de omnibus dubitandum 152. 331

ЧАСТЬ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРАЯ (2011-2013)

Глава 152.331. ОТНЮДЬ НЕ ПРЕТЕНДУЯ НА РОЛЬ ЭПИЧЕСКОГО ПОЛОТНА…

    «Я не люблю историков.

    За безответственность. Выпускники истфаков и слушатели исторических школ нередко приходят в профессию зомбированными. Их отучили иметь собственную точку зрения - они убеждены, что где-то есть некая «объективность», иллюзорным принципам которой старательно поклоняются. У них нет ни собственной точки зрения, ни попытки создать для самих себя некую картину мира. В поисках «объективности» они кормят читателя бессодержательными текстами и сюжетами, написанными под копирку по стилю и под диктовку «экспертов» - по содержанию. Оловянные солдатики, которых выдрессировали быть подставкой под диктофоны.

    За стереотипы. Мы разрушаем многие мифы лишь затем, чтобы навязать аудитории новые. Слишком много нелепостей мы произносим лишь из желания сказать что-то новое. О том, что задача исторической науки - объяснять сложные вещи просто, но, не упрощая их - многие даже не слышали. А если слышали, то предпочитают не вспоминать.

    За мессианство, которое почти никогда не бывает созидательным. Разрушать - это наш конек. Мы уяснили, что правильность теории доказать куда сложнее, чем неправильность. Без тени сомнений историки рушат любые убеждения, растаптывают веру и высмеивают принципы. Мы способны похоронить все, что угодно - для нас острословие куда важнее остроумия.

    За цинизм. Мы не верим в хорошее, для нас чернуха - норма жизни. Мы умеем находить самые неприглядные стороны жизни любого героя, старательно оберегая от посторонних свои собственные грехи. Не верим в отвагу и гордость, оцениваем людей исключительно по худшим поступкам в их жизни. Мы твердо убеждены в торжестве материи над духом и убеждаем в этом всех остальных. Наш мир населяют негодяи и, взяточники, конъюнктурщики и предатели. Наверное, причина в том, что мы всех судим по себе.

    За эгоизм. Мы не служим обществу или идеалам, потому что не верим ни в то, ни в другое. Нас почти невозможно заставить переступить через собственный эгоцентризм. Весь мир - лишь декорации для удовлетворения профессиональных амбиций. На алтарь очередной сенсации мы положим любую святую тему, можете не сомневаться. Историки не считаются ни с чем: пресловутые щепки, которые летят от наших материалов, мы воспринимаем как неизбежных жертв нашего «лжеправдорубства» и «лжеобъективности». Диктаторам есть чему у нас поучиться.

    За глупость. Среди историков все меньше философов и все больше комментаторов. Мы не умеем интерпретировать реальность, разучились слушать тех, кто с нами не согласен, не читаем ничего, кроме комментариев к собственным текстам. Мы убеждены, что если нам что-то не нравится в Моне Лизе, то проблема - в картине. Добродетель мы низвели до уровня «понятия», хотя во все времена это считалось непреложным законом. Мы верим в себя, но не в других - и убеждены, что нам платят за недоверие. Привыкли думать, что знаем законы мира - и боимся потерять работу. Умные вещи нам кажутся слишком банальными, чтобы произносить их вслух.

    За свободу от обязательств. Нам все равно, что случится с героями наших материалов, гиппократовский принцип «не навреди» мы считаем проявлением непрофессионализма. О героях своих публикаций историки не вспоминают почти никогда. Тираж исторических книг для каждого важнее человеческих судеб и чьих-то идеалов. Кроме нас так ведут себя только саранча и политтехнологи.

    За упрощения. … массовое сознание, где всегда есть место первобытному желанию найти виноватого, с радостью будет аплодировать тем, кто укажет ему врага. И потому мы не стремимся усложнять: ни свои тексты - в угоду здравому смыслу, ни свои выводы - в угоду собственной совести. Мы вообще не верим в совесть. Это понятие нам заменила слепая вера в условную «объективность».

    За серость. Мы относимся хорошо к кому-то не из-за моральных качеств, а из трусости. Не пишем того, что думаем, из боязни вызвать ответную реакцию. Оправдываем себя, что историческая наука должна быть под стать обществу, и с негодованием отвергаем обратное. Твердим о редакционной политике и молчим об убеждениях. В нашей профессии не осталось ничего такого, ради чего стоило бы чем-то жертвовать. Количественные показатели давно победили качественные.

    За поверхностность. Вряд ли театральный актер, сыгравший сталевара, полагает, что может варить сталь. Но стоит историку создать материал о металлургии, как он тут же начинает считать себя авторитетом в этой сфере. Верхоглядство, помноженное на самоуверенность, порождает дилетантов. Это про нас: мы уверены, что не повторяем чужих глупостей - и потому произносим свои собственные.

    За конспирологию. Мы, напрочь забыли призыв не искать злого умысла там, где можно все объяснить глупостью. Наше стремление к сенсации вульгарно.

    Справедливое подозрение, что где-то есть люди умнее нас, заставляет нас повсюду искать кукловодов, оплетающих мир чередой сложнейших заговоров. А затем отчаянно сражаться с каждой мельницей, в которой нам чудится великан.

    За лицемерие... Славим героев - и боимся поменяться с ними местами. Маскируем за «интеллигентностью» отсутствие точки зрения. Ругаем цензуру в отношении себя и приветствуем - в отношении других. Хвалим свою профессию - и мечтаем уберечь от нее собственных детей. Мы все похожи. Тайный орден, в котором статус определяется тиражами и узнаваемостью. Пишущая армия, где звания раздаются в зависимости от бюджета СМИ. Четвертая власть, узурпировавшая право на правду в отношении всех, кроме самой себя».

    Более рационально мыслящим историкам пришлось труднее. Использованные нами пишут Игорь Курукин и Андрей Булычев в своей книге "Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного", - в качестве эпиграфа слова Василия Осиповича Ключевского о странности опричнины для её современников и исследователей в полной мере характеризуют и его собственное отношение к ней.

    Другой исследователь руского Средневековья, академик Степан Борисович Веселовский, был настроен ещё более скептически: «Созревание исторической науки подвигается так медленно, что может поколебать нашу веру в силу человеческого разума вообще, а не только в вопросе о царе Иване и его времени».

    Конечно, начиная с середины XX века в фундаментальных трудах П.А. Садикова, И.И. Смирнова, А.А. Зимина, Н.Е. Носова, Р.Г. Скрынникова, С.М. Каштанова, С.О. Шмидта, В.Б. Кобрина, Д.Н. Альшица, А.Л. Хорошкевич и других историков эпоха царя Ивана IV и в особенности его (Ивана V Ивановича "Молодого" - Л.С.) опричная политика подверглись тщательному рассмотрению {См.: Садиков П.Л. Очерки по истории опричнины. М.; Л., 1950; Смирнов И.И. Очерки политической истории Русского государства 30–50-х гг. XVI в. М.; Л., 1958; Кобрин В.Б. Состав опричного двора Ивана Грозного // Археографический ежегодник за 1959 год. М., 1960; он же. Иван Грозный. М., 1989; Веселовский С.Б. Исследования по истории опричнины. М., 1963; Полосин И.И. Социально-политическая история России XVI — начала XVII в. М., 1963; Зимин А.А. Опричнина Ивана Грозного. М., 1964; Скрынников Р.Г. Царство террора. СПб., 1992; он же. Иван Грозный. М., 1975; Зимин А.А., Хорошкевич А.Л. Россия времен Ивана Грозного. М., 1982; Альшиц Д.Н. Начало самодержавия в России: Государство Ивана Грозного. Л., 1988; Шмидт С.О. У истоков российского абсолютизма: Исследование социально-политической истории времен Ивана Грозного. М., 1996; он же. Россия Ивана Грозного. М., 1999}.

    В настоящее время появляются всё новые интересные работы {См.: Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 1999; Шапошник В.В. Церковно-государственные отношения в России в 30–80-е гг. XVI в. СПб., 2002; он же. Иван Грозный. Первый русский царь. СПб., 2006; Колобков В.А. Митрополит Филипп и становление московского самодержавия: Опричнина Ивана Грозного. СПб., 2004; Булычев А.А. Между святыми и демонами: Заметки о посмертной судьбе опальных царя Ивана Грозного. М., 2005}, совершенствуются методы исследования летописных текстов и известных сочинений Ивана Грозного и его современников, выявляются и публикуются акты того времени.

    Однако до сих пор так и не прозвучала адекватная оценка деятельности, как самого царя (на самом деле в роли царя выступал  тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.), так и его любимого детища — опричнины.

    Само изучение данной проблемы уже может быть темой обширной монографии. Иван Грозный, умерший 30-летним — якобы слишком крупная и противоречивая фигура, и каждый историк, писавший о нём, оценивал государя с позиций своих социальных, этических и иных взглядов. За последние десятилетия учёными выдвигались разные концепции понимания опричнины.
   
    Существуют точки зрения, что она была направлена против пережитков децентрализации — удельной системы, независимой от государства церкви и обособленности Новгорода=Ярославля (А.А. Зимин) — или против княжеско-боярской оппозиции и старых московских служилых родов (Р.Г. Скрынников). А.Л. Хорошкевич и А.И. Филюшкин полагают, что она была призвана мобилизовать силы страны для победы в Ливонской войне {См.: Хорошкевич А.Л. Ещё одна теория происхождения опричнины Ивана Грозного // Спорные вопросы отечественной истории XI–XVIII вв.: Тезисы докладов и сообщений первых чтений, посвящённых памяти А.А. Зимина. 13–18 мая 1990 г. М., 1990. Ч. 2. С. 285–290; Филюшкин А.И. Поворот во внутренней политике Ивана Грозного: 1560 или 1564 год? // Нестор. Историко-культурные исследования: Альманах. Вып. 3. Воронеж, 1995. С. 60–74}, а, по мнению А.Л. Юрганова, царь мыслил себя исполнителем воли Божьей по наказанию грешников в «последние дни» перед скорым Страшным судом {См.: Юрганов А.Л. Опричнина и Страшный суд // Отечественная история. 1997. № 3. С. 52–75; он же. Опричнина // Достоверность и доказательность в исследованиях по теории и истории культуры. М., 2002. Кн. 2. С. 409–473}.

    Кто-то видит за организацией опричного «удела» создание царём (на самом деле исполняющим его обязанности тридцатичетырехлетним Иваном Федоровичем Мстиславским (1522-1586), а не 27-летним Юрием (Георгием) Углицким (30.10.1528-24.11.1563) младшим братом Ивана IV Грозного, который был способен только явиться и сидеть, где ему скажут. И продолжившим пользоваться этой организацией Иваном V Ивановичем Молодым - Л.С.) тайного ордена поклонников сатаны {См.: Никитин А.Л. Основания русской истории. Мифологемы и факты. М., 2001. С. 629–647}. Иные же полагают, что опричный корпус является модернизацией по турецкому образцу — подражанием порядкам двора османских султанов с янычарской гвардией и, выделенными на её содержание землями, а сам царь Иван (на самом деле исполняющим его обязанности тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586) - Л.С.) мнил себя защитником справедливости и стал Грозным (фантазиями лукавых романовских фальсификаторов и их верных последователей современных, заслуженных, дипломированных, продажных горе-историков, в основном еврейской национальности - Л.С.) по аналогии с султаном Селимом I {См.: Алексеев В.В., Нефёдов С.А., Побережников И.В. Модернизация до модернизации: Средневековая история России в контексте теории диффузии // Уральский исторический вестник. 2000. № 5–6. С. 152–183}.

    Столь любопытные, хотя иногда и весьма экстравагантные гипотезы обязаны своим появлением на свет сразу нескольким факторам. Руская историческая наука возникла и развивалась под сильным влиянием идей европейского Просвещения и выпестованной ими либеральной идеологии, с их акцентированным вниманием к проблеме прав человека и, в частности, самоценности свободного развития отдельной личности. Именно с этих позиций доныне вершится моральный суд над «Грозным» (на самом деле в роли царя выступал  тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.) и его «кровавым детищем» — опричниной, то есть события «средневекового» (применительно к российским реалиям) XVI столетия испытываются на соответствие «общечеловеческим» этическим стандартам конца XVIII — начала XXI века.

    Притом исследователи совсем не задаются вопросом, насколько методы обращения Ивана IV (Ивана V Ивановича "Молодого" - Л.С.) со своими недругами совпадали или, напротив, нарушали традиционные нормы поведения в эпоху Средневековья или раннего Нового времени.

    В результате в массовом сознании возникает ощущение, что загадка опричнины едва ли когда-нибудь будет разгадана. К тому же в нашем распоряжении слишком мало источников: после бурного правления (в роли царя выступал  тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.) пережила Смуту, а московский пожар (стараниями романовских фальсификаторов и их верных продолжателей современных заслуженных, дипломированных продажных горе-историков, в основном еврейской национальности  – Л.С.) 3 мая 1626 года (очень своевременно – Л.С.) уничтожил почти всю государственную документацию предыдущего века.

    Дошедшие до нас и хорошо известные сочинения самого царя, его современников и участников событий порой скупы на подробности и далеко не беспристрастны, а сообщаемые в них сведения часто невозможно проверить. В этих условиях одни и те же известия неизбежно толкуются по-разному и порождают отмеченный ещё А.А. Зиминым факт «многозначности решения» при ответе на тот или иной вопрос: факты и события могут предполагать разные — и равно труднодоказуемые — причинно-следственные связи.

    Кроме того, тяжкий крест истории как науки состоит в том, что, в отличие от, например, химии или географии, она рассматривает (и оценивает!) деятельность этнических и общественных групп, властных структур и персон, что неизбежно затрагивает интересы этих групп или их наследников, касается весьма чувствительной сферы национального самоощущения, а потому в принципе не может вызвать бесстрастного восприятия.

    Идеологическая заданность есть вещь трудноустранимая, в том числе и потому, что общество (или хотя бы какая-то его часть) осмысливает тревожное настоящее, обращаясь к прошлому, а государство нуждается в чётком осознании его гражданами опорных вех и направления развития, особенно в нынешний переходный период от «советского» строя, не совсем понятного даже историкам, к пока ещё неизвестно какому.

    Эпоха Ивана Грозного, наложившая трагический отпечаток не только на жизнь современников, но и на последующую историю страны, в этом смысле явно востребована.

    Публицист и профессор Нью-Йоркского университета Александр Янов рассматривает опричнину как «самодержавную революцию», прервавшую «марш в Европу» молодого Московского государства ради обретения статуса мировой державы: «Антиевропейский выбор царя (на самом деле в роли царя выступал  тридцатичетырехлетний Иван Федорович Мстиславский (1522-1586), а не 27-летний Юрий (Георгий) Углицкий (30.10.1528-24.11.1563) младший брат Ивана IV Грозного, который способен только явиться и сидеть, где ему скажут. – Л.С.)(принципиально новый для тогдашней Москвы) заставил его — впервые в руской истории — прибегнуть к политическому террору. Причем террору тотальному, предназначенному истребить не только тогдашнюю элиту страны, но, по сути, и то государственное устройство, с которым вышла она из-под степного ярма» {Янов А.Л. Россия: у истоков трагедии. 1462–1584: Заметки о природе и происхождении русской государственности. М., 2001. С. 54}.

    Большевистская революция и сталинизм, таким образом, явились всего лишь перевоплощениями многовековой самодержавной политической традиции России.
На другом полюсе общественной мысли тема ещё более актуальна. Эксперимент царя Ивана «Грозного» (на самом деле окружения Ивана V Ивановича «Молодого» - Л.С.) покойный митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев) признавал образцом «наилучшего, наихристианнейшего пути решения стоявших перед ним, как помазанником Божиим, задач»; его детище, по мнению архиерея, стало «кузницей кадров, ковавшей государю единомысленных с ним людей» и «орудием, которым он просеивал всю рускую жизнь, весь её порядок и уклад, отделял добрые семена руской православной соборности и державности от плевел еретических мудрствований, чужебесия в нравах и забвения своего религиозного долга».

    «В современной России явно назрела опричнина. Ситуация крайне похожа на XV век: внешние угрозы (натиск с Запада, расширение НАТО, оранжевые процессы в СНГ - благодаря усилиям нашей политической блогосферы, считающей себя "элитой") и внутреннее разложение властной вертикали (немыслимый доселе уровень коррупции, моральный упадок, отчуждение, недееспособность, вырождение компрадорских элит). Потребность в ней назрела функциональная, психологическая, социальная, идеологическая», — убеждён отечественный философ-евразиец Александр Дугин {Дугин А. Русский Орден (актуальность новой опричнины)}.

    «В коллективном сознании народа витает мечта о новой опричнине», — соглашается историк, писатель и вице-председатель Лиги консервативной журналистики Дмитрий Володихин. Правда, сам он не считает желаемое народом дозволение «кончать гадов, на месте с нанесением особо тяжких увечий» полезным, а реформу царя Ивана удачной, поскольку «боеспособность вооружённых сил России она не повысила, как задумывалось, а, напротив, понизила». Более эффективным ему, представляется другой исторический образец — Приказ тайных дел царя Алексея Михайловича как «ведомство, жёстко отделённое ото всех прочих, привилегированное в смысле властных полномочий, жалования и близости к правящей особе и наделённое правом по распоряжению царя влезать в работу (часто не имея понятия в чем она заключается) любого должностного лица — даже самого высокого уровня» {Володихин Д.И. Антикоррупция: Приказ тайных дел против опричнины; он же. Опричнина: трагедия и фарс}.

    Появились православные организации вроде «Опричного братства во имя святого преподобного Иосифа Волоцкого» или «Опричного братства Ивана Грозного», и Русская православная церковь вынуждена отвечать на призывы канонизировать царя Ивана {См.: Царь Иван Васильевич: Грозный или святой: аргументы Церкви против канонизации Ивана Грозного и Григория Распутина. М., 2003}.

    Модный писатель Владимир Сорокин уже выпустил державную антиутопию «День опричника» о службе государева человека в 2027 году, после восстановления монархии: «Выезжаю на Рублёвый тракт. Хорошая дорога, двухэтажная, десятиполосная. Выруливаю в левую красную полосу. Это — наша полоса. Государственная. Покуда жив и при деле государевом — буду по ней ездить. Расступаются машины, завидя красный „мерин“ опричника с собачьей головой…»

    В менее кровопролитной и более дорогой (в смысле расходов заказчика) ипостаси антураж опричнины стремятся воскресить сотрудники музея Александровской слободы в виде театрализованных представлений с участием ряженых-опричников: «Один день на государевом дворе», «Посольский приём в Александровской слободе», «Царские забавы», «Царские пыточные палаты» или «Обед по-царски» (в ресторане «Александров» за тяжёлыми дубовыми дверями гостей встречает опричная атрибутика: пёсьи головы — символ верности опричников царю и, метла для выметания изменников.

    При таком повышенном внимании к властным экспериментам далёкого столетия поневоле вспоминаются слова мудрого историка В.О. Ключевского о том, что «в нашем настоящем слишком много прошедшего; желательно было бы, чтобы вокруг нас было поменьше истории, на самом деле содержания, а не формы, в смысле бутафорской атрибутики». В этом смысле наша книга «Повседневная жизнь опричников Ивана Грозного», пишут авторы Игорь Курукин и Андрей Булычев, - отнюдь не претендует на роль эпического полотна, изображающего развитие России при грозном царе Иване Васильевиче. Её задача намного скромнее: познакомить читателя с людьми XVI века, служившими не в вымышленной, а в реальной опричнине; их повседневным обиходом, вотчинным или поместным хозяйством, воинской службой, участием в придворных церемониях и карательных операциях, наградами и наказаниями, насколько это позволяют сделать немногочисленные и разрозненные свидетельства уцелевших документов. Собранные и осмысленные усилиями поколений историков, они в какой-то мере помогают нам проникнуть во внутренний мир наших соотечественников, живших в другую эпоху и по другим законам.