.
— А второй, тот, что себя Толстым считает, поэт и писатель, но непризнанный. У него что-то в семье случилось, он у нас недавно. Тоже добродушный, только любит свои стихи и рассказы читать. Впрочем, он вполне коммуникабелен и понимает, когда его просят прекратить чтение. Но на крайний случай обращайтесь к сестре — ему успокоительный укольчик сделают.
За пару дней я втянулся в больничную жизнь, мне даже стало нравиться. А что, кормят, не ругают, телевизора и газет нет — мозги очищаются от всякого мусора. Медсёстры добрые, братья-помощники ко мне вообще хорошо относятся, всё шутят: «Ну что, дед, квартиру не передумал нам дарить?» — и смеются. И я смеюсь. Каким же придурком, наверное, я им тогда казался.
Люд здесь разный лежит: и молодой и старый, и женщины и мужчины. Есть совсем потерянные и те, кто после запоя разума лишились. Есть похожие на меня — мнительные и маразматики. Но таких озабоченных, как я, больше нет. Днём можно в игры настольные поиграть и в домино. Если не обращать внимания на некоторых, то прямо санаторий — только без танцев. Каждый день я посещал доктора Ростислава Васильевича, мы много и с интересом беседовали и, мне показалось, даже сдружились.
В конце недели произошло два радостных события.
Первое — ко мне приехала жена. Доктор разрешил.
Увидев её, я даже расплакался. А жена обняла меня и ласково гладила по голове. Мне привезли много вкусных гостинцев, прямо как ребёнку. Да, она действительно меня любит, а я старый придурок — подушкой. Вспомнил и опять чуть не разревелся. Час нашего общения был самым счастливым часом в моей жизни. Она сказала, что доктор мной доволен и, наверное, меня скоро выпишут.
Второе хорошее событие — Лев Толстой прозрел. Пилюли и капельницы и ему помогли.
Это произошло утром. Он проснулся и произнёс: «Знаете, Филимон Игоревич, а я не граф Толстой. Я Валерий Александрович». И сёстры, и санитары, и доктор — мы все были этому очень рады.
А вечером Валерий Александрович поведал мне душевную историю о том, как он попал в эти стены.

Глава 7
Валерий Александрович был в предпенсионном возрасте, и жизнь его немного потрепала. Как и мне, ему пришлось сменить кучу профессий, но к тридцати годам он понял, что всех денег не заработаешь, и успокоился. В этот период Валерий Александрович ушёл в религию и даже учился на священника. Но у жизни на него были другие планы.
Он встретил свою очаровательную половинку, которую долго искал. А когда появились дети, выбора не осталось: пришлось вернуться к мирским заботам, растить потомство и содержать семью.
Но в этот же период его начала посещать ещё одна дама. Нет, не любовница — муза. Валерий Александрович стал поэтом. И, конечно, первые стихи посвящал любимой жене, своему, как он говорил, ангелу-хранителю. Затем начал писать и на другие темы. Выпустил свой первый сборник, потратив деньги, отложенные на отпуск. Убеждал домочадцев и родственников, что расходы окупятся, когда он продаст весь тираж и его признают. Но тираж не продавался и признание не приходило.
В этот непростой период Валерия Александровича поддержал только любимый ангел-хранитель, его добрая, очаровательная и мудрая жена. Она успокаивала мужа и говорила: «Ничего страшного, в следующем году поедем на море. А то, что сразу не признали, такое и у великих бывало. Потом признают».
Это его, конечно, немного утешало, правда, в душе Валерий Александрович страдал от несправедливости. Но, вспоминая свой путь к Богу, он гнал дурные мысли и обиды на жестокий мир. Даже пытался не писать, забыть про это ремесло, но муза не переставала его посещать и требовала творчества.
Жизнь наладилась, шла спокойно и размеренно, без потрясений, дети выросли. Стихи писались в основном в стол и на общедоступные поэтические сайты. Слава и признание всё не приходили, и Валерий Александрович с этим уже смирился. 
Но однажды во сне муза надоумила его начать писать прозу. На следующее утро Валерий Александрович сел за компьютер и не вставал из-за него два выходных дня. Он почти ничего не ел, не пил,
считай, не спал. На замечание жены, мол, зачем ты себя так истязаешь, отвечал: «Милая, потерпи. Это будет бомба!» В таком творческом порыве в свободное от работы время — по ночам и выходным — он писал свой первый роман. И через три недели, похудев на восемь килограмм, с мешками под глазами и с обострившимся радикулитом, Валерий Александрович гордо заявил семье, что «бомба» готова.
Родные обрадовались и вздохнули с облегчением. Хоть теперь он поест, поспит и поправится. Но радость семьи, а особенно жены, его любимого ангела, длилась недолго. Роман, конечно, был написан, но по причине некоторой безграмотности автора — с орфографическими ошибками и без знаков препинания. И отсылать его в таком виде в редакцию и выставлять на литературных сайтах было нельзя. А так называемая бомба представляла собой аж двести тридцать семь страниц текста.
Денег лишних у семьи тогда не было — так, по крайней мере, говорила жена, и потому Валерий Александрович с мольбой о помощи обратился к своему ангелу. Ничего не поделаешь, такова участь всех жён творческих людей — участвовать в создании шедевра. И ангел с воодушевлением приступила к процессу.
Первые два дня прошли на энтузиазме и в смирении, но ангел начинал уставать. Не только от множественных ошибок, но и от активного участия её непризнанного творца. Валерий Александрович постоянно просил жену что-то переделать, стереть, добавить и опять переделать. И от его прокламации собственного текста и изречений «Послушай, как это гениально!» жена и впрямь готова была превратиться в ангела и улететь.
И к концу недели, проверив лишь семьдесят две страницы, заявила: «Всё, больше не могу, мне надоело твоё творчество. Выбирай, или я, или эта хрень», — забрала детей, кота, свою любимую подушку и ушла к маме. Но перед этим произнесла слова, которые не меньше ранили его сердце и самолюбие: «Хорошо, что ты не написал „Войну и мир“, иначе я бы точно сошла с ума. Тоже мне Толстой».
С уходом жены ушла и муза.
Валерию Александровичу стал ненавистен его роман. Из-за него рушилась жизнь, из-за него улетел ангел-хранитель. Валерий Александрович вспомнил сцену из «Мастера и Маргариты», в которой Мастер сжигает в камине свой роман, и писателю захотелось подражать герою. Но роман хранился на компьютере в электронном формате, дома не было камина, да и Валерий Александрович пока не стал мастером.
Он долго сидел перед экраном и никак не решался нажать кнопку «делит». В голове постоянно спорили мысли: роман или семья, — и звучали обидные слова, сказанные женой на прощание: «Тоже мне Толстой».
На помощь, как обычно бывает в подобных случаях, пришёл зелёный змий. Он успокоил душу Валерия Александровича. Но измученное и ослабшее тело было против такой терапии и спустя три дня дружбы с зелёным змием подало в мозг сигнал о помощи. Мозг, естественно, откликнулся, — понимая, что может сгинуть в дружбе с «зелёным». И наплевав на страдающую душу, внушил Валерию Александровичу, что он действительно граф Лев Николаевич Толстой и ему пора возвращаться домой, в своё имение.
Но до Ясной поляны граф так и не дошёл — по причине задержания полицией. Как Валерий Александрович узнал потом, сотрудников смутил его внешний вид. Он был в семейных трусах, с портфелем в руке, в котором лежал ноутбук с романом, и в шляпе. Для ноября такой наряд был очень необычным.
Полицейские, видимо, сразу поняли, что разум Валерия Александровича немного помутнён, и когда на просьбу предъявить документы прозвучал ответ: «Что же вы, голубчики, графа Толстого не узнаёте?», — никаких сомнений в этом не осталось. Так Валерия Александровича отправили сюда.
Но теперь он прозрел и пошёл на поправку.
— Тяжело быть творческим человеком, — сказал я. — Мук-то сколько.
— Да, Филимон Игоревич, так и есть. Мук много, а признания нет. А ещё вам не кажется, что моя ситуация напоминает сюжет «Мастера и Маргарита»? Он же тоже лежал в сумасшедшем доме. Это, наверное, удел всех творческих людей.
— Не соглашусь с вами, Валерий Александрович. Я хотя не творец, но тоже сюда попал.
— А вы как тут оказались? — спросил он.
И я поведал ему трагикомичную историю про сексуально озабоченного маразматика.
Он слушал с интересом. А когда я закончил, произнёс:
— Ну очень любопытный сюжет. Я хочу про это написать. Не возражаете, Филимон Игоревич?
— Нет, не возражаю. Пишите, мне всё равно.
Мы оба шли на поправку. Валерию Александровичу доктор разрешил писать. Ему даже отдали ноутбук. «Муза вернулась и просит», — говорил Валерий Александрович и писал днями напролёт.
Жена Валерия Александровича уже давно раскаялась в содеянном и по пять раз в день звонила Ростиславу Васильевичу, прося свиданий с мужем. Но доктор не хотел волновать пациента, пока он полностью не восстановится.
Единственным неразумным в нашей палате оставался Суворов. Он всё так же раскачивался, сидя на кровати, и твердил про армию.
— Нет, — заключил я, — не хочу быть ни писателем, ни поэтом, не хочу никаких коллекций и вообще ничего, кроме моей жены и моей квартиры.

Глава 8
В конце следующей недели меня отпустил на свободу. Радости было — не описать словами. Меня встречала моя царевна. Мы оба были счастливы, как в далёкие молодые годы. За то время, что я отдыхал в этом, так сказать, санатории, жена купила ещё один телевизор — на кухню, так что спор, возникавший на этой почве, был закрыт. Но я почему-то потерял интерес к просмотру телевизора без жены — хотелось проводить больше времени рядом со своей царевной. И мне было всё равно, что она смотрит. Главное, что мы вместе.
Вопрос моего сексуального гипервлечения тоже решился. Правда, не без огорчений и происшествий. Я, как оказалось, хотеть-то хотел, но уже не всё мог. Более того, от физической нагрузки и перевозбуждения у меня случился сердечный приступ и скакнуло давление. Пришлось вызывать скорую. Всё обошлось уколами и таблетками, но доктор предупредила: «Вы бы осторожней с этим делом, так ведь и умереть можно». 
Я, конечно, расстроился. Но и умирать не хотелось. Поэтому просто смирился. Видимо, всему своё время.
А для здоровья и на радость жене я стал ходить с ней на скандинавскую ходьбу. И мне, скажу честно, понравилось.
Я часто размышлял о своём неумении врать: хорошо это для меня или плохо. И пришёл к выводу, что, не расскажи я тогда свой бред Белле Исаевне, и впрямь мог задушить свою царевну или ещё что натворить. И от этих мыслей меня аж бросило в холодный пот.
С годами мы все меняемся, и не всегда то, что мы считаем правильным, есть правильно.
С Ростиславом Василевичем мы действительно подружились. И даже пару раз ездили вместе на рыбалку.
С Валерием Александровичем, которого выписали после меня, мы часто созванивались. К нему вернулся его ангел-хранитель с детьми, котом и любимой подушкой. Он продолжал писать, но больше не мучил жену своим творчеством. В больнице Валерий Александрович познакомился с корректором Николаем Сергеевичем. Он проходил там лечение от белой горячки. После смерти матери Николай Сергеевич остался совсем один и нуждался в общении. Они сдружились с Валерием Александровичем — тот охотно принял помощь в работе над произведениями и считался с мнением нового друга. И кстати, сдержал обещание и написал обо мне смешную поэму.
Граф Суворов тоже пошёл на поправку. Полиция нашла его коллекцию. Оказалось, её украл внук, чтобы купить себе электровелосипед.
Впрочем, Ростислав Васильевич не переставал всем нам повторять: «Не обольщайтесь, милейшие мои, наши тараканы с нами навсегда».
А мы и не обольщались, просто впредь старались не подкармливать их своей глупостью.
Да, всё-таки мама, папа и государство, которого уже давно нет, были правы: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Не буду я искать того, кто это придумал, и подавать на него в суд. Зачем менять принципы, с которыми прожил хорошую жизнь?

Г. П.

Москва
18.04.24