Алхимия Фэт-Фрумоса Триждывеликого

Максим Горшков
Алхимия Фэт-Фрумоса Триждывеликого
Роман
Москва : издательство Летний сад, 2023
18+

Часть 1. «Арсений»

1.
Арсений и его сосед Митя сидели на бревне в зарослях кустарника.
Митя раздвигал пальцами шерсть черной собаки по имени Лайфа.
— Вот тут, — сказал Арсений.  В проборе была видна бежево-се¬рая кожа. — Смотри, блоха. Вот еще и еще. У нее много блох, и они ее заразили.
— Чем? — поинтересовался сосед.
— Не знаю, чем, но заразили, потому что блохи — это переносчики болезней.
Собака почесала бок задней левой ногой и приоткрыла рот.
— Да, она страдает.  Это видно по морде. Что будем делать?
— Убьем, — утвердительно произнес Арсений.
Митя продолжал раздвигать шерсть собаки. Лайфа коротко дёрнула ухом и легла.
— Тогда завтра я принесу яд, — сообщил он, и Арсений поощрительно кивнул.
Они познакомились год назад. Арсений часто встречал на улице одиноко гуляющего, плохо причесанного мальчика, и однажды завел с ним разговор. Его звали Митей, ему тоже было одиннадцать, и он жил через два дома от него.
Сосед испытал к Арсению привязанность, и тот начал это использовать: посылал его в магазин, просил что-то раз¬узнать или принести из дома еды. Если же Митя просил Арсения помочь, тот отвечал, что ничего не должен ему, потому что они не друзья, а просто соседи.
Вечером Арсений смотрел телевизор. Передавали концерт эстрад¬ной музыки. Светловолосая женщина пела о любви.
Арсений вспомнил о том, что рано или поздно он умрет.
Оставшись один, он часто вспоминал о самом страшном — о смерти, появлялись тоска и отчаяние. Он страдал, иногда плакал, а потом забывал об этом до следующего раза.
Мать рассказывала ему о загробном мире, о том, что он может быть сносным и даже увлекательным, но это его не успокаивало.
Показали зал. Восхищенные люди улыбались, радовались.
— Ты умрешь, — сказал он певице, — и вы все умрете, — обратился он к зрительному залу. — Как вы можете радоваться, если всех вас ждет смерть?
Он немного посидел, глядя сквозь слезы в пустоту, а потом подошел к шкафу, где стояли материны книги по магии и оккультизму.
Мать колдовала. Она читала заговоры, когда Арсений болел, а перед экзаменами насыпала ему в карман заговоренную соль.
К матери приходили подруги. Они закрывались на кухне, гадали на кофейной гуще, картах и делали привороты. Арсений тихо подхо¬дил к кухонной двери и слушал.
— Вот слюна. Он плюнул на улице, а я незаметно собрала ее в пла¬ток, вот он, — произносила подруга с тревогой и ожиданием.
— Вообще, лучше кровь, но слюна тоже подойдет, — отвечала мать.
За дверью слышались непонятная возня и заклинания на неиз¬вестных языках.
Если подруги жаловались на отсутствие результата, мать объяс¬няла им, что магия сейчас работает плохо, потому что в нее никто не верит.
К матери приходили мужчины и запирались с нею в спальне. Ар¬сений слышал неразборчивые разговоры, скрип кровати и стоны. Через время взрослые выходили уставшими и довольными.
Они говорили, что двигали кровать.
Арсений вспоминал фразу деда Германа «труд освобождает» и полагал, что усталое удовольствие на их лицах — это и есть свобода.
Потом старшие товарищи разъяснили, что на самом деле про¬исходит в запертой комнате. Они показывали ему порножурналы, и он представлял мать — худую, сутулую, с дряблым животом, с длинным птичьим носом, стонущую, красную, одуревшую. Стано¬вилось гадко и стыдно.
Арсений взял с полки сборник средневековых магических текстов — толстую книгу в синем матерчатом переплёте — и открыл раздел о способах продления жизни.
— Один из способов таков, — прошептал Арсений, — возьми яд, произнеси над ним заклинание и дай жертве. Пока она будет уми¬рать, часть ее жизни перейдет к тебе.
Далее шло заклинание на латыни.
Арсений давно хотел проделать это с Лайфой, но считал, что без причины убивать нельзя. Теперь причина нашлась: собака безна¬дежно больна и мучается. У него появилось чувство миссии и надежда на продление своей жизни.
Лайфа — молодая собака. Ей, наверное, осталось лет десять, но один год человека идет за пять собачьих. Получает¬ся — два человеческих года, из которых ему достанется только часть. Это немного, но с чего-то нужно начинать.
По квартире распространился сытный мясной запах.
Арсений зашел на кухню. Мать готовила суп с говядиной. Она на¬клонилась над кастрюлей, помешивая мясное варево, и, казалось, вот-вот окунет туда свой большой нос.
«Иногда убийство полезно, — подумал Арсений. — Кто-то убил корову, которую мы будем есть, а я убью собаку, чтобы избавить ее от страданий и уберечь других животных и людей».
На следующий день они снова встретились в зарослях кустарника. Лайфа гуляла неподалеку. Сосед вытащил из кармана черный пузырек.
— Яд, — важно пояснил он.
— Какой?
— От тараканов, но я думаю, подойдет.
— Надо много, она значительно больше таракана, — засомневал¬ся Арсений и взял пузырек.
— Моя мать врач, она может убить ее правильно, — предложил Митя.
— Матери ни слова! — велел Арсений и расстроился его глупости.
— Лайфа, Лайфа, — подозвал он, и собака, которая мочилась в кустах, подошла.
Арсений отвинтил крышку, понюхал и сморщился — в нос уда¬рил неприятный запах.
— Наверно, мощный яд, — гордо произнес Митя.
— Не все, что воняет, яд, — возразил Арсений.
— Интересно, говно — это яд? — сосед, задумчиво посмотрел в небо.
Арсений тоже посмотрел вверх и увидел большое облако, похо¬жее на коровью голову.
Он ушел с пузырьком за кусты, несколько раз произнес над ним заклинание из материной книги и вернулся.
— Открывай ей рот!
Митя схватил собаку у основания нижней челюсти, и она нехотя открыла рот. Арсений вылил туда содержимое пузырька. Лайфа мот¬нула мордой, чихнула, отбежала за куст и легла на бок.
Через минуту она закрыла глаза.
— Умерла, пошли отсюда, — процедил Арсений.
До самого вечера у него было очень хорошее настроение, потому что его жизнь, судя по всему, стала длиннее.
На следующий день, возвращаясь из школы, Арсений встретил Лайфу и расстроился. Он захотел ее ударить, но вокруг были люди. Он пнул камень и поцарапал ботинок, его новый кожаный ботинок. Захотелось плакать.
— Мерзкий камень, мерзкая Лайфа, мерзкий Митя со своим ядом от тараканов, — бубнил он, ускоряя шаг.
Придя домой, он сразу сел за математику.
Вошла мать.
— Зачем вы травили собаку? Митя рассказал своей матери, а она мне. Как вам не стыдно?
Мать строго посмотрела на него поверх очков.
— Я хочу тебя серьезно предупредить — если ты кого-то убива¬ешь, то забираешь себе его часть и немного становишься им. Ты хо¬чешь стать немного собакой?
Арсений не понимал, что такое стать немного собакой, но это зву¬чало неприятно, и его огорчение от неудачи уменьшилось.
— Почему ты такой жестокий, в кого? — запричитала мать сухо и как-то безжизненно. — Дед хороший человек, бабка тоже, родите¬ли отца хорошие люди.
— И отец не такой, — продолжила мать, потом обняла его сзади, тяжело задышала и начала всхлипывать и причитать, что сын растет без отца и поэтому такой проблемный.
Она вышла, и Арсений продолжил занятие математикой.
Из всех родственников, перечисленных матерью, Арсений знал только ее отца — деда Германа, который работал пре¬подавателем в техническом вузе.
Другой дед и обе бабки давно умерли, а своего отца он не помнил.
Мать познакомилась с ним в институте холодильного оборудова¬ния, где оба учились. Он считался очень красивым, а она — нет, поэ¬тому многие думали, что их брак — результат приворота.
После свадьбы зачался Арсений. Отец вдруг решил, что одному жить лучше, развелся и уехал к себе на родину — в Калининград. Дед Герман, который расстроился по этому поводу, шутил, что его дочь плохая колдунья.
После случая с собакой Арсений пересмотрел свои планы по продлению жизни — он решил убить соседа Митю.
Он пригласит его домой, когда мать надолго уедет. Его нужно предупредить, чтобы никому не говорил, куда идет. Митя спросит — зачем такая секретность, и Арсений ответит, что хочет посвятить его в страшную тайну.
Смерть на самом деле была для него страшной тайной, о кото¬рой он не хотел знать. Пусть лучше ее узнают другие, а он за их счет сделает это как можно позже.
Митя, как ни странно, относился к смерти равнодушно.
— Ну, умру и умру. И что с того? — говорил он.
Это удивляло и одновременно решало этическую про¬блему — если сосед не боится смерти, то его убийство не будет плохим поступком.
Он угостит его отравленным заговоренным супом. Сосед лю¬бит суп с фрикадельками. Нужно попросить мать приготовить такой суп перед отъездом. Митя будет его есть и спросит о страшной тай¬не. — Скоро, — загадочно скажет Арсений. Примерно через час лицо соседа станет бледным, губы посинеют, а в глазах появится страх. Он упадет под стол и перестанет двигаться.
Ночью Арсений вынесет тело в мешке и спрячет подальше от дома.

2.
В начале восьмого года обучения в класс к Арсению перешел ученик по имени Иннокентий, который невзлюбил его из-за внешности.
Арсений был канонически красивым: высоким, широкоплечим блондином. Даже очки с толстыми линзами, уменьшающими глаза, не столько портили его внешность, сколько делали узнаваемым. Ин¬нокентий был крупным, по-женски толстым, с грушевидной головой и всегда отекшим лицом.
Ученики не вступались за Арсения, потому что не любили за вы¬сокомерие — он ходил, гордо подняв голову, злился, когда его отвле¬кали от занятий, и называл всех тупыми.
Как-то раз, Арсений сидел за партой и решал задачу по математике. Преподаватель вышел, и ученики остались одни. Капля чернил прилетела сзади и упала на парту. Она быстро впитывалась в тол¬стую краску, покрытую множеством царапин.
Арсений посмотрел назад.
— Чего смотришь, красавчик!? — Иннокентий нагло улыбался.
Арсений повернулся обратно и тут что-то капнуло сза¬ди на его чистую белую рубашку. Он провел пальцами по спине. Они окрасились в фиолетовый цвет.
Несколько человек коротко хихикнули.
Арсений покраснел и засопел. Он представил большой чан дерь¬ма, в котором плавал его обидчик и которое перемешивалось ло¬пастями с помощью электрического двигателя. Иннокентий вопил, захлебывался и тонул. На поверхности коричневой жижи появля¬лись блестящие пузыри. Какая мощность нужна двигателю такого устройства? Киловатт, два, три? Если поставить редуктор, хватит и киловатта.
Через месяц, выйдя вечером из школы, Арсений прохо¬дил мимо компании. В ее центре стоял Иннокентий и вертел в руках пистолет.
— А что, если в человека? — спросил кто-то.
Арсений ускорил шаг.  Прозвучал глухой выстрел. Он почувство¬вал удар, резкую боль в левой лопатке и услышал сдавленный смех Иннокентия.
— Убили, — подумал Арсений в ужасе и упал. Придя в себя, он понял, что жив и что в лопатке очень болит.
Через полчаса в травматологическом пункте низкорослая мед¬сестра лет сорока вытащила у него из-под кожи свинцовый шарик от пневматического оружия.
— Бандитская пуля, — весело сообщила она, но Арсений не раз¬делил ее веселья.
На следующее утро, он начал беспокоиться о том, что свинец от¬равил его кровь, ведь это ядовитый металл. Он по¬звонил соседу Мите и попросил узнать у матери-медика об отравле¬нии свинцом, попавшим в тело.
Сосед перезвонил и сказал, что если металл достать, то бояться нечего. Арсений успокоился, но не до конца — вдруг там осталась крохотная, незаметная часть, которая будет понемногу укорачивать его жизнь.
К вечеру у него накопилось половое желание, и он решил заняться онанизмом. Арсений убедился, что мать в своей комнате и прикрыл ее дверь.
Он вернулся к себе, достал из-под дивана порнографический журнал и начал рассматривать женщин — крупных и маленьких, с широкой талией или средней, или с тонкой, которую, кажется, легко переломить. С увесистой грудью, немного оттянутой вниз, или с небольшой, плотной. С темными, светлыми или даже светлее кожи, как на негативных снимках, сосками. Жен-щины смотрели кокетливо или томно, или открыто, как героини со¬ветских фильмов.  Они улыбались, как будто такие съемки были для них радостным событием. Глядя на полную брюнетку с округлыми плечами, абсолютно голую, но в косынке, и от этого напоминающую доярку, Арсений достаточно возбудился, спустил штаны, трусы и на¬чал привычные движения левой рукой.
Его мужской орган был значительно меньше, чем у других.
Он узнал об этом недавно, когда ходил в лес с тремя сверстника¬ми. Там он мочился.
— Какой маленький, — заметил сверстник, показывая пальцем ему в пах.
— Нет, самый обычный, — возра¬зил Арсений.
Тогда все спустили штаны и показали ему, что это не так.
Онанизм Арсения был коротким. Через одну-две минуты внизу живота становилось очень хорошо, происходило какое-то внутрен¬нее движение и выделялась сперма, иногда густая, иногда пожиже и со звуком похожим на «Ц». Он собирал ее в специальную пласти¬ковую баночку и промывал ее.
Закончив воображаемое соитие с голой дояркой, Арсений помыл баночку.
Он решил почитать что-то из материной библиотеки и взял с пол¬ки книгу в зеленой бумажной обложке.
— Искусственные существа, — прошептал он название главы.  — Голем. Он изготавливается из глины, а потом оживляется специальным амулетом, который помещается ему в рот, голем глуп и может выполнять несложную физическую работу.
Арсений пролистнул дальше.
— Гомункулус. Мы, богобоязненные люди, желаем возвращения человека в состояние безгрешного, первоначального Адама. Гомун¬кулус является таким человеком, а точнее, человечком. Он рождается в колбе и не имеет родителей, а значит, не наследует первородного греха.
Между шестнадцатой и семнадцатой страницами, где описыва¬лись духи элементов, лежал высохший, сплющенный клоп.
Арсений подумал, что этому клопу больше лет, чем ему и даже его матери, которая, наверное, купила книгу вместе с насекомым. В кишечнике начало давить.
Арсений пошел с книгой в туалет, скинул клопа в унитаз, по¬том опустил сидение, сел и продолжил читать, одновременно осво¬бождаясь от содержимого. Оно выходило легко и почти не пахло. Он не любил, когда дерьмо сильно пахнет. Ему вообще не нравилось, что внешне гладкий, чистый человек содержит внутри большое ко¬личество кашеобразной мерзости.
— Что бы ты потребовал у джинна, если бы нашел лампу? — по-любопытствовал когда-то сосед Митя.
— Жить вечно.
— А еще два желания…
— Быть сильным, сильнее всех.
— А третье?
— Никогда не какать, — ответил Арсений, подумав.
Митя начал смеяться, но виновато остановил себя и тоже задумался.
Далее в книге шло описание нерукотворных существ, обитающих за пределами нашего мира.
Домовой — это небольшое, по размеру, существо, которое следит за порядком в доме. Он дружелюбен, но иногда шалит. Если домовой почувствует себя в безопасности, то может стать видимым, приняв облик человека или животного.
Арсений пролистнул несколько страниц.
— Почти живая вода, — прочитал он название главы.
— Возьми большую бочку и набери в нее чистой воды. Разве¬ди под ней костер и выпаривай воду до тех пор, пока не останется с небольшую кружку. Потом снова залей емкость и снова выпари до небольшого объема.  Повторяй так много раз, лучше до девяно¬ста, но не меньше тридцати. Костер придется поддерживать долго, поэтому хорошо, если у тебя есть слуга или подмастерье, который будет выполнять эту операцию под твоим руководством.
В конце концов на дне бочки останется почти живая вода, имею¬щая целебные свойства для человека и полезная для употребления в алхимическом делании.
«Интересно, может ли эта «почти живая вода» продлить жизнь?» — подумал Арсений.
Он взял другую книгу, потолще, в жёлтом кожаном переплёте, и продолжил ее читать с того места, где в прошлый раз оставил закладку.
— Собаки совсем не лают на тех, кто имеет при себе хвост ласки, а язык хамелеона, если его носить за пазухой, усиливает красноречие и помогает при родах.
Он представил, как у ласки отрывают хвост и как уродливо она после этого выглядит, как хамелеон худеет и умирает от голода, пото¬му что без языка не может себя прокормить, ведь сам он медленный, а быстрый у него только язык.
Некоторые утверждения в этой книге были правдоподобны, дру¬гие сомнительны.
Больше всего в материных книгах Арсению нравились описания способов ритуального умерщвления людей, животных и разные опе¬рации над мертвецами. Читая это, он испытывал восторг и половое возбуждение.
Он пролистал дальше и попал в раздел с ядами.
— Яд, приготовленный из ягод ландыша, вызывает у человека рвоту, боль в животе, головную боль, помрачение рассудка и злове¬щие видения, а в конце при благоприятном исходе — смерть.
Арсений вспомнил Иннокентия и понял, что хочет убить его боль¬ше, чем Митю.
Он достал современную медицинскую энциклопедию, чтобы убедиться в эффективности средневекового рецепта. Современная книга обещала человеку, отравленному ландышем, примерно то же самое — головную боль, рези в животе, сужение зрачка, судороги, бред и смерть от остановки сердца.
Иннокентий заслуживал всего этого. Он должен помучиться и умереть, отдав ему часть непрожитых лет.
Но если мать права, то после убийства он станет немного Иннокентием — то есть немного тяжелее, уродливее, его мысли упростятся и замедлятся. Этого не   хоте¬лось, но желание убить его было сильнее.
Сейчас был март, до цветения ландышей оставалось два месяца, а до образования ягод — три.
Он взял за привычку здороваться с Иннокентием и показывал равнодушие к его оскорблениям. К моменту отравления они должны стать приятелями, чтобы его не заподозрили.
Как-то, проходя вечером по школьному двору, он увидел, как Иннокентий с другом из старшего класса издеваются над соседом Митей. Они отняли у него шапку и кидали друг другу. Арсений по¬дошел, поймал шапку, протянул Мите, но потом поднял над головой. На лице Иннокентия и его друга появилась злорадная солидарность. Взъерошенный сосед прыгал, но не дотягивался. Арсений увидел не¬далеко открытый люк, прицелился и попал.
Иннокентий одобрительно кивнул своей грушевидной головой и обратился к Мите.
— Давай, полезай за своей шапкой, а то мамка наругает.
Сосед осторожно подошел к люку и посмотрел вниз.
— Не ссы, спускайся, — добавил старшеклассник.
— Ничего не будет, давай, — поддержал их Арсений.
Сосед начал спускаться, а Иннокентий кивнул товарищу на чу¬гунную крышку, которая лежала рядом. Когда Митя скрылся в люке, они подтащили ее к отверстию и с грохотом его закрыли.
— Непорядок, кто-то ведь может упасть, — объяснил Арсений усатому и грустному учителю географии, который проходил мимо и обратил внимание на звук.
Учитель хмыкнул в усы и зашагал дальше.
— Надо валить от сюда, — предложил Иннокентий, — а то вылезет и завопит.
— Нет, его надо успокоить, — возразил Арсений.
— Интересно, сможет ли он вообще вылезти, — засомневался старшеклассник.
Послышался приглушенный голос, потом крышка люка припод¬нялась, но Иннокентий на нее наступил.
— Всё, хорош, а то нажалуется, — крикнул ему друг-старше¬классник, и Иннокентий отошел от люка. Сосед снова поднял крыш¬ку, отодвинул ее и вылез. Из его кармана торчала шапка.
— Пошли. — Арсений повел соседа домой.
— Силач, поднял чугунный люк, — похвалил он Митю. — Мы с парнями хотели проверить, насколько ты сильный, так что не обижайся.
— Не обижаюсь, — сказал сосед, надувая губы.
— Не расскажешь взрослым?
— Не расскажу.
 Арсений пришел на следующий день в школу и увидел трево¬жный взгляд Иннокентия.
— Не расскажет, — заверил он.
С этого дня Арсений стал гулять с Иннокентием, иногда к ним присоединялся его друг-старшеклассник.
Несколько раз они предлагали Арсению выпить, но он отказы¬вался, потому что хотел прожить как можно дольше и заботился о здоровье.
Однажды на безлюдье они встретили бездомного.
— Смотрите, чего сейчас будет, — весело произнес Иннокентий и толкнул его. Бездомный упал, и друг-старшеклассник пнул его но¬гой, не дав подняться. 
—  Куда ты собрался, у тебя нет дома, — шутили над бездомным, который, бессвязно ругаясь, пытался встать. Его пинали, но не силь¬но, скорее в шутку. Арсений тоже пнул. В ноге появилось зудящее удовольствие, которое затем разлилось по телу.
Он пинал человека всё сильнее. Наслаждение насилием на¬растало. Хотелось, чтобы оно длилось вечно, но его взяли под руки и оттащили.
— Ну ты психопат! — Старшеклассник смотрел на него неодобрительно.
Несколько дней после этого Арсений был счастлив.
Наступил июль, и он начал искать ландыши: безуспешно обошёл несколько маленьких парков, а потом приехал в большой.
Пройдя по асфальтированной дороге вглубь, он свернул вправо на тропинку и, стараясь не задевать листья борщевика, вы¬шел на просеку. Услышав над собой треск, он посмотрел вверх и уви¬дел провода линии электропередачи. Углубившись в заросли осин и тополей, он набрел на болото и возле него, в тени деревьев, обнаружил поляну ландышей. Красные ягоды аппетитно блестели. Арсений вытащил из сумки большой бумажный стакан и за несколько минут его наполнил.
Дома, дождавшись, когда мать уйдет, он выжал из ягод сок с по¬мощью соковыжималки, и у него получилось около пятидесяти миллилитров красноватой жидкости.   
— Вот это настоящий яд, — прошептал он, вспоминая неудачное отравление собаки, потом влил жидкость в пузырек от лекарства, за¬крутил крышку и тщательно вымыл соковыжималку.
До самого сентября пару раз в неделю он произносил над пузырь¬ком заклинание, считая, что таким образом накапливает его там.
Когда начался учебный год, он положил в свой портфель этот пу¬зырек, пару перчаток и стал дожидаться подходящего случая.
Вскоре случай появился — Арсений остался в классе один. Стоя¬ли теплые дни бабьего лета, и ученики любили выйти на улицу, по¬греться и покурить на заднем дворе подальше от глаз преподавателей.
На стуле Иннокентия стоял его портфель, а в нем, пакет с едой и сладкой газировкой — он всегда брал его с собой.
Арсений выглянул из класса, рядом никого не было, где-то в кори¬доре слышались топот и крики играющих малолеток. Он надел пер¬чатки, взял свой пузырек, подошел к столу Иннокентия открыл его портфель и вытащил бутылку газировки. Он немного отпил из нее, влил яд, вышел из класса, а потом вернулся назад с остальными учениками. Начался урок русского языка.
— Сегодня будем разбирать предложения с обособленными чле¬нами, — проговорила учительница, женщина лет тридцати с полны¬ми несоразмерно туловищу ногами. Она суетливо семенила между рядами, как будто стесняясь своих ног и не позволяя им делать ши¬роких смелых шагов.
В середине урока Арсений услышал шипение бутылки и громкое гулкое глотание. Он коротко обернулся и увидел, что Иннокентий пьет из своей бутылки. Арсений ждал.
На следующем уроке, тоже русском языке, не произошло ничего интересного, и Арсений начал расстраиваться, но тут сзади послы¬шалось что-то вроде утиного кряканья.  Иннокентий издавал эти зву¬ки и при этом вытягивал голову вперед.
— Что с тобой? — озаботилась учительница, но ученик, не отве¬тив, продолжал крякать. Его глаза выпучились, и он, похоже, никого не замечал, поглощенный своей физиологической проблемой. Потом из его рта что-то выплеснулось.
— Он блеванул зеленым, — послышался комментарий. Все пристально наблюдали за Иннокентием. Учительница засеменила к нему, растерянно всплескивая руками, а потом со словами «надо вызывать скорую» выбежала из класса.
Изображая озабоченность, Арсений любовался страдающим од-ноклассником. Иннокентия еще несколько раз вырвало зеленым, он шумно свалился под парту, закрыл глаза и затих.
Ученики раздвинули парты и встали вокруг.
Послышались комментарии и предложения:
— Он умер.
— Поднесите к губам зеркало.
— Какой ужас!
— Пощупайте пульс.
— Вот зеркало, куда подносить?
— Посмотрите зрачки.
 Арсений протиснулся между людьми и сел на парту Иннокентия.
Староста класса наклонилась над страдальцем и открыла ему правый глаз.
— Зрачок узкий.
Арсений помнил, что яд ландыша и должен делать зрачок таким.
Учительница, задыхаясь, вернулась, подбежала к лежащему уче¬нику и пощупала пульс.
— Зрачок узкий, — доложила староста.
— Но пульс есть, — отметила учительница.
Арсений надеялся, что Иннокентий, несмотря на обморок, спосо¬бен переживать мучения.
— Задрожал, — сказал кто-то.
Иннокентий подергивался.
— Последние судороги, — предположил хмурый парень Борис.
— Ну, где же эта скорая?! — умоляюще воскликнула учительница.
Арсений не понимал, какое ей дело до этого мерзкого Иннокен¬тия. Наступил день, когда она может насладиться его страданиями, а потом он умрет, и ей не придется говорить, чтобы он перестал опаз¬дывать, хамить, кидать бумажки и плеваться в учеников. Вместо это¬го глупая курица переживает.
В класс вошли три медика в халатах: крупный детина с безучаст¬ным видом, заспанная женщина и молодой рыжеволосый парень, ко¬торый начал с любопытством разглядывать класс.
— Давно он так? — спросил детина.
— Полчаса, — ответила староста.
Заспанная женщина открыла Иннокентию правый глаз, невесело хмыкнула и пощупала пульс.
— Носилки, — велел детина. Его коллеги вышли, принесли но¬силки и, ворча, переложили на них толстого, неудобного пациента.
Он замычал, поднял руку, как будто хотел ответить на вопрос, но потом безвольно свесил ее с края носилок. Молодой рыжий медик положил ее на грудь больному, сверху другую, и его вынесли из клас¬са. Медик-детина при этом задел косяк плечом, и вниз посыпалась штукатурка.
Арсений почувствовал нарастающую радость и желание активно¬сти. Он гулял до вечера и чуть слышно разговаривал с воображаемой матерью одноклассника на его похоронах.
— У вас сын был плохим человеком, его никто не любил, и он умер как собака. Не надо было давать ему содовую, она плохо действует на здоровье...
На следующий день в школу прибыла комиссия. Незнакомые стро¬гие люди заходили во временно не работающую столовую. Учитель¬ница русского языка рассказала, что Иннокентий чем-то отравился, но выжил, выписан из больницы и скоро вернется в школу. Также она предостерегла учеников от употребления несвежих продуктов.
Арсений решил навестить Иннокентия. Тот лежал бледный и, когда закрывал глаза, казался мертвым. Родители — на удивление маленькие люди — суетились около него, поднося бульоны и таблет¬ки. На серванте стояла фотография пожилой женщины в коричневом сарафане. Это была бабушка Иннокентия, по рассказам родителей, огромная, сильная и жестокая женщина, в которую, судя по всему, и пошел внук.
Арсению не нравилось, что одноклассник выжил, но он успокоил себя тем, что не усвоил часть этого мерзкого человека, и тем, что тот все-таки страдал.
Через два дня столовая открылась, а через две недели вернулся Иннокентий. Он стал тих и никого не задирал. Вскоре наступило лето, а в следующем — десятом — классе Иннокентия уже не было, потому что он поступил в пищевой колледж. Ученики и даже учите¬ля шутили, что теперь он не похудеет никогда.

3.
Арсений заканчивал школу в тысяча девятьсот девяносто четвер¬том году. В это время Москва превращалась в большую стройку. Со всей России и соседних стран сюда стекались профессиональные и начинающие строители — молдаване, украинцы, а потом всё боль¬ше — люди из Средней Азии.
Мать предложила пойти учиться в строительный вуз. Арсений согласился. Он упорно занялся подготовкой к выпускным и вступи¬тельным экзаменам. Утомительные занятия отвлекали, и Арсений реже вспоминал о смерти.
Он успешно сдал экзамены и поступил.
Самым популярным преподавателем на его курсе был Мирче — по¬жилой молдаванин с длинными, тонкими, узловатыми пальцами, по¬хожими на ветви деревьев, и щетинистыми усами-подковой на худом скуластом лице. Он преподавал химию.
— Что такое электрон? — спросил он студентов на одной из пар.
— Это частица и волна.
— И что это значит?
Студенты молчали.
— Не знаете?
— Нет, — признались студенты.
— Это потому, что вы тупые, —  сказал весело Мирче.
—  А вы знаете? —  спросила обиженно шепелявая студентка Алена.
—  Нет, я тоже тупой, —  ответил преподаватель и рассмеялся.
—  Он в молодости был панком, —  сказал Арсению сосед по парте —  Костин.
—  Странно что его не увольняют, —  удивился Арсений.
—  Ты что, он светило, гений, хоть и сумасшедший. — Иногда стоит рядом со стеной и пялится в нее, потом что-то понимает и резко бежит делать науч¬ные записи. У него несколько открытий по химии.
— Смотри, сейчас будет смешно… А правда, что молдаване лучше всех? — спросил Костин у преподавателя.
— Конечно, лучше всех, мы веселые и трудолюбивые, — уверен¬но ответил Мирче.
Аудитория засмеялась.
— Я тоже веселый и трудолюбивый, — сказал Костин, — но Алла не хочет со мной встречаться.
Все посмотрели на Аллу, крупную веселую студентку с широ¬ким, приплюснутым носом. Она любила выпить, громко посмеяться в ответ на простые, пошлые шутки и казалась распущенной, но при этом хранила верность парню, ждавшему ее в далекой провинции. Костин пытался за ней ухаживать, но она отвечала отказом, а когда он потрогал ее за ягодицу, ударила по голове своей широкой ладо¬нью. Костин рассказывал, что в тот момент увидел вспышку света и испытал непонятное, короткое блаженство.
— А почему ты хочешь встречаться именно с Аллой? — спросил Мирче.
— Он ее любит, — сказал кто-то.
— Любит, — повторил Мирче и усмехнулся.
— Есть три вещи, которые мы ценим больше всего. Любовь, красота и жизнь. И из-за этого нам плохо.
Аудитория затихла, а потом загудела неуверенностью.
— Но почему? — спросила худая шепелявая студентка Алёна.
Мирче не ответил, потому что зазвенел звонок.
— Говорят, он иногда заводит студентов в туалет и показывает им какой-то фокус, — рассказывал Костин по пути в столовую.
— Какой?
— Что-то выливает в унитаз, а дальше не знаю. Странный, как все гении.
Студенты не любили Арсения за высокомерие и трезвый образ жизни, но он сдружился с Мирче, которому стал интересен.
Мирче любил кураж и черный юмор.
— Глисты нынче подорожали, — сетовал он, входя в столовую и показывая на макароны.
Студенту он мог сказать, что тот не увидит следующей весны, по¬тому что умрет раньше, и называл причину смерти. Например, ос¬ложнение от гриппа, стая голодных собак на окраине города, тонкий лед на пруду. Он артистично, в красках, описывал детали смерти сту¬дента и собирал вокруг себя публику. Арсению это не нравилось, по¬тому что заставляло его вспоминать о смерти и потому что преподаватель сдавал назад: когда студент начинал переживать, тот объяс¬нял, что это шутка и что он умрет еще нескоро. Шепелявая студентка Алёна, которой тот как-то напророчил смерть от рака, а потом успокоил, обняла его и расплакалась слезами радости.
Арсений общался с Мирче внеурочно. Преподаватель говорил, что он похож на злодея, при нужном освещении даже на ма¬ньяка, а такие люди ему нравятся. Мирче с удовольствием разъяснял ему учебные вопросы и считал, что он студент, подающий надежды.
Иногда преподаватель начинал рассуждать на философские темы, но Арсению это было неинтересно, он делал скучающий вид, и Мир¬че переключался на науку.

4.
В середине четвертого курса на уроке биологии речь зашла о Мирче.
Преподавательница биологии высказывала свое восхищение им.
—  Арсений с ним дружит, – сказал Костин.
Преподавательница биологии посмотрела на Арсения и несколь¬ко секунд задумчиво им любовалась.
Ей было тридцать девять лет, она имела тонкую розовую кожу с веснушками. В этом была болезненная хрупкость и незащищен¬ность. Арсений где-то слышал, что женщины с тонкой кожей больше других любят телесную ласку, потому что такая кожа чувствительнее к прикосновениям. Она была доброй и не очень умной женщиной. Студенты смеялись над ее ошибочными высказываниями и движе¬ниями тела. Когда она вытирала доску правой рукой, то левой совер¬шала похожие движения, словно исполняя танец.
В вузе считали, что она работает здесь только благодаря миролю¬бивому характеру и родственникам в руководстве.
После пар Арсений остался в аудитории и стал разглядывать пре¬параты в банках с формалином, которые стояли в шкафах. Он задер¬жал взгляд на одном из них.
— Это трехнедельный эмбрион собаки, — сказала преподава¬тельница биологии, выйдя из лаборантской.
— А я думал — человеческий.
— Просто, эмбрионы млекопитающих похожи.
— Стекла грязные. — Арсений показал на стекло в дверце шкафа.
— Надо помыть, — согласилась женщина, — но я не могу, у меня от воды сохнет кожа. Потом потрескается и закровоточит.
— Наденьте перчатки.
— Нет, в них кожа запотеет, и получится то же самое.
— Я могу протереть, — предложил Арсений, и преподава¬тельница улыбнулась. Ее верхняя губа во время улыбки сильно под¬нималась и некрасиво показывала десну. Она вынесла из лаборант¬ской чистую белую хлопчатобумажную тряпку, сложенную вчетверо и уже мокрую.
— На кафедре никого нет, но я подожду, чтобы тебе не было скуч¬но, — сказала она.
Арсений стал протирать стекла шкафов, продолжая разглядывать препараты: эмбрион кошки, похожий на эмбрион собаки, препариро¬ванный человеческий мозг, препарированную крысу с разрезанным брюхом и вынутыми для иллюстрации органами, жабу с плотно сом¬кнутыми челюстями, будто не желающую глотать формалин.
Преподавательница встала рядом. Арсений поймал ее взгляд, и она покраснела.
Он смотрел на ее глуповатое лицо с большими голубыми глазами, вокруг которых уже появились морщины, на светлые с сединой во¬лосы, большую грудь.
Арсений ощутил твердость власти над этой женщиной, и ему это понравилось.
Он уверенно положил руку ей на плечо. Небольшой член увели¬чился в штанах. Она начала дышать неровно, как будто задыхаясь, а ее лицо млело. Арсений притянул ее рукой за шею и, чуть коснув¬шись зубами о зубы, поцеловал. Женщина поддержала поцелуй и за¬мерла. Почувствовав запах чебурека, который она, видимо, недавно ела, Арсений разорвал поцелуй.
— Пошли ко мне, — прошептала преподавательница чувствен¬ным низким голосом.  Казалось, она имеет внутренний ковш, ко¬торый опускается вниз туловища, зачерпывает страсть, поднимает ее вверх и выталкивает изо рта с помощью голоса.
Они договорились выйти из вуза раздельно, чтобы не вызывать ненужных разговоров, а потом встретиться у метро.
Арсений зашел в туалет и промыл рот. Запах чебурека исчез.
Когда он подошел к метро, преподавательница биологии уже была там. Она улыбнулась, некрасиво открыв верхнюю десну. Всю дорогу она поглядывала на него с нескрываемой собачьей радостью.
Старый гулкий лифт поднял их на четвертый этаж и качнулся на своем тросе. Преподавательница отперла дверь, и они вошли в квартиру.
Слева по коридору находился санузел, за ним кухня, а впереди и справа — комнаты.
Женщина провела гостя в комнату впереди.
Там стоял диван, и стол из искусственно¬го мрамора. Стены были увешаны низкосортными картинами, вроде тех, что продаются возле рынков.
На одной из них восточный мужчина целовался с восточной жен¬щиной на фоне тигра. На другой в банке стоял букет роз. Одна роза лежала отдельно, видимо, для усиления лирического настроения. На третьей две охотничьи собаки — одна тощая, а другая толстая — заго¬няли быка, убегающего в изумрудно-зеленую чащу леса.
На подоконнике стояли горшки с геранью, фиалками, фуксиями и лимонником, на полу один небольшой фикус, мандариновое дере¬во с маленькими плодами и неизвестное растение с тремя красными цветами. Арсений задержал взгляд на неизвестном растении.
— Это суданская роза, из нее делают напиток каркаде, — сказала преподавательница.
Она прошла на кухню, позвала за собою гостя и начала вытаски¬вать из холодильника продукты.
— Порежь пока это. — Она показала на батон хлеба, Голландский сыр, колбасу «Сервелат» и ушла в комнату.
Разрезая сыр, нож быстрее проходил через участки с полостями, а колбаса оказывала одинаковое сопротивление на всем пути лезвия.
Он положил хлеб, сыр и колбасу на тарелки, отнес их на черном эмалированном подносе в зал и поставил на стол из искусственно¬го мрамора, на котором уже стояло клубничное шампанское, коньяк и абрикосовый компот. Женщина успела переодеться в оранжевое платье с воланами на рукавах.
Арсений сел на диван, взял бутылку шампанского и начал ее открывать, глядя на преподавательницу. Когда раздался хлопок, та вздрогнула и улыбнулась.
 Она села справа, рядом с ним и иногда касалась его бедром и лок¬тем. Ее грудь открывалась для обзора гораздо больше, чем на парах.
— Я алкоголь не пью, — сообщил Арсений и налил себе компот.
— А я пью, налей мне, пожалуйста, шампанского.
Оба взяли бокалы, чокнулись и выпили. Арсений положил на хлеб кусочек колбасы, сыр, выпил еще компота, откусил бутерброд и сно¬ва посмотрел на женщину. В ней была стареющая, но еще живая сила плоти, подобная соку перезревшего, но вполне съедобного фрукта. Эта сила словно сочилась из ее тонкой кожи, глаз, рта и возбуждала желание.
— Идем, — сказал Арсений и повел женщину в другую комнату.
Салатовые шторы были задернуты. На двуспальной кровати, застеленной розовым шелком, посередине лежала большая белая подушка. У сте¬ны справа стоял платяной шкаф.
Женщина достала из шкафа презервативы.
Арсений обошел ее сзади и обнял.
— Лаванда? — Он понюхал ее волосы.
— Лаванда, — томно произнесла она и повернулась к нему. — Я тебя давно хотела, еще, когда ты был на третьем курсе.
Арсений оттянул ее оранжевое платье и начал стягивать его вверх. Женщина помогла ему, а потом сама сняла ажурный белый бюст¬гальтер. Несмотря на возраст, грудь не обвисла. На больших тем¬ных сосках росло несколько волосков. Преподавательница смотрела на него и доверчиво улыбалась.
Она расстегнула его брюки, спустила и встала на колени, глядя на трусы с бугорком. Затем стянула их и сразу поместила член в рот, словно стараясь побыстрее спрятать от глаз неприличный предмет.
Арсений упер руки в бока, как мужчины в порножурналах, и по¬смотрел вверх на ровный белый потолок. Потом он заметил между потолком и стеной трещины и испытал эсте¬тический дискомфорт.
Опустив глаза, он увидел сосредоточенность преподавательницы и улыбнулся. Женщина улыбнулась в ответ, сделав Арсению непри¬ятно зубами, и он кивнул в сторону кровати.
Преподавательница упала на нее животом, несколько раз качнув¬шись на перине.
Арсений снял штаны, разгладил по стрелкам, аккуратно повесил на стул и положил очки на шкаф.
Преподавательница стала для него пятном телесного цвета на ро¬зовом прямоугольнике простыни.
Он надел презерватив, стянул с женщины трусы, залез на нее и ткнул между ягодиц. Преподавательница направила его рукой, и, когда Арсений двинулся вперед, произнесла отрывистое «а». Она произносила этот звук в самом конце движения, словно вну¬три нее находилась кнопка, на которую нажимал Арсений и которая включала этот звук. Он мерно двигался, а преподавательница все громче произносила свое отрывистое «а».
— А! А! — произносила она самозабвенно. В груди у Арсения образовалось томление, которое переместилось вниз, и удовольствие начало его забирать. Он закончил, лег на спину и понял, что настоя¬щий секс у него тоже короткий.
Он молча ушел в ванную, включил кран и смывая сперму с полового члена, посмотрел на него с осуждением, как на плохо¬го работника.
— Хочется спать, — сказал он, вернувшись в комнату, и залез под одеяло. 
Преподавательница положила голову ему на грудь. Ее глаза вме¬сте с глазницами выглядели большими темными пятнами.  Навер¬ное, теперь она смотрит на него без подобострастия и даже снис¬ходительно, но это было не настолько важно, чтобы надевать очки и проверять.
Они встречались примерно раз в неделю. Он начинал пальцами, а потом происходил основной акт, который длился несколько минут. Женщина оставалась довольна, но не до конца.
Как-то раз она засекла время их совокупления. Арсений закончил за сорок шесть секунд. С тех пор она иногда называла его «Арсе¬ний-сорок шесть». Он злился, но не подавал вида.
Однажды во время интимной близости Арсений начал бить пре-подавательницу по туловищу и щекам. Ей это понравилось, но от на¬силия он возбудился больше и сразу закончил.
Через несколько дней он слегка ударил ее во время разговора, по¬том ударил сильнее. Она посмотрела на него жалобно и обреченно. С тех пор Арсений бил преподавательницу примерно раз в месяц. Это стало чем-то вроде ритуала и не было связано с ссорами или не¬пониманием. Он неожиданно шлепал ее ладонью по щеке или друго¬му месту на теле, она вздрагивала и замирала. Он бил кулаком, потом еще и еще, никак это не комментируя. Оба понимали, что желание насилия было для него голодом, а утоление голода комментировать не обязательно. Когда Арсений слишком увлекался, женщина начи¬нала кричать, и он нехотя останавливался.

5.
Как-то раз Арсений увидел в лаборантской Мирче, ко¬торый держал в руке пробирку с прозрачной жидкостью, закрытую черной резиновой пробкой.
— Идем. — Преподаватель вышел с пробиркой в коридор, и Ар¬сений пошел следом.
В коридоре на подоконнике сидели два студента старших курсов.
— Идемте, — предложил им преподаватель, и они, переглянув¬шись, пошли.
Навстречу шагал Костин. Он увязался за ними.
Пять человек зашли в мужской туалет. Там было три кабинки. Мирче открыл правую. На ее сте¬нах находилось множество надписей и рисунков. На одном из них была изображена лежащая на спине толстая женщина с густо заросшим лобком и раскинутыми ногами.
Арсений посмотрел на этот рисунок, а потом на чугунную канализационную трубу с большим коричневым подтеком. Он разделялся книзу и напо¬минал вилы с двумя зубьями, где правый был гораздо длиннее.
— Смотрите, — Мирче указал на унитаз.
Он дернул за смывную цепочку. Из бачка устремилась вода, за¬кручиваясь против часовой стрелки. Он вытащил из кармана про¬бирку, откупорил и быстро вылил содержимое в унитаз. Студенты переглянулись. Арсений подумал, что преподаватель действительно психически болен.
— Смотрите, смотрите! — повторял Мирче.
Студенты смотрели вглубь унитаза. Вдруг, там что-то зашипело, как в закипающем чайнике. На поверхности появились пузырьки.
— Смотрите! — заходился Мирче.
Из унитаза с шипением поднялся серый туман, медленно закру¬тился против часовой стрелки и стал похож на маленький вихрь.
Он темнел и удлинялся. Арсений почувствовал страх и слабость, всё стало темнее, он попятился назад и оперся спиной о стену.
— Бледный, — услышал он как бы издалека.
Кто-то бил его по щекам. Он открыл глаза и понял, что неуклюже сидит на полу. Над ним стоял Мирче. 
Арсений с тревогой посмотрел в правую кабинку. Серый вихрь исчез.
— Наверно, жидкость из пробирки выделила какой-то газ, — объ¬яснял Костин когда они вышли.
— Может быть, может быть, — тихо бубнил Арсений. Только что он оказался как будто рядом с чужим миром, далеким от его мира, как смерть от жизни.
Во время очередной беседы с Мирче Арсений спросил о произо¬шедшем в туалете.
— Это был гениул ал вартэжулуй, если по-молдавски, а по-рус¬ски — гений водоворота, — сказал тот. — Гении — это невидимые духи, на востоке их называют джинами. Они привязаны к месту, например, домовой — гений дома, леший — гений леса, ну, а в водовороте живет гений водоворота.
Его можно вызвать с помощью почти живой воды. Она имеет много жизненной силы и позволяет делать нео¬бычные вещи.
— Она может продлит жизнь? — спросил Арсений, которому не¬видимые духи были малоинтересны.
— Не думаю, — ответил преподаватель.
С этого дня Арсений предпочитал другие туалеты в здании, а в разговорах с Мирче к этой теме не возвращался, потому что она вызывала у него тревогу и даже панику.

6.
Через год интимного общения с преподавательницей биологии, Арсений понял, что она встречает¬ся с ним всё менее охотно. Он же, наоборот, привязался к ней.
Соскучившись в очередной раз, он набрал ее номер.
—  Приезжай, — согласилась женщина после короткого разговора.
В тот день она готовила отбивные и отварной картофель. Из-под молотка летели брызги мясного сока, и Арсений сел подальше.
Преподавательница положила отбивные на сковороду, и они за¬трещали в разогретом масле. Через полчаса на столе стояли широкая тарелка с отбивными и кастрюля с вареным картофелем, выделяю¬щим пар.
Преподавательница молча ела, разрезая мясо ножом, потом насы¬пала заварку в глиняный чайник с отбитым носиком.
— Индийский? — поинтересовался Арсений, чтобы происходило какое-то общение.
— Китайский, — ответила преподавательница ленивым, рассла¬бленным ртом.
Она закончила есть и смотрела в окно, поднимая и опуская взгляд, видимо, провожая хлопья снега, который шел за окном.
Арсений доел и тоже посмотрел в окно.
— Идем, — сказала женщина и повела его в спальню.
Большая белая подушка, как обычно, лежала посредине розовой шелковой простыни, салатовые шторы были задернуты.
Женщина подошла к Арсению, обняла и, наклоняя голову вправо и влево, как будто что-то изучая, целовала. Потом она сняла халат и села на кровать. Нижнего белья на ней не было.
Арсений тоже разделся и лег рядом. Он, как обычно, воткнул в нее пальцы и двигал ими. Она начала дышать чаще, а ее лицо сосредото¬чилось на чём-то внутреннем.  Арсений ждал страстные отрывистые «А», но женщина молчала. Потом она раздвинула ноги, и Арсений лег сверху.
— Ай, подожди, сухо, — она, с недовольством наслюнив пальцы, увлажнила себя.
Арсений принялся за дело и понял, что преподавательница мало участвует в процессе. Она посмотрела на стену, а потом встала на четвереньки. Он продолжил, а женщина помогала себе рукой.
Через пару минут Арсений закончил.
Вернувшись из ванной, он лег на спину и начал засыпать.
Преподавательница тоже лежала на спине, безучастно глядя в потолок. 
— Давай снова, — предложил Арсений утром.
Женщина отрицательно покачала головой.
— Давай! — потребовал Арсений и навалился на нее.
— Нет, — отказала она сдавленным от напряжения голосом, и Ар¬сений заткнул ей рот рукой. Половой член налился кровью и уперся ей в живот.
Арсений смотрел на красное лицо, на слезы преподавательницы, которая мычала в его ладонь и силилась освободиться. Вдруг она открыла рот и вцепилась зубами в его палец. Он вскипел гне¬вом и наотмашь ударил ее по щеке. Женщина замерла. В паху начало пульсировать, и это отдавалось в груди. Стало хорошо. Арсений сно¬ва замахнулся, но стало слишком хорошо. Он упал на преподаватель¬ницу и застонал. Женщина засмеялась.
— Сорок шесть, сорок шесть, — запричитала она сквозь смех и слезы.
Преподавательница отказалась от встреч, и Арсений начал стра¬дать. Тоска накатывала и отнимала силы. Он вспоминал места, где они бывали, ее улыбку, показывающую верхнюю десну и где-то в гру¬ди становилось физически больно. Он злился. У нее есть возмож¬ность избавить его от тоски, ей это ничего не стоит, но она не хочет. Он представлял, как запирает ее в подвале и лишает возможности отнимать у него радость.

7.
Закончились пять лет обучения.
Выпускной проходил в ресторане с внутренним двором.
Мирче был самым общительным. Он подходил ко всем, что-то говорил, смеялся и три раза похвалил Арсения его матери.
— Мой самый лучший студент, — сказал он в начале встречи.
— Очень интересный человек, — добавил он через час.
— Вот такой парень, — воскликнул он уже под утро, пьяный, ка¬чаясь на стуле, и сжал свои длинные пальцы в хрупкий изящный кулак.
По левой щеке матери скатилась слеза.
— Он с детства любил науку и, помню, в пятом классе или ше¬стом собрал устройство для сжижения газа, — рассказывала она.
— В шестом, — уточнил Арсений.
— Да, шестом. Оно не работало, потому что было из пластико¬вых трубок и компрессора для аквариума, но принцип был верным. Я сама холодильщик, мне было очень приятно.
Мать плакала уже двумя глазами и промокала слезы бумажной салфеткой. Там, где они впитывались, вафельный рисунок становил¬ся темнее и отчетливее.
— Однажды он решил узнать, — продолжила она, — есть ли тем¬пературная разница на севере и юге города. Мы сами живем на юге. Он снял балконный градусник и поехал на север на метро, а потом еще сколько-то остановок на трамвае.
— Температура там оказалась ниже на один градус, — закончил ее рассказ Арсений.
В течение выпускного он изредка поглядывал на преподаватель¬ницу биологии, и она, встретив его взгляд, безучастно отворачива¬лась. Когда он подошел к ней и пригласил на танец, она отказала.
— Кстати, — сказал Мирче под конец выпускного, — есть одна строительная фирма, там у меня друзья. Могу помочь устроить сына. 
Растроганная мать благодарила преподавателя и обнималась с ним.

8.
В сентябре позвонил Мирче.
— Привет, помнишь, я говорил про строительную фирму. Там есть вакансия в инженерное подразделение. Можешь прий¬ти к ним на собеседование завтра в двенадцать.
— Спасибо, приду, — сказал Арсений.
Они обменялись малозначительными новостями из своей жизни и попрощались.
На следующее утро Арсений сидел на кухне. Он посмотрел на на¬стенные часы. Было десять, до собеседования оставалось два часа.
Он поставил на плиту кастрюлю с ухой, которую вчера сварила мать. Разварившийся кусок рыбы с торчащими белыми костями не¬красиво плавал на поверхности.
«Мертвая рыба всплывает, — подумал Арсений, — поэтому кусок рыбы тоже всплыл. Но почему не всплывает картофель? Возможно, он не умирает при варке, а в каком-то смысле остается живым. И ведь правда, картофель в земле мало отличается от карто¬феля в супе. Лежит и не шевелится, а рыба изгибается туловищем, открывает рот, смотрит выпуклыми глазами, а когда ее варят, без¬вольно плавает на поверхности. Ее тело становится мягким, распада¬ется, глаза белеют».  Арсений налил суп в тарелку, отрезал горбушку батона и сел есть.
— Умри, — он раздавил кусок картофеля ложкой, зачерпнул и от¬правил в рот.
Стоял жаркий и очень влажный день. Казалось, что глазу не хватает совсем немного остро¬ты, чтобы увидеть водяную взвесь. Он шел по аллее между акациями на троллейбусную остановку.
Коричневые ленты стручков блестели на солнце.
В детстве он попробовал есть семена этого дерева. Гладкие, мас¬лянистые, желто-зеленые, они казались вкусными и полезными, было обидно, что они пропадают зря. Он разломил волокнистый стручок, взял несколько семян, положил в рот и начал жевать. Через несколько секунд он понял, что сделал это напрасно, горечь начала овладевать им, и осталось только ждать, когда она рассосется. Вспо¬миная об этом, он обычно кривил рот.
Доехав до нужной остановки, он прикинул, куда ему идти, и через несколько минут был у здания строительной фирмы — двухэтажно¬го дома начала двадцатого века. На веранде второго этажа, к нему спиной, стояли и курили два человека — худой мужчина в клетчатом костюме и длинноволосая женщина с великолепной тонкой фигурой. Мужчина что-то нервно и важно объяснял женщине, а она молча слушала, и Арсений подумал, что это начальник с подчиненной. 
Он открыл тяжелую деревянную дверь, вошел внутрь и оказался в высоком холле с мраморными темно-красными колоннами. Слева за высокой деревянной стойкой сидела брюнетка лет двадцати, с ка¬призными волнистыми губами и римским носом с горбинкой.
На ее руках и шее были видны синие вены, толстые и тон¬кие, похожие на прожилки в мраморе.
Арсений оценил ее как анатомически красивую, но это впечатле¬ние портили слипшиеся грязные волосы и мятая блузка с пятнами пота в подмышках.
«Иляна Чербул» — прочитал он надпись на ее бейджике.
— Ваша фамилия Коротков? — спросила она участливым, звон¬ким голосом.
— Коротков.
— Зайдите к начальнику подразделения. Это на втором этаже, по лестнице и прямо.
Начальником инженерного подразделения и главным в этом зда¬нии был Чесноков.
Арсений зашел в его кабинет. Перед ним за столом сидел худой мужчина в клетчатом пиджаке и клетчатых штанах, который недавно курил на веранде. Он имел потухший, обреченный взгляд, длинный нос, и был похож на страдающую крысу.
Над его рабочим местом висел портрет облысевшего человека с щетинистыми усами и острой бородкой.
Начальник подразделения представился, пожал Арсению руку и манерно   откинулся на спинку кресла.
Арсений представился в ответ.
— У нас есть место младшего специалиста, — сообщил начальник.
— Обязанности такие — подготовка счетов в оплату, прием и передача актов бухгалтерам, общение с субподрядчиками. Иногда нужно сделать ксерокс, принести, унести документы.
— Зарплата три тысячи рублей. Подходит?
— Да. Подходит.
Арсений и посмотрел на портрет облысевшего человека. — Кто это?
— Композитор Чесноков.
— Родственник?
— Не думаю.
Прямой руководитель говорил напряженно и отрывисто, как буд¬то зарождающиеся в нем слова были ему неприятны, и он хотел бы¬стрее от них избавиться.
— Женаты?
Арсений ответил отрицательно и этим вызвал на болезненном лице собеседника удовольствие, которое бывает у страдающего че¬ловека во время облегчения. 
— Вот и правильно, я был женат и могу уверенно заявить, что в этом нет ничего стоящего. И больше того — это весьма неприятное дело. Она была тощая истеричка и била меня, — продолжил он энер¬гичнее, — но зато любила телесную близость. Истерички, как из¬вестно, страстны.
Арсений удивился неожиданной откровенности малознакомого человека.
— Есть такой стереотип про истеричек, — согласился он.
— А значит — это правда, — подхватил Чесноков, — потому что стереотип появляется из множества наблюдений.
— Может, стоило бить в ответ? — сказал Арсений.
— Я с детства слабый, — признался Чесноков и поднял вверх худые руки. — Боялся, что, если дам сдачи, вообще убьет. А вот Бортнянский, кстати, бьет жену, он здоровенный бугай, вы его сегод¬ня увидите. Он мой заместитель, а для вас будет непосредственным начальником.
— Зачем бьет? — полюбопытствовал Арсений.
— Она толстая, и он так заставляет ее худеть, а еще он злой человек. Я ему говорил — не женись, не делай глупости, но он не послушал.
— И вы ушли от своей жены из-за побоев? — Спросил Арсений.
— Нет, она сказала, что я некрасивый, и ушла к красивому челове¬ку. Но потом бросила и его, потому что он оказался скучным.
Жизнь она такая. Всегда найдет, как тебя… прижать. Но если постараться, можно сделать ее сносной и даже приятной.
Я очень открыт, рассказываю про свою жизнь всем подряд, но ина¬че сошел бы с ума. Хотя некоторые говорят, что я уже сошел с ума. Возможно, так и есть, но, по крайней мере, инженерным подразделе¬нием я руковожу исправно.
Кстати, вы знаете, что Чайковский иногда не мог заснуть, пото¬му что, как он сам выражался, его мучили ноты. Он записывал их и только тогда засыпал. А меня мучают слова, поэтому я говорю.
Хотите выпить? Чесноков показал на шкаф за собой. Там у меня самогонка, которую делает наш прораб Ион. 
Арсений покачал головой.
Чесноков затих, меланхолично уставившись в стол, потом скло¬нился влево на своем кресле, и Арсений почувствовал запах кишеч¬ных газов.
Он захотел выйти, но скрепя сердце остался.
— Вас посоветовала Иляна, сказала, что вы учились у ее друга и были прилежным студентом. Вы приняты. Теперь идите к Бортнянскому и в отдел кадров.
Арсений попрощался и быстро зашагал к двери кабинета, стара¬ясь не дышать глубоко.
— Кстати, вам нравится Иляна? — задержал его начальник.
— Да… наверное.
— Можете приударить, она свободна. Только не женитесь.
Арсений остановился в дверях.
— Ладно, заходите как будет время, посплетничаем, вы приятный человек, — закончил разговор прямой руководитель, и Арсений бы¬стро вышел.
В коридоре он увидел секретаршу Иляну.
— Идем сегодня гулять? — предложила она сходу.
— Идем.
Иляна, прошла дальше по коридору, открыла дверь туалета и во¬шла внутрь.
Арсений спустился на первый этаж и зашел в кабинет Бортнян¬ского, своего непосредственного руководителя.
Справа за столом в кожаном кресле сидел крупный человек с гладко выбритой головой, толстой шеей и наглыми слезящимися глазами. На стене, за его рабочим местом, висел портрет мужчины в накрахмаленном парике. У противоположной стены находилось еще одно рабочее место. Прямо у окна стоял коричневый кожаный диван, а справа от него два шкафа с документацией.
Арсений представился. Крупный человек наклонился вперед, чтобы пожать ему руку, и его кресло заскрипело.
— Главный по поводу тебя уже звонил, присаживайся, — Бортнянский посмотрел на коричневый ко¬жаный диван.
Он говорил учтивым тоном. Арсений удивился, что человек с на¬глыми глазами говорит таким тоном, и решил, что он копит наглость для более подходящих случаев.
Бортнянский посмотрел на стол, на потолок, на стену и продол¬жил водить глазами, отчего они, казалось, слезились сильнее, словно слезы были смазкой, необходимой для их постоянного вращения.
Композитор Бортнянский, — пояснил непосредственный руково¬дитель, когда увидел, что Арсений смотрит на портрет. — Чесноков его музыку не любит, считает слишком веселой, жизнеутверждающей.
— А вы любите?
— Я ее не слушал, — признался начальник.
Арсений увидел рядом с собой на обивке дивана темное пятно.
— Это, Иляна, секретарша, испачкала, — объяснил непосред¬ственный руководитель. —  Заходила и оставила чебурек, заверну¬тый в бумагу. Она толковая, но неряха.
— Чесноков тебе, в целом, объяснил, что надо делать. У нас сейчас один объект. Три дома сданы, заселяются и семь строятся. Постепенно всему научишься.
— Когда начинать?
— Завтра. С девяти. Теперь зайди в кадры, они дальше по коридору.
Бортнянский углубился в чтение документов.
Отдел кадров возглавляла Зинаида Павловна — невысокая, окру¬глая женщина лет шестидесяти с хриплым голосом и отечным ли¬цом. Через ее жидкие волосы хорошо просматривалась кожа. Губы и часть усиков вокруг них были небрежно покрашены оранжевой по¬мадой. Арсений подошел к ней и почувствовал запах спирта.
Соединительные ткани тела у алкоголиков разрастаются, делая их внешность непривлекательной, — вспомнил он строки антиалко¬гольной статьи. Из чего состоят соединительные ткани, он не знал, но у нее они разрослись довольно сильно.
Зинаида Павловна посадила его за свободный стол и начала рас¬спрашивать о прошлом, пока сотрудницы сканировали документы и делали записи.
Сотрудницы выглядели не очень свежо, видимо, Зинаида Павлов¬на подбирала людей по себе или они изменялись под ее влиянием.
Возле шкафа спиной к нему стояла изящная женщина с прямы¬ми светлыми волосами, которую он видел на веранде с Чесноко¬вым. Она что-то искала в шкафу. Когда она повернулась, Арсений был удивлен эстетическим контрастом. Подбородок ее почти неза¬метно переходил в шею, лоб был покатым, как у первобытных людей, нос — бугристая картофелина. Если Зинаида Павловна была равномерно некрасива, то внешнее несовершенство этой женщины как бы поднялось вверх и собралось на лице.
Арсений подписал договор и вышел.

9.
Вечером он гулял с Иляной. От нее пахло потом и нестиранной одеждой. Он посматривал на туфли со сбитыми округлыми носками и на дырку в правом рукаве ее зеленого шерстяного пальто.
— Это символы свободы, — объяснила Иляна, заметив его взгляд.
— Ты просто неаккуратная.
— Конечно, — согласилась она, — но одно другому не мешает. Аккуратность — это барьер между тобой и свободой. Вот ты, вот свобода, — Иляна показала две точки пальцами в воздухе, — а вот чистоплотность, — она провела между ними ладонью.
— Тогда ты должна дружить с бомжами.
— А я и дружу. Бомжи свободны от грязи, — быстро ответила Иляна.
— Это как?
— А так, что свобода — это когда хорошо, а когда плохо — это несвобода. — Она говорила быстро и страстно. — Бомж живет в грязи, и ему хорошо, значит он от нее свободен.
— Но они несчастны.
— Конечно, несчастны, — согласилась она. — Они подвижники. Подвижники всегда несчастны.
Она чуть помолчала.
— У меня в голове есть штука, — она постучала пальцем по лбу, — которая решает, от чего мне грустить, а от чего радоваться. Мне это не нравится.
Я хочу её сломать. Наш прораб Ион и Мирче думают так же.
— А ты знаешь Мирче?
—  Конечно, я, Ион и Мирче — старые друзья.
—  Они в молодости были панками.
— Что прям с настоящими?
—  Конечно —  ирокез из плевков —  все дела.
Арсений сделал непонимающее лицо.
— Когда человека посвящают в панки, люди харкают ему в ладо¬ни, и он этим составом делает себе ирокез, — объяснила она.
—  В общем, ты подверглась дурному влиянию, —  улыбаясь сказал Арсений.
—  Нет, я и до них любила свободу.
Арсений отметил, что за время разговора Иляна произнесла слово «свобода» примерно тридцать раз.
Они вышли на набережную. Три катера стояли у причала и покачивались.
День шел к вечеру.
Иляна жила недалеко от Москвы, в сторону севера, и ез¬дила домой на электричке.
— Ты мне нравишься, — призналась она, прощаясь с Арсением на вокзале.
— Ты красивый, и в тебе есть что-то маниакальное, а маньяки особенно привлекательны.
— Чем привлекательны?
— Свободой от морали.
— Значит, в этом я лучше тебя.
— В этом да, — согласилась Иляна.

10.
Рабочие столы Арсения и Бортнянского стояли друг напро¬тив друга. Над монитором начальника торчала его гладкая макушка. Когда он распрямлялся, Арсению становились видны глаза, суетливо бегающие по экрану. Его короткие толстые пальцы стучали по кла¬виатуре. Когда он злился, стучал сильнее, и по этому звуку можно было определить его настроение.
Через три дня после прогулки Иляна зашла к ним в кабинет и положила на стол Бортнянскому пачку документов.
— Спасибо, моя дорогая. — начальник основательно ее оглядел.
Иляна подошла к столу Арсения.
— Сегодня тоже идем гулять, если ты не против.
— Не против, — сказал Арсений. Бортнянский выпрямился. Его лицо стало удивленным и недовольным.
— Подай мне смету, — холодно велел он, когда женщина вышла.
— Какую?
— Какую-какую, про которую мы говорили до этого! — нервно ответил непосредственный руководитель.
Он, сжав губы, перебирал документы, и казалось — сейчас их сомнет.
— Составили все через жопу. Ничего не понимаю, — говорил он и со злобой поглядывал на Арсения.
До самого конца рабочего дня начальник говорил тоном оскор¬бленного человека и стучал по клавиатуре примерно в два раза силь¬нее обычного. Арсений понял, что настал день, когда начальник ве¬дет себя соответственно своему наглому виду.
Вечером Арсений и Иляна шли между пустырем и старыми жи¬лыми домами по грунтовой дороге и обходили лужи. Было около де¬сяти, зажглись фонари.
— Бортнянский стал злой, — пожаловался Арсений.
— “M;i, d;-l ;n pula!
 — Произнесла женщина эмоционально. — Извини, перешла на родной язык. Просто я ему нравлюсь. У нас пару раз был секс, и он хочет продолжения, а еще он сам по себе злой.
— А тебе не хочется продолжения?
— Нет. С ним душно. Начал строить планы, хотел жить вместе, знакомить с родителями. А мне это всё зачем? Я люблю свободу.
Арсений шел молча и посматривал на спутницу.
Нос с горбинкой, узкий, немного больше среднего, высокий лоб, длинная шея, прямая спина, широкие плечи — это в его вкусе, но не¬мытые волосы, запах пота и нестираной одежды портили, оскверня¬ли их общение.
Вдруг Иляна вошла в центр большой лужи и со словами «Вот что такое свобода» легла в нее.
— Ты не положила в воду руки, — заметил Арсений.
— Я не до конца свободна, но я стараюсь.
Опершись на ладони, Иляна встала. С нее стекала вода.
Она подошла к Арсению, взяла его лицо грязными, мокрыми ладонями и уверенно поцеловала в губы.
Ему стало приятно от теплых губ, и он смирился с тем, что его лицо намочили водой из лужи.
Дальше они шли, держась за руки, а через час ехали на электрич¬ке к Иляне домой.
Сойдя с перрона, они направились вдоль темной тополиной ал¬леи. Больше половины фонарей не горело. Арсений смотрел под ноги, чтобы не споткнуться о неровную бетонную плитку. Иляна не смотрела и два раза споткнулась.
— Там мой дом. — Она показала вправо, когда аллея закончилась. Дальше они двигались медленнее, потому что дорога шла в гору.
Иляна жила отдельно от родителей, в большом глинобитном доме с черепичной крышей, покрытой мхом. Они вошли под   жестяной, равномерно поржавевший навес. Иляна начала искать в сумочке ключ.
— Саманный дом? — удивился Арсений.
— Дед, покойник, тосковал по Молдавии и решил повторить здесь ее часть. Раздобыл глины и построил этот дом, а там, — она показала в темно¬ту участка, — посадил виноград, но он начал давать урожай только пару лет назад.
— Глобальное потепление, — предположил Арсений.
Иляна нашла ключ и открыла белую деревянную дверь. Они вошли в длинный коридор с белыми стенами. В местах, где краска облупилась, проступала желто-серая глина.
— Твой дед любил белый цвет? — Арсений смотрел на трех му¬равьев, ползущих по стене.
— Да, любил и красил им все подряд. Он говорил, что при взгляде на белое легче дышится.
Иляна показала на ближайшую дверь слева по коридору, тоже белую. Они вошли в нее и оказались в комнате с неровным полом и стенами, обклеенными голубыми обоями с нарциссами. Спра¬ва висел портрет Зигмунда Фрейда, под ним стояла кровать с металлическими гнутыми спинками. Одну из ножек подпирала книга Жана-Поля Сартра. Ножка упиралась философу между глаз, и его косоглазие от этого выглядело естественнее.
— Сартр говорил о свободе, а ты с ним так обошлась, — удивился Арсений
— Я борюсь за свободу, а он заявлял, что она наша неотъемлемая часть, что человек на нее обречен.
Иляна произнесла последние слова издевательски-визгливым тоном.
Она открыла окно, и стало прохладно — поток воздуха уносил влагу и тепло с поверхности кожи.
Иляна легла на кровать и положила голову на белую остроконеч¬ную подушку.
— Где у тебя ванная? — спросил Арсений.
— В конце коридора, справа.
Большая чугунная ванна и чугунная раковина были покрыты оранжевыми подтеками. Добротно уложенный кафель на стенах потрескался. Белые водопроводные трубы, тоже с желтыми подтеками, прочно крепились к стенам. На потолке одиноко светила лампочка, покрашенная белой краской. Всё было удобно, крепко, и некрасиво.
Шампуня не было. Потрескавшийся кусок мыла с прилипшими волосами лежал в синей пластиковой мыльнице.
Намыливаясь, Арсений вспомнил преподавательницу биологии и строго посмотрел на половой член, требуя от него работать дольше.
Полотенца, висящие на стене, плохо пахли, и он вытерся собственной одеждой.
— Выпьем вина, — предложила Иляна, — когда Арсений вернул¬ся в комнату.
— Я не пью. Хочу жить как можно дольше.
Иляна пожала плечами.
Через время они лежали на кровати лицом друг к другу, и Арсений рассматривал венозный узор на ее теле.
Одна синяя линия начиналась от левого плеча и достигала кисти. Другая соединяла правую ключицу и шею. Третья шла от се¬редины груди и уходила к правому плечу, разделяясь на тонкую сеть.
Арсений ждал, когда женщина пойдет в ванную, но она, видимо, не собиралась.
Иляна почесала голову, и Арсений увидел у нее под мышкой пучок волос. Он перевел взгляд вверх, на Фрейда. 
— Любишь его?
— Конечно, он — гений.
— Принципе удовольствия — это же его?
— Да, — Он говорил, что люди хотят только удовольствия, но мир этому сопротивляется. Это сопротивление называется принцип реальности. В борьбе этих сил происходит наша жизнь.
Она замолчала, и Арсений положил руку на ее промежность, а по¬том залез в трусы и начал шевелить там опытными в этом деле паль¬цами. Женщина глубоко задышала и издала скулящий звук.
Он встал, аккуратно разделся и снял очки. Иляна тоже разде¬лась и небрежно бросила одежду на пол. Ее синие вены теперь сливались в большие пятна и выглядели как след от чернил.
— Можно без резинок, — сказала она. — Месячные только закончились.
 Арсений лег на женщину и начал искать вход, но всё время ку¬да-то упирался.
— Принцип удовольствия столкнулся с принципом реальности, — констатировала она и направила его рукой.
Через минуту Арсений понял, что приближается конец, вытащил, чтобы отсрочить его, но не сдержался и обрызгал Иляне живот. Она посмотрела на белесые капли и флегма¬тично размазала их пальцем.
— А ты всегда такой быстрый?
— Не всегда.
— Иляна недоверчиво прищурилась.
Арсений засыпал и слышал недовольные слова женщины о том, что теперь нужно мыться.
Утром, стоя под душем, он отметил, что оранжевые следы расположены по всей ванной.
Когда он вернулся в спальню, Иляна читала Фрейда.
— У тебя оранжевые следы по всей ванне, а не только под краном. Почему?
— Потому что мне нравятся оранжевые следы.
— То есть ты сделала их специально?
— Да, мы с Ионом крепили шланги, пускали воду тонкими струйками и через неделю получали результат.
— Некоторые делают на стенах имитацию плесени или рисуют на потолке подтеки. Видимо, ты из таких, — сказал Арсений.
— Не из таких. Я не люблю имитацию. — Иляна произнесла это с явным презрением. — Мне нужно, чтобы было естественно.
— Но эти следы не вполне естественные, ведь вы их делали специально.
— Для меня вполне. — уверенно возразила Иляна.
Надевая очки, Арсений думал, что ответить, но, посмотрев на лежащую Иляну, возбудился.
— Давай снова?
Она кивнула, встала, неожиданно уперлась носом в его подмыш¬ку и втянула воздух.
— Мыло, — произнесла она огорченно.
— Да, я помылся.
— Я люблю животные, настоящие запахи, но что поделаешь — человек имеет право на слабости.
Она легла на бок. Арсений придвинулся сзади, и подумал, что Иляна первый человек в его жизни, который считает чистоплотность слабостью. Через несколько минут она начала издавать свои скулящие звуки.
— Частота твоего стона — около пятисот герц, — тихо сказал Арсений и кончил.
Появилась пауза, наполненная женским недовольством.
— Поцелуй меня в ухо, — попросила она, и Арсений поцеловал. Иляна глубоко задышала и опустила руку себе между ног.
— Засунь в ухо язык.  Оближи.
 Арсений засунул и отпрянул — стало горько от ушной серы.
— Ладно, не надо, — Иляна огорчилась и закончила без посторонней помощи.
Она вышла. Через время Арсений услышал звук сливного бачка и вспомнил случай в институтском туалете.
— Мирче показывал нам гения водоворота, — сообщил он вернувшейся из туалета женщине.
— И как? Было страшно?
— Немного. Как думаешь, это фокус, или все по-настоящему?
— По-настоящему. Он использует для этого специальную воду, которую берет у Иона, — сказала Иляна.
— Кстати, давай сходим к Иону на стройку, я вас познакомлю.
— Что, прямо сейчас?
— Да, я не люблю откладывать.
— Ладно, — согласился Арсений.

11.
По дороге Арсений понял, что хочет отношений с Иляной. Наверное, это была любовь. Но она, конечно, не согласится — она любит свободу.
Они вышли из метро.
— Туда. — Иляна показала вдоль переулка, перпендикулярного широкой дороге.
Вскоре они подошли к воротам и постучали. От¬крыл худой старик в спортивных штанах, фуфайке на голое тело и с са¬мокруткой в руке. На его дистрофическом животе была татуировка в виде женщины, которая, повторяя изгибы тела хозяина, стояла в очень неудобной позе.
— Евгений, как дела? — поинтересовалась Иляна.
— На борщ пока не зову, — сипло ответил старик, вы¬пустил струйку дыма и подозрительно прищурился на Арсения.
Слева стояла сторожка, а еще левее будка, из которой лениво вышел беспородный пес с бельмом на правом глазу и тоже прищурился.
— Привет, Полифем, — поздоровалась Иляна с псом, который тут же завилял хвостом.
— Ион у себя, — сообщил сторож, и Иляна повела Арсения к одному из строящихся домов.
— Про какой борщ он говорил? — спросил Арсений.
— Борщ обычно подают на похоронах. У Евгения рак легких, и, если верить врачам, через год он умрет, — объяснила она.
Они спустились в крайний правый подвал и прошли по коридору до дубовой двери с круглой металлической ручкой и маленьким витражным окном, на котором изображался красный пион.
Иляна постучала. Послышалось шаркание. Дверь открылась, и к ним вышел крупный, мускулистый и одновременно полный человек лет шестидесяти с каракулево-кучерявой головой.
— Ион, — представился человек каркающим голосом и протянул Арсению руку с толстыми длинными пальцами. — Проходите.
Пол в комнате прораба был мраморным и, судя по регулятору на стене, имел подогрев. Арсений потрогал дюралюминиевую стремянку, слева от двери.
— Четыре метра?
— Пять, — уточнил прораб.
Впереди справа было рабочее место — стол с большим креслом.
У левой стены — стол с дистиллятором, шкафы с химической посудой и большая металлическая бочка квадратного сечения. На правом шкафу лежал музыкальный инструмент — труба.
Еще в комнате был диван, стулья, журнальный столик и маленький холодильник.
Иляна полезла в сумочку и протянула Иону мундштук:
— Держи, нашла на барахолке.
— Серебряный, — улыбаясь произнес тот, потом подошел к шкафу, взял трубу, вставил в нее мундштук и проиграл гамму.
— Как устроена труба? — полюбопытствовал Арсений.
— Губы производят звук, человек пальцами давит на клапаны, и это меняет расстояние от мундштука до раструба. Чем оно длиннее, тем звук ниже, — объяснил прораб.
— Я слышал, что если валторну размотать, то получится пять метров, — сказал Арсений.
Около четырех, — поправил его прораб и подошел к холодильнику.
— Самогон, вино?
— Чай, — ответила Иляна и достала из сумки банку с темным содержимым.
— Вишневое варенье, — пояснила она. 
Ион включил электрический чайник.
Когда Арсений был маленьким, дед Герман иногда угощал его вишней и говорил, что от нее в организме становится больше крови.
Арсений ел и щупал себя руками, боясь лопнуть от кровяного давления.
— Ты же из общей банки не будешь, — обратилась к нему Иля¬на, откладывая часть варенья в пиалу. Арсений утвердительно промолчал.
— А мы будем, — сказал прораб и опустил в варенье ложку.
Арсений посмотрел на металлическую бочку квадратного сечения.
— А это зачем? 
— Делаю почти живую воду. В воде много жизненной силы. При испарении эта сила накапливается в остатке. — Прораб говорил, размешивая варенье в своем чае и выпятив нижнюю губу. — Почти живой ее придумали называть хитрые средневековые алхимики. Если вода не даст результат, можно сказать, что она почти живая и результат почти есть.
— Мирча сказал мне, что она не может удлинить жизнь. Это так? — спросил Арсений с надеждой, что у прораба другое мнение.
— Не может. А ты, что хочешь долго жить? — Ион подобрал выпяченную губу.
— Хотелось бы.
— Не понимаю таких. Зачем жить долго? Вот у меня есть каменщик Василий, так он, наоборот, ждет смерти. Хочет узнать, что будет на том свете. Это тоже крайность, но получше чем у тебя.
— Но алхимики всегда искали продление жизни, особенно китайские, — заметил Арсений.
— Китайские, может, искали, а молдавские нет. — Ион развел руками.
— Кстати, чуть не забыла, я наберу себе немного для цветов. — Иляна вынула из сумки бутылочку и подошла к бочке квадратного сечения.
— А это дистиллятор? — Арсений указал на устройство в углу комнаты.
— Да, перегонный куб — важный инструмент алхимиков, — ответил прораб. — Два сосуда и охлаждающая емкость. В одном вещество нагревается, возгоняется и стекает в другой. Если в бочке мы получаем остаток, то в дистилляторе и остаток, и конденсат.
— Ион делает на нем самогон, — сообщила Иляна.
Прораб отхлебнул чая.
— Да, перегоняю пять раз. Самогонный аппарат, это и есть перегонный куб. Кстати, кондиционер — это тоже своего рода перегонный куб.
— Кондиционеры — это зло, — звонко произнесла Иляна, — они высасывают из человека жизнь.
— Это правда, — подтвердил Ион. — Поэтому я их себе не ставлю. Даже в машине сломал. А то едешь с кем-то и просят — включи, жарко. А я говорю — не могу — сломалось.
Арсений начал вспоминать устройство кондиционера: два радиатора, между ними циркулирует фреон. Действительно, как перегонный куб.
Ион взял трубу и, откинувшись на спинку стула, начал играть.
Музыка состояла из длинных нот. Прораб закры¬вал глаза, зажмуривался, словно пытаясь рассмотреть музыку внутренним зрением. Потом заиграл быстрее, веселее, открыл глаза и напряженно смотрел на стену перед собой, как будто музыка теперь была там.
Последняя часть произведения, как и первая, была медленной и тягучей.
— Владимир Чолак — молдавский композитор, — сообщил Ион, — правда, это партия для фагота, но на трубе тоже хорошо звучит.
— А можно одному человеку с помощью кондиционера заби¬рать жизненную силу у других? — спросил Арсений, когда прораб закончил.
Ион медленно отнес трубу на место, вернулся к столу, положил в чашку варенье, посмотрел в потолок и, наконец, ответил:
— Жизненная сила людей, которые находятся возле кондиционе¬ра, собирается в воде на внутреннем радиаторе. Эта вода стекает по трубке наружу и капает под окна. Она гораздо мощнее этой. — Ион кивнул на бочку квадратного сечения. — И может продлить жизнь.
— А как ее применять? — Арсений ерзал на стуле от волнения.
Прораб пожал плечами.
— Как угодно, хочешь, пей, хочешь, принимай ванную.
Арсений смотрел на темную поверхность чая, в котором прораб круговыми движениями размешивал варенье, и ему стало тревожно.
— Смотрите, — сказал Ион, с интересом глядя в свою чашку.
Стало еще тревожнее.
— Смотрите, — повторил он. Арсению стало дурно, в глазах начало темнеть. Он откинулся на спинку стула и глубоко задышал.
Прораб усмехнулся, и перестал размешивать варенье.
— Тебе это показывали?
— Ему Мирче показывал, — объяснила Иляна.
Прораб усмехнулся еще раз.
— Гений водоворота — это существо из другого мира. Когда ты на него смотришь, то видишь потустороннее, и оно тебя пугает, потому что ты не хочешь умирать.
— У меня дома много книг на эти темы — магия, алхимия, — сказал Арсений, — с детства читаю.
— И что вычитал? — поинтересовался прораб.
— Например, что собаки бегут от тех, кто носит в кармане сердце собаки, или что крыса лечит укус скорпиона. Если вырвать зубы у живого крота, то ими можно излечить все болезни.
Мне кажется, что многое из этого — абсурд.
— Это не абсурд, — возразил Ион. Сейчас такое плохо сработает, потому что в магию никто не верит, но раньше-то верили… Хотя с кротом все-таки преувеличение.
Открылась дверь, и в комнату зашел смуглый мальчик с капри¬зными губами. В его руке было желтое яблоко, которое он подкидывал.
Арсений подумал, что это ребенок кого-то из строителей-молдаван.
Прораб начал за ним наблюдать с застывшей улыбкой.
Мальчик подошел к Арсению, посмотрел на него с опаской и интересом, а потом протянул ему яблоко. Арсений хотел его взять, но тот отдернул руку, засмеялся и выбежал.
Ион развел руками и глубоко зевнул. В темноте рта сверкнули два золотых зуба, один на нижней челюсти слева, а другой на верхней, тоже слева.
— Иляна, купи, если попадется, футляр для трубы, мой развалился, — попросил прораб, потом сел на свое кресло и начал засыпать.
Иляна погладила Иона по плечу. Арсений пожал ему на прощанье руку.
Возле ворот стоял сторож Евгений с изогнутой женщиной на животе. Рядом крутился пес Полифем.
— Он жесток, как циклоп Полифем? — спросил Арсений.
— Жесток, — подтвердил сторож, — но никому этого не показывает.
— Ну что, теперь ко мне? — предложила Иляна за воротами.
Они ехали на поздней электричке. В середине вагона сидел бомж, а в конце два сутулящихся милиционера.
— Давай пойдем в крайний вагон, предложила Иляна.
— Зачем?
— Там пахнет ссаниной.
— Тебе нравится запах ссанины?
— Нет, поэтому я ее нюхаю и перебарываю себя, чтоб стать от нее свободной.
— Я не хочу себя перебарывать, — сказал Арсений и они остались на месте.
Через час он лежал на кровати и думал о том, где раздобыть воду из кондиционера.
 Иляна вытащила из стола небольшую брошюру и протянула ему.
— «Alchimia Fat-Frumosului Trismegistus», — прочитал он машинописный текст из неровных фиолетовых букв.
— Алхимия Фэт-Фрумоса Триждывеликого, — перевела она.
— Что за Фэт-Фрумос?
— Мифологический герой молдаван, аналог Гермеса Трисмегиста — отца алхимии.
— Кто автор?
— Мирче с Ионом написали в юности.
— Самиздат, — сказал Арсений пренебрежительно, — и там наверняка ничего нет про бессмертие или здоровье. Им же это не интересно.
— Да, им это не интересно.
Арсений отложил книгу, подошел к столу и начал карандашом на бумаге разрабатывать систему, позволяющую забирать у людей жизненную силу. Он прочертил длинную вертикаль¬ную линию, а от нее горизонтальные, с маленькими прямоугольниками на концах. Линиями обозначались трубки для отвода конденсата, а прямоугольниками — кондиционеры. Внизу линия упиралась в большой прямоугольник — емкость для сбора жидкости.
Пить конденсат он, конечно, не будет — это не гигиенично, ему нравилась идея с ванной.

12.
В ближайшую субботу Арсений приехал на стройку с чертежом и бутылкой вина для Иона.
Рабочие смотрели на него косо.
Он подошел к частично заселенному дому, дальнему от ворот. На стене, один над другим висело шестнадцать кондиционерных блоков.
Летом из одного кондиционера за час наберется стакан. Получается, что эти шестнадцать, наполнят ванну недели за две.
Он зашел к Иону.
— Это вам, — Арсений поставил вино на стол, и тот кивнул.
Нержавеющая бочка квадратного сечения тихо кипела на газовой горелке.
— Сколько раз выпарилось?
— Пока три. Хочу пятьдесят.
— Что будете с нею делать?
— Пригодится.
— А для чего она вообще нужна, кроме цветов?
— Для разного. — Ион ударил пальцами по бочке, и в помещении раздался гулкий звон.
— Я хотел посоветоваться, — Арсений вытащил свою схему. — Можно ли такое организовать здесь, на стройке?
Ион сморщил лицо и взял чертеж как что-то неприятное.
— Да, можно, если Чесноков одобрит.
Прораб взял со стола бутылку вина, открыл, понюхал и что-то буркнул себе под нос.
Арсений почувствовал позыв к опорожнению. Он вы¬шел и направился в туалет на другом конце коридора, по пути вспоминая, что он ел. Он присел на унитаз и с опаской посмотрел на озерцо воды внутри него. Содержимое выплеснулось из Арсения. Внизу стало неприятно. Он где-то читал, что жидкий стул содержит много кислоты и поэтому раздражает слизистую.
Он посмотрел по сторонам — туалетной бумаги не было. Был только чертеж. Он оказался непрочным, и Арсений испачкал паль¬цы коричневым.
Тщательно вымыв руки, он направился к прорабу, чтобы попрощаться.
— А где твой рисунок? — спросил тот.
Арсений с досадой махнул рукой.
Когда он подошел к выходу, сторож Евгений курил и любовался закатом. В его глазах отражалось оранжевое солнце. Старик посмотрел на него, пожал руку, но безучастно, как будто внутренне оставаясь с солнцем.
Арсений решил выйти, но ворот на привычном месте не увидел.
— А где выход?
Евгений, затянувшись дымом, посмотрел на него непонимающе.
Арсений снял очки и протер.
Сторожка на месте, будка тоже, но ворот справа от них не было.
Он пошел вдоль забора и вернулся. Ворота были на месте.
Он решил, что нужно проверить зрение.
Дома Арсений воспроизвел технический рисунок, утраченный в туалете, и, придя на работу, положил перед Чесноковым.
— У вас была физическая близость с Зинаидой Павловной? — спросил тот неожиданно.
— Нет.
 
Арсений приготовился слушать очередную историю.
— Я тогда только устроился сюда. Зинаида работала младшим сотрудником в кадрах. Внешне была ничего, и я к ней захаживал. Она жила с десятилетним сыном непонятно от кого.
Маленькая комната, маленькая кухня, в общем, малогабаритка. Кровать одна на всех.
Мы выпивали. Она много, а я мало, потому что с детства слаб здоровьем.
Когда я приходил, Зинаида сразу ожидала соития. Это было понятно по глазам, они становились, как бы сахарны, влажные. Так вот, я ее туда-сюда на кровати, а ребенок лежит у стены, и видно, что не спит. И я, значит, работаю над ней, и под ней, и сбоку, а он с таким, знаете, любопытством и ненавистью на нас поглядывает.
Чесноков прищурился и сузил рот, изображая ненависть и любопытство.
— Мне всё равно, ну смотрит и смотрит, а она злилась.
Чесноков задумчиво нахмурился.
— И она этого ребенка отворачивала. За голову берет и к стене. Он плачет, но не поворачивается, боится.
Мне было даже стыдно перед ним.
Чесноков замолчал.
— Многое вспомню давно позабытое, — пропел он, задумчиво глядя в окно, а потом перевел взгляд на технический рисунок.
— Что это?
— Вы знаете, что вода с кондиционеров, которая капает на улицу может продлевать жизнь? — спросил Арсений.
— С чего вы взяли? — Чесноков хмыкнул.
— Мне сказал Ион.
— Ион сказал... — повторил начальник. — Это другое дело — Ион ерунды не скажет.
— Так вот — я хочу собирать эту воду у нас на стройке.
Он ткнул пальцем в свой рисунок
— Отвести в подвал трубу и собирать. Часть буду приносить вам.
Он сделал услужливый вид.
— Нет, нет, я долго жить не собираюсь. Тоже мне удовольствие.
Чесноков сморщил нос и задумался.
— А тебе это сильно надо?
Арсений печально закивал головой.
— Ладно я ближе к лету поговорю с Ионом, чтоб поспособствовал.
С этого дня Арсений ожидал лета, до которого оставалось еще полгода.

13.
Арсений часто тревожился по поводу Иляны. Они не обещали друг другу верности, и он боялся, что у нее появится кто-то еще.  Он представлял, как она берет другого мужчину за плечи, целует, прижимает к себе, страстно скулит. Ей нравится, она счастлива. Другой мужчина охает, кончает, он тоже счастлив. От этих воображаемых сцен Арсений испытывал душевную боль и половое возбуждение. Вскоре его опасения оправдались.
В один из дней, он направлялся к Иляне в гости, и, выйдя из элек¬трички, обошел чугунный телефонный люк с эмблемой, напоминаю¬щей длинноногое насекомое. Когда-то в детстве, возвращаясь домой из школы, он увидел невнимательного человека, который шагнул в открытый люк. Человек получил ушибы, но не по¬калечился. Прохожие его вытащили, а он усмехался через гримасу боли и испуга.
— Только шел и вдруг оказался там, — удивлялся он. Арсений тогда заглянул в люк и прикинул, с какой ско¬ростью человек приземлился на дно, какая глубина нужна, чтобы он покалечился, и какая, чтобы погиб.
Он подошел к забору Иляны и услышал голоса. Калитка открылась, и оттуда вышел неопрятный муж¬чина с грязными волосами, сбившимися в пакли. Он был в потертой коричневой кожаной куртке и помятых брюках. Стрелка на правой штанине прерывалась дыркой. От человека пахло нестираной одеждой и пивом. Иляна обняла его. Гряз¬ный мужчина хотел было подать Арсению руку, но смутился и, пошел к тополиной аллее.
Захотелось убить его, ее или на худой конец любого другого человека.
Когда они сидели на кухне, между ними возникла пауза-вопрос. Иляна вытянула губы трубочкой и посмотрела в потолок.
— Это мой друг, Веня. Он бездомный. Мы иногда спим. Я этого хочу.
Иляна подошла к Арсению и обняла за шею. — Тебе неприятно? 
Освободившийся пот подмышек наполнил пространство.
— Ты давно не мылась…
Раздражение разрослось, и он ударил женщину рукой в бок.
Иляна посмотрела на него строго, как на провинившегося ребенка, и засмеялась.
— Смешно бить женщину, которую не можешь нормально удовлетворить, — сказала она равнодушно и погладила его по голове.
Наступило унизительное молчание.
— Тебе неприятно, потому что ты меня любишь. Ты не признавался, но это так.
Арсений молчал.
— Но твоя любовь обычна. Она движется внутрь тебя, и похожа на голод. Убеди себя, что Веня — это хорошо, и любовь потечет наружу, ты станешь веселым… Беззаботным.
— Убеждать себя, что Веня — это хорошо — самообман, — не согласился Арсений.
— Почему самообман? Просто одни убеждения помогают жить, а другие мешают. Я выбираю первые.
Арсений хмуро смотрел в пол и перечислял в уме, чем он может заразиться. Триппер. В паху зудит, из члена течет гной. Сифилис. Появляются язвы, лихорадка, ткани разлагаются.
Иляна улыбнулась. Ее зубы были покрыты слоем желтой каши¬цы, которая бывает после мучного.
Она поцеловала его. Арсению стало плохо и хорошо одновременно.
Женщина присела на корточки и стянула с него штаны. Он хотел взять ее за волосы, но они были особенно запущены и блестели от жира.
Иляна работала ртом. 
Арсений представил как кашица с ее зубов, в которой много бактерий, вместе со слюной впитывается кожей его органа. Бактерии проникают через капилляры в кровь, отравляют и оскверняют. Возбуждение исчезало.
— Сегодня не в настроении? — поинтересовалась женщина.
— Ты слишком грязная.
Иляна развела руками.
— Так мы будем или нет?
— Да, — Арсений без удовольствия снял штаны.
Она легла боком, а он сзади. Ее трусы оказались около его головы. Арсений почувствовал запах мочи и с отвращением скинул их на пол. Жаль, что резина защищает только неболь¬шую часть его тела. Он отодвинул голову назад, чтобы не вдыхать запах немытых волос, старого, скисшего пота под-мышек, мочи. Примерно через шесть минут он закончил.
— Сегодня дольше, — констатировала Иляна, легла на спину, положила правую руку на промежность и задвигала ею.
— Не надо бояться грязи, — сказала она отстраненным и дрожащим голосом, как будто наблюдая другую, блаженную реальность, — грязь — не враг. Прими ее как родного человека, и постигнешь свободу.
 Она задышала быстрее, прогнулась, почти встав на мостик, заскулила и какое-то время лежала, глубоко дыша.
— Ты еще будешь встречаться с этим бездомным?
Она пожала плечами, и Арсений подумал, что она переняла эту манеру у Иона.
— Мне кажется, я не нравлюсь твоему другу-прорабу.
— Так и есть.
— Но почему?
— Ты боишься смерти и любишь чистоту. Он такое не уважает.
— Утром Арсений проснулся оттого, что Иляна водила рукой по его груди. Из ее рта пахло тяжело и кисло. Наступило возбуждение, но потом затошнило, и он уехал, сославшись на важные дела.

14.
Бортнянский становился всё враждебнее. Особенно сильно он злился после того, как в кабинет заходила Иляна и беседовала с Арсением: предлагала встречу или говорила о том, что вчера во время прогулки она промокла и нужно брать плащ или что нельзя есть пирожные, потому что от них толстеют.
Чесноков вызывал Арсения и сообщал, что Бортнянский на него жалуется и предлагает уволить.
Однажды Арсений вышел на задний двор их здания, где находились парковка и место для курения. К нему подошла дворняга по кличке Подруга. Сотрудники прикармливали ее и называли «нашей собакой».
Она пыталась потереться о его ногу, а он отталкивал ее, касаясь только подошвой.
Мимо прошел Бортнянский.
— Обед кончился! — он зло посмотрел на часы.
Арсений опустил глаза на Подругу, и у него возникла интересная идея — а что если приворожить Бортнянского к собаке?
Он раздобыл небольшой пакет и пластиковый стаканчик, а вечером вышел во двор и сел на скамейку.
Сотрудники разошлись и разъехались, Подбежала Подруга. Арсений начал чесать ее подошвой. Она вращала хвостом и, высунув язык, часто дышала. Ее слюна капала с языка.
Арсений сморщился от запаха псины и вытащил приготовленный стаканчик. Он посмотрел по сторонам, поднес его к собачьей морде и начал собирать слюну. Дело шло медленно.
Через несколько минут слюна покрыла дно стакана. Из-за угла появился старик с сумкой. Арсений спрятал стаканчик, продолжая чесать животное. Несколько капель бесполезно упали на асфальт. Когда старик зашел в подъезд, Арсений продолжил добычу слюны, и через пять минут стакан на полсантиметра был полон. Довольная Подруга подставила другой бок. Набрав еще немного, Арсений положил стаканчик в пакет, завязал его и ушел. Собака последовала за ним, продолжая вращать хвостом, а потом вернулась во двор офиса.
Дома Арсений взял с полки тонкую, ветхую, красную книгу с приворотами, которые использовала мать со своими подругами.
Он начал читать.
— Некоторые считают, что любовь, вызываемая приворотом, про-тивоестественна, потому что она якобы не происходит от природы. Но если так, то мы должны считать противоестественным очень многое, например, медицину, животноводство, гончарное или куз¬нечное ремесло. Всего этого тоже нет в природе. Только в сказках медведь может быть кузнецом, а лиса печь хлеб. Человек же отлича¬ется от дикого зверя, поэтому приворот, как прочие занятия, описан¬ные здесь, вполне соответствует нашему естеству.
Механизм приворота основан на том, что похожие друг на друга или соприкасавшиеся предметы обретают невиди¬мую связь, и, воздействуя на один, можно влиять на другой.
Вот один из способов: возьмите жидкость тела человека, который хочет кого-то к себе привязать. В случае приворота мужчин хорошо себя показала менструальная кровь, которая, помимо всего, являет¬ся средством от проказы и малярии. Над этой жидкостью прочтите заклинание и незаметно добавьте в пищу или питие чело¬века, которого нужно приворожить. Через время он, возможно, ис¬пытает к первому привязанность.
— Возможно, испытает, — повторил Арсений и улыбнулся осто¬рожности автора.
Далее шел текст заклинания на латыни.
Этот способ вызвал сомнения, особенно после слов об исцеляю¬щих свойствах менструальной крови, но идея разнообразить рацион начальника собачь¬ей слюной сама по себе была приятной.
Он вспомнил про «почти живую воду», которая позволяет делать много необычных вещей. Арсений подошел к телефону, набрал Иляну и поинтересовался, есть ли у нее немного этой воды.
— Зачем тебе? — спросила она.
— Хочу использовать в привороте.
— А кого хочешь приворожить?
— Это интимный вопрос, — ответил Арсений загадочно.
— Хорошо, дам. — Женщина засмеялась.
Арсений принес от Иляны около ста миллилитров почти живой воды, влил туда собачью слюну и каждый день в течение не¬дели произносил над ней заклинание из книги матери.
Бортнянский очень любил кофе. Он гладил пальцами стакан, созерцал его темную гладь с пузырьками по краям, улыбался, и его вечно бегающие глаза ненадолго останавливались.
Если он выходил из кабинета и оставлял кофе недопитым, Арсе¬ний выглядывал за дверь и, убеждаясь, что поблизости никого нет, добавлял в стакан немного своего зелья.

15.
В конце весны Арсений напомнил Чеснокову о своей просьбе с кондиционерами.
— Можете ехать на стройку и начинать, — ответил тот через неделю. — Я Иону сообщил.
— Кстати, видели у него в подвале лестницу?
— Какую? Дюралюминиевую, пять метров?
— Именно. Он не рассказывал, как она ему досталась?
— Нет.
— Так вот, слушайте.
Арсений приготовился слушать.
— Однажды, лет десять назад Ион пошел на реку порыбачить. И видит, человек то поднимается над водой, то исчезает. Он скинул ботинки, кепку и кинулся спасать. Подплыл, смотрит — женщина.
Чесноков рассказывал так увлеченно, как будто событие происходило с ним.
— Вытащил ее на берег, и они пошли к ней. Поели, выпили вод¬ки. И тут она говорит: «Бери меня». Ион шутит: «Замуж, что ли?» «Нет, — отвечает, — не замуж», — и покраснела. Ну, вы поняли, предложила телесные удовольствия. А он не воспользовался. Посчи¬тал, что это не по-людски. Может, она не хочет, но из чувства долга перед спасителем решила отдаться. А когда он уходил домой, увидел во дворе стремянку. Ему была нужна на стройке. Попросил. Она, конечно, дала. Вот такая история.
А еще он делает отличный самогон. Перегоняет пять раз. Я ино¬гда у него беру.
Чесноков замолк и выглядел отрешенным.
— В каком доме хотите это делать? — вернулся он к теме кондиционеров.
— В крайнем, дальнем от ворот.
— Хорошо, можете временно занять комнату в подвале.
Рабочим заплатите, они вам все смонтируют.
Чтобы заплатить рабочим, Арсению не хватало денег, поэтому он зашел в кассу выписать аванс. Кассир Наталья, аккуратная молодая женщина лет двадцати в коричневом шерстяном пиджаке и брюках, приняла у него заявление. Она строго посмотрела на него поверх очков темно-карими глазами, как будто он просил деньги на что-то нехорошее.
Арсений купил ванную и кое-какую мебель.
Через две недели все было сделано. Он ходил и рассматривал помещение.
У стены стоял круглый столик, два стула и шкафчик. В середине блестела чугунная эмалированная ванна на фигурных ножках и с электрическими тэнами для нагревания. В ванну был вмонтирован кран, присоединенный к трубе, по которой уже стекал конденсат.
Комната закрывалась металлической дверью с врезным замком.
В дверной проем, зевая, заглянул белый кот, тоже осмотрел комнату и ушел.
Как Арсений и рассчитывал, ванна наполнялась примерно за две недели. Он включал нагрев, подолгу лежал в ней, думал о том, насколько это удлиняет его жизнь, а потом спускал воду, считая ее отработанной.

16.
В один из выходных Арсений проснулся и понял, что хочет Иляну.
Созвонившись с ней, он отправился на вокзал и через два часа шел по тополиной аллее.
На скамейке сидел человек в серых джинсах и потертой кожаной куртке. В правой руке он держал бутылку пива. Это был Веня.
Бездомный наклонился, поставил бутылку на землю и какое-то вре¬мя оставался согнутым, как будто нашел в этой позе отдохновение.
— Мусорим, — шутливо произнес Арсений.
Веня распрямился.
— Я — Арсений, друг Иляны.
— Я тоже друг, — сказал Веня настороженно.
На аллее было темно и безлюдно.
— Слушай, а поехали ко мне на дачу, — предложил Арсений, обрадованный счастливому случаю. — У меня в подвале алкоголь.
На даче, действительно, был бутыль самогона деда Германа.
Бездомный потер щетинистый подбородок.
— Предложение хорошее, только у меня нет денег на дорогу.
— Ничего, я подвезу.
Через полчаса они ехали в такси. Арсений сидел впереди, чтобы меньше слышать запах бездомного.
Таксист долго не мог обогнать бетономешалку, и он пред¬ставлял, как Веня крутится в ней, захлебываясь цементом, пуская пузыри, которые медленно поднимаются из серой тяжелой жижи и лопаются.  Цемент проникает ему в рот, трахею, легкие. Веня пе¬рестает бороться и безвольно тонет. Бетономешалка, наконец, свер¬нула, и такси поехало быстрее.
Когда они оба вош ли на участок, Веня начал тревожно озираться по сторонам, как собака на чужой территории. Алкоголь раз¬лагался в его организме вместе с беспечностью.
Войдя в дом, Арсений направился в подвал. Он находился в конце коридора, закрывался большим металлическим люком, под которым вниз уходили бетонные ступени, и представлял из себя отдельный этаж с газовым котлом и санузлом.
Лампочка ста пятидесяти ватт осветила кирпичные стены, белый потолок, стеллаж с материными закатка¬ми и бутыль с самогоном справа от него.
Арсений наполнил бутылку и поднялся.
Они сели за кухонный стол и чокнулись.
Арсений пригубил. Веня выпил и на его оплывшем лице появи¬лось трогательное выражение, какое бывает у ребенка, получившего подарок.
Через пять минут бездомный был пьян как во время их встречи.
— Иляна, — сказал он, отрыгнув на букве «и», — она хорошая, любит интим. Я иногда к ней прихожу. Вообще, она странная. Я пло¬хо пахну, а ей нравится. Нюхает меня, носки, прошлый раз залез¬ла носом в подмышку, потом сюда, — он показал в пах.
— А зачем? — Арсений почувствовал боль ревности.
— Говорит — для освобождения от уз грязи.  Не знаю — странная.
Арсений смотрел на гостя в сладком предвкушении.
Он не собирался использовать его для продления жизни — для этого у него есть ванная. Он просто прикончит его для обычного человеческого удовольствия.
Постепенно гость стал непонятен в высказываниях. Его язык упростился до отдельных звуков. Он качался вправо и влево, подпи¬рая себя руками, потом наклонился под стол и его вырвало. Арсений поджал ноги, спасаясь от брызг.
— О, — протянул бездомный и почему-то удивленно уставился на рвоту.
— Идем, кое-что покажу, — предложил Арсений.
— Ио, — сказал Веня, видимо, желая произнести «идем».
Арсений, прихватив со стола кухонный нож, подвел гостя к от¬крытому люку, рассчитав усилие, подтолкнул, и тот нелепо покатился по ступеням.
Арсения стало забирать удовольствие насилия. Он спустился. Веня лежал на спине с ссадиной на лбу и пытался встать.
— Упал, — комментировал он удивленно.
— Упал, — согласился Арсений.
Он присел на корточки рядом с пьяным ушибленным гостем, рука с ножом сладко зудела. Арсений ткнул человека в бедро и стал ждать.
Если он почувствует скверну, убий¬ство придется отменить. А если нет, то он ткнет еще раз и поглубже, потом еще и еще.
Становилось всё приятнее, тело как бы теряло вес, счастье разли¬валось по нему прохладой. Так длилось с минуту. Потом к счастью, тонкой струйкой начала примешиваться вонь, грязь и глупость гостя. Арсений почувствовал себя как голодный человек рядом с испорчен¬ной пищей.
Веня, держась за бедро, отползал к стене и смотрел на него с недоумением и страхом.
Арсений понял, что убийство — это интимный акт, и очень важ¬но, с кем он происходит. Он встал с корточек и с досадой отошел от человека.
Досада увеличивалась, а радость убийства отдалялась.
Он забрал бутыль с самогоном, вышел из подвала, закрыл люк на замок и долго вытирал рвоту гостя. Утром он проснулся в плохом настроении и уехал домой.
Матери не было. Арсений принимал душ, расстроенный тем, что ни секса, ни убийства не получилось. Когда упругие струйки воды ударили ему в пах, он возбудился. Закрывшись в своей комнате, он включил видеомагнитофон и вставил кассету с немецким порно¬фильмом.
Он давно заметил, что в порнофильмах нет развитого сюже¬та и считал это логичным, ведь сложная драматургия может отвлечь от полового желания, ради которого и снимается такое кино.
Это был полнометражный фильм с двумя женщинами и двумя мужчинами.
По задумке сценариста, эти четверо были друзьями, ко¬торые сняли дом в лесу и уединились там для взаимного телесного удовольствия. Сначала блондинка с небольшой грудью и атлетический блондин с прической-ежиком остались одни на первом этаже дома. Они сидели на диване и весело разговаривали на немецком языке, а потом на этом же диване сблизились. У женщины начала течь тушь, но в следующем кадре это устранили. Арсений считал это ошибкой. По его мнению, растекающаяся тушь на мокром, разгоряченном лице добавляла чувственности.
В следующей сцене худая, плоская мулатка повела брюнета с ровным греческим носом на второй этаж. Мужчина лег на женщину. Он двигался, сосредоточенно, нахмурив брови, словно боясь допустить ошибку.
Большую часть фильма крупным планом показывали соединение половых органов.
Мокрые лобки хлюпали, появлялся и пропадал член, сморщенные, волосатые яйца, одно ниже другого, бились о женщину.
Ему не нравилось такое, и он проматывал.
Он любил общий план, а также крупный на верхней части женского туловища.
Кульминацией фильма была оргия с участием четырех актеров.
Арсений лег на диван, спустил штаны и заработал рукой, в конце промыл свою баночку и начал думать о Вене.
Он был проблемой. Ни убивать ни выпускать его нельзя, долго держать в подвале тоже — на дачу иногда приезжает мать.
Вдруг, у него возникла идея — если сделать Веню нормальным человеком — начитанным, развитым, — то он, возможно, станет пригодным для убийства.
На следующий день он купил с десяток книг по философии, психологии и культурологии и отправился на дачу. Там он взял нож и осторожно открыл люк. Внизу послышались шаркающие шаги. Показался пленник. Арсений спустился на пару ступеней, присел с ножом в правой руке и сумкой книг в левой.
— Я кое-чего принес. — Он бросил сумку. Одна книга выпала наружу.
— Читай книги — это свет знаний, — Арсений процитировал своего деда Германа. — Я вот хочу понять, ты всю жизнь бездельничаешь, хо¬дишь грязным, не развиваешься, тебе не надоело? Может, пора стать человеком?
— Ты меня убьешь? — спросил Веня обреченно.
— Это зависит от твоего исправления.
Веня посмотрел на выпавшую из сумки книгу. Зигмунд Фрейд хмуро смотрел с обложки и, казалось, тоже осуждал.
Арсений показал на банки от съеденных закаток.
— Вымывай банки и ставь к стене, не мусори здесь.
Он встал и захлопнул люк.

17.
В конце лета, когда приворотное зелье почти закончилось, Бортнянский начал задерживаться в офисе позже всех, и Арсений решил за ним проследить.
После работы он поднялся на второй этаж и поглядывал в окно, выходящее на задний двор. Скоро показался Бортнян¬ский с бумажным свертком в руке. Из-за угла подошла собака Подруга. Непосредственный начальник посмотрел по сторонам, пома¬нил собаку свертком и зашел с ней в помещение. Арсений широко улыбнулся.
Примерно через полчаса дверь во двор открылась, собака выбе¬жала, а за ней медленно, вразвалку вышел сам Бортнянский, подо¬шел к своей машине и уехал.
На следующий день, Чесноков зазвал Арсения к себе. Он сидел, вытянув шею вперед, как бы прокладывая своим длинным носом путь к предстоявшему разговору.
— У некоторых женщин не бывает оргазма, — сказал он неожиданно.
— Вот у нас когда-то была сотрудница. Я приглашал ее гулять, чтобы однажды склонить к совокуплению.
На первой встрече она сказала, что у нее анемия, то есть малокровие, и бывает обморок. Правда, при мне не падала, но вообще была бледная и даже желтоватая. Часто брала выходной — объясняла обострением гастрита. Когда я пришел к ней домой, то обнаружилось, что у нее плохое зрение — я взял баночку с ее стола, открыл, а там лин¬зы. Помню, она смутилась, как будто я нечаянно увидел что-то постыдное. А еще через время я узнал, что у нее аллергия на кошек.
Арсений хмыкнул.
— Когда был наш первый раз, я ее став¬лю на четвереньки, делаю свое дело, устал и оперся на ее спину. Я человек, как вы знаете, слабосильный. Умные люди обладают слабым телом.
Он сделал паузу и посмотрел на Арсения с ожиданием. Тот, соглашаясь, кивнул, и Чесноков продолжил.
— Тут она мне говорит: «Не опирайся, у меня позвоночная грыжа».
Арсений и прямой начальник начали смеяться.
— Мне тоже было смешно, я трясусь, и член внутри нее трясется. Ей физически приятно, но, наверное, неприятно, что над ней смеются. Она на меня смотрит с удивлением, а я не знаю, как ей объяснить смех. Она глупая.
Однажды звоню ей, слышу, плачет. Что такое?
«Лицевой герпес, лицо все в струпьях», — отвечает. Я за¬крыл микрофон на трубке и согнулся, смеюсь, но тайно, а то обидит¬ся и перестанет общаться.
Мужчины снова начали смеяться, но быстро остановились, словно выработали топливо смеха в прошлый раз.
— Так вот, насчет оргазма. Она, в довесок ко всему, не могла его испытывать.
Потом у нее был неудачный брак, муж пил, издевался, и она пыталась себя убить. Я ее понимаю.
Арсений не понимал, потому что был здоров, не испытывал издевательств и очень боялся смерти.
— Вот вам еще одно подтверждение, что одному быть лучше, — продолжил начальник. — Я раньше влюблялся, строил отношения, даже женился, но сейчас одинок и почти доволен.
— Почти, — отметил Арсений.
— А кто-то доволен полностью? Вы таких знаете?
Арсений промолчал.
— Ну вот... Кстати, Бортнянский стал задерживаться на работе. Его толстая жена забеременела, и бить ее нельзя.
— И совокупляться нельзя, — предположил Арсений, используя лексику прямого руководителя.
— Да, и дома стало скучно.
— Кстати о Бортнянском, — заговорщически произнес Арсений. — Он задерживается по другой причине.
— По какой? — осторожно осведомился начальник и понюхал воздух, как будто эта причина имела запах и таким образом ее можно узнать.
— Махинации? Воровство?
Предлагаю заехать, когда он снова задержится, и вы всё увидите.
— Заинтриговали-заинтриговали. — Чесноков шутливо погрозил пальцем.
Вечером они увиделись в коридоре и по дороге к выходу встретили Бортнянского.
— Вы сегодня допоздна? — спросил его Чесноков.
Да, есть дела, — ответил тот потирая затылок.
Они пошли перекусить в кафе через квартал.
Прямой начальник снова рассказывал о превосходстве мужчин над женщинами.
— Ну, сколько можно?! — капризно высказывал он официантке, — ждем вас десять минут.
Та скрывала неприязнь за улыбкой.
Когда она отошла, начальник наклонился на стуле, и Арсений заранее сморщил нос.
— Я не просто порчу воздух, — Чесноков неожиданно серьезно посмотрел на собеседника. — Это сложная метафизическая практика.
Арсений почувствовал запах, произведенный начальником, в этот раз какой-то кислый.
— Какая практика?
— Практика влияния, — произнес Чесноков с еще более серьез¬ным видом. — Может, потом расскажу.
В пространстве большого помещения запах быстро исчез, и Арсений продолжил есть.
— Не получила чаевых — заставляет ждать, — сказал начальник, одеваясь, — забыла про нас своей куриной головой.  Ну что, поехали делать разоблачение. — Чесноков потер ладони.
Они тихо зашли в помещение и подкрались к кабинету Бортнянского. Там слышались возня и поскуливание.
Арсений отпер дверь своим ключом, и перед ними возникла картина, на которой заместитель главного инженера стоял на коленях со спущенными штанами, удерживая собаку за холку, а та, поскули¬вая, нехотя облизывала его в паху.
— Вот это новости, — сказал Чесноков и хлопнул в ладони. Воз¬никла долгая пауза. Бортнянский, кряхтя, встал, застегнул штаны, за¬чем-то погладил собаку и сел на диван. Он откинул голову на спинку с шальным видом, как человек, которому больше нечего терять. Ар¬сений с Чесноковым, а также освобожденная собака вышли во двор.
— Экий затейник, — комментировал Чесноков.
— Никогда бы не подумал, — удивленно произнес Арсений.
— У каждого свои радости, — Чесноков покрутил у виска рукой.
Мужчины обменялись еще парой соответствующих такому случаю фраз и разошлись по домам.
На следующий день Бортнянский, как и ожидалось, написал заяв¬ление об увольнении и Чесноков его подписал.
Он провожал бывшего подчиненного к выходу.
— Я вообще не против, чтобы вы работали, только если не будете обижать животных, а то репутация фирмы испортится.
— Да нет. Я как-нибудь, это… — заминался Бортнянский. —
Я, в общем... Вы же понимаете...
— Понимаю, — ответил Чесноков.
Перед Арсением теперь сидел Титов, который давно хотел это ме¬сто и был благодарен ему за помощь в повышении.
Новый начальник убрал со стены портрет композитора Бортнян¬ского и повесил портрет композитора Титова.
Собака Подруга вскоре исчезла. Судя по рассказам соседей, Бортнянский приехал ночью и увез ее.

18.
Арсений купил две бутылки водки и приехал на дачу, чтобы узнать, изменился ли его пленник к лучшему. Прошла всего неделя но ему не терпелось.
Взяв нож в руку и поставив водку на пол, он отпер подвал. Веня сидел в дальнем углу и читал книгу.
— Что читаешь? — Арсений выставил нож вперед.
— Фрейд, — сказал пленник хмуро. У него отросла борода, те¬перь и он сам был похож на австрийского психиатра.
Арсений поставил бутылки с водкой на ступеньки.
— Это тебе, — сказал он и закрыл люк.
Через час он вернулся. Полторы бутылки были выпиты. Веня сидел у стены, уже не читал и шатался из стороны в сторону.
Арсений спустился и в нетерпении ткнул пленника в бок ножом.
Тот посмотрел на него без выражения.
Стало хорошо, потом еще лучше. Наступило счастье. Переживая свежесть и легкость тела, Арсений ткнул снова. Веня начал отползать, уставившись на нож.
— Зачем? — спросил он обреченно.
Когда Арсений решил ткнуть посильнее, он увидел кровь на своей руке. Вдруг стало неприятно, скверно. Кровь этого человека осквернила его руку и всего его.
— Еще рано, — понял Арсений.
— Читай книги, — сказал он раненому и вышел.
В этот раз счастье насилия продолжалось дольше, и он был вдохновлен таким прогрессом.
Этим вечером у них с Иляной была назначена встреча. Он шел по тополиной аллее и был в хорошем настроении. Вдруг он увидел ее, идущей под руку с каменщиком Василием. Настроение испортилось.
Иляна попрощалась со спутником как с давно знакомым челове¬ком, и тот прогулочным шагом пошел к станции.
Арсений не показывал злобы, а Иляна не вела нраво¬учительных бесед о правильной любви, которая течет не внутрь, а наружу.
Перед сном он смотрел в потолок и думал о Вене и Василии. Он убивал их в своем воображении разными способами: протыкал, резал, травил ядами, топил. Они корчились, захлебывались, умоляюще смотрели на него и в муках умирали.
— А откуда этот строитель? — спросил Арсений.
— Москвич, отец у него в психушке, мать умерла, с женой разошелся.
Арсений подумал, что сначала нужно убить Василия, потом Веню, который станет полноценной личностью, потом Иляну — за то, что заставляет его страдать, а потом Иона и Мирче, которые на нее плохо повлияли.

19.
Арсений решил позвать Василия в свой подвал и прикончить, а потом лечь в ванну и наслаждаться послевкусием.
Чтобы обезвредить, Веню, его достаточно было напоить, но Василий не алкоголик — тут требовалось что-то помощнее.
Дома, вечером, Арсений открыл энциклопедию ядовитых растений и вполголоса читал.
— Если человек отравится спорыньей, которой бывают поражены хлебные посевы, через день-два у него начинаются конвульсии, в народе называемые «злые корчи». Он покрывается язвами и наблюдает страшные видения.
«День-два — это слишком долго», — Арсений перелистнул.
— Дурман. Это растение имеет множество видов. Datura stramonium, или «вонючая колючка». Datura innоxia, или «безвредная колючка». Вопреки названию, он очень ядовит. — Арсений усмехнулся. — Все виды дурмана опасны для человека. Яд находится во всех частях растения, даже в цветах. Он начинает действовать уже через полчаса после попадания в организм. Человек плохо понимает происходящее, и находится во вла¬сти галлюцинаций. Вскоре он засыпает. Во время и после отравления он не может сфокусировать взгляд из-за сильно расширенных зрачков.
Алкалоиды дурмана очень хорошо растворяются в воде и спиртах.
«Полчаса — это совсем другое дело», — подумал Арсений. 
Он узнал, что проще всего  найти Datura metel — дурман индейский — декоративное растение с большими белыми цветами, но из-за названия он решил использовать именно дурман вонючий.
Он нашел его семена на растениеводческой базе, купил грамм пятьдесят, измельчил дома в кофемолке и высыпал в бутылку водки. На следующий день отфильтровал алкоголь через ткань и залил обратно.

20.
Арсений отнес свою настойку, а также бутылку пива в подвальное помещение. Василий, наверняка привык к самогону прораба и не откажется от настойки, а он сам, для приличия, выпьет пива.
Когда наступила ночь, он нашел темное место рядом с кабинками биотуалетов, освещаемых тусклым фонарем и стал ждать.
От одного их вида у него запершило в горле. Как-то раз он посетил такой туалет и пережил несколько мучительных минут, вдыхая вонючие и настоль-ко плотные испарения, что, казалось, еще немного, и они станут видимыми.
Вскоре туалет посетил Василий, а потом, в сопрово¬ждении белого кота, направился в сторону кабинета прораба.
Рядом никого не было.
— Вася, — позвал Арсений негромко. Тот остановился.
— Вася.
Каменщик увидел его и медленно подошел.
— Привет, ты же друг Иона? — спросил Арсений.
— Да, как раз шел к нему.
— Я Арсений — специалист инженерного подразделения.
— У Бортнянского?
— Нет, он больше не работает, — Арсений улыбнулся, вспомнив причину его увольнения. — Будем знакомы. Идем, хочу кое-что показать.
Они спустились в подвал и подошли к помещению с ванной.
Металлическая дверь открылась и гулко закрылась за ними.
— Чтоб не заглядывали всякие, — объяснил Арсений и запер дверь на ключ.
Он вынул из шкафа бутылку с водочной настойкой, пиво и два стакана.
— Мне водку, — сказал Василий.
Арсений с удовольствием наполнил его стакан.
— А я — пиво.
— За твое здоровье, — строитель поднял стакан. Он посмотрел на Арсения, чокнулся с ним и выпил залпом. Его лицо сморщилось, а уши оттопырились еще сильнее.
— А с чем водка?
— Лекарственные растения — рецепт матери. Чем занимаетесь с Ионом? —Арсений решил увести разговор от настойки.
— Да так… Всяким.  Стараемся работать над собой. Преодолеваем слабости и всё такое прочее. Иногда приглашаем женщин, пьем, кутим. — Василий замолчал, посмотрел на ванную и продолжил. — Как-то пришла Зи¬наида — старая некрасивая баба из нашего офиса. Я ее не хотел, но Ион попросил — мол, не обижай человека. Сначала было непри¬ятно, она дряблая, жирная, а потом сделал над собой усилие и пошло-поехало.
Он опьянел и широко улыбался, показывая выпирающие обезьяньи зубы.
Арсений смотрел на него в ожидании насилия. 
На лице строителя появился зловещий оскал, как будто он испытывал одновременно страх и восторг. Его зрачки расширились.
Судя по всему, настойка действовала, и гость становился безопасен.
Он подошел к ванне, сел на ее борт, и посмотрел с интересом на воду.
Арсений взял нож.
— А ты знаешь, что сегодня день твоей смерти?
От волнения перехватило дыхание.
— Я тебя ненавижу. Ты грязный, и ты ходишь к Иляне! Еще Ион с тобой общается, а меня презирает. Тупой Ион. Вы все тупые. Всех убью!
Василий продолжал смотреть в ванную со зловещим оскалом, а потом стал вращать там пальцами.
Арсений задышал чаще, кровь прилила к голове.
— Нас никто не видел, никто не будет тебя искать.
Хотелось говорить, сейчас он выскажет все что думает, а потом убьет.
Строитель продолжал вращать пальцами в воде.
— Смотри, — произнес он неожиданно.
Арсений посмотрел на ванную и забеспокоился.
— Мотр, — сказал Василий.
Он говорил громко и невнятно, как будто из далекого, восторженного и страшного мира, где люди смотрят огромными зрачками и говорят расслабленным ртом. Наверное, так выглядит мир мертвых.
Из воды появился маленький серый вихрь.
— От, — сказал Василий, растянув «т» в шипение.
Вихрь рос. В глазах Арсения стало темнее, а ноги подкашивались.
Он протянул руку с ножом и кинулся вперед. Стало темно, и в темноте, вверху он увидел огни северного сияния.























Часть 2. «Василий»

1.
— Я должен дотронуться до нее, — кричал губастый лопоухий мальчик в синем чепце, похожий на разодетую цирковую мартышку. Он тянулся к гранитной клумбе правой рукой, а за левую его держала мать.
— Вася, если ты будешь продолжать, тебя положат в психушку. — Мать дернула его за руку.
Ребенок заплакал и засеменил ногами, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
— Наколют тебя лекарствами, ты будешь сидеть и жевать сопли. Будешь как овощ.
— Не буду, не буду! — ребенок завопил, затопал ногами и сел на корточки.
— Ну ладно-ладно, не будешь овощем, только встань… И зря, — продолжила мать дружелюбнее, — знаешь, как хорошо быть помидором, он такой красивый, сладкий, или баклажаном — он фиолетовый и блестящий.
Мать привела сына домой и отправилась на работу. Пока его бабушка — Агрипина готовила на кухне, он подошел к дубовому серванту в ее комнате. За дверцами, внизу, лежали нитки для вязания, ткань и швейная машинка. В правом ящике было три флакона старых бабушкиных духов с запахом, похожим на водочный. Рядом с ними — четыре парафиновые свечи, три желтых цилиндрических и одна белая завивающаяся. В левом ящике — два бритвенных стан¬ка и две пачки лезвий. В стеклянной части серванта стояла посуда: десять бокалов с зеленоватыми ножками, семь тарелок с изображе-нием цапель и расписной графин-петух. Василий пересчитал бокалы с тарелками и пошел гулять.
Счет был его навязчивым желанием. Он считал предметы, этажи домов, шаги, завитки волос на голове людей, сколько раз пролает собака.
Были и другие навязчивые желания — дотрагиваться до предметов: до кирпичной стены, до скамейки, до бордюра. Также Василий мучился навязчивым открыванием рта, напоминающим зевание. Он понимал, что эти желания не имеют смысла, но противостоять им не мог. Они были цепкими, зудящими и не оставляли его, пока он не сдавался и не исполнял их. После этого они утихали и вновь возвращались.
Это длилось уже года два и вот, сегодня, мать решила отвести его к доктору.
— Доктор мне сказал, что у него обсессивно-компульсивное расстройство, — сообщила она отцу Василия, вечером на кухне.
— Это надолго? — спросил отец, доедая макароны с тушенкой. На букве «л» макароны, свисающие из его рта, упали.
Василий посмотрел в тарелку отца и подумал, что примерно так выглядит внутренность желудка человека, пораженного глистами.
— До конца жизни, — сказала мать. — А может, перерастет.
Навязчивые состояния начали ослабевать, когда Василий учился в третьем классе. В это же время он испытал свой первый оргазм.  Он часто лазил по трубам турников и однажды во время такого ла¬зания почувствовал в паху зудящее томление, которое наросло, набухло и с пронзительным наслаждением разрешилось. Он вжался в трубу и замер, осмысливая неожиданный опыт.
После этого он лазил на турники только за этим и с удивлением смотрел по телевизору на гимнастов, которые бесполезно крутились на снарядах вместо того, чтобы прижиматься к ним.
Позже Василий научился обычному онанизму, и его удовольствие стало мельче, обыкновеннее.
Мать работала в нефтяной промышленности, и у них дома было много книг на эту тему. Однажды Василий увидел в книге картинку с ректификационной колонной. С минуту он тренировался произносить это словосочетание и успокоился, когда смог это сделать без запинки. Она представляла из себя высокий цилиндр с внутренними перегородками и отводными трубами.  В описании говорилось, что внизу такой колонны нагревают нефть, она от этого разделяется на мазут, керосин, бензин, газ и прочие полезные вещества.
Мать познакомилась с отцом на севере. Она ездила туда по рабо¬те, а он был коренным сибиряком.
Отец рассказывал, что на севере у людей не хватает витамина С и от этого  выпадают зубы. У него самого было девять золо¬тых зубов. Во время ссор мать напоминала, что они все поставлены на ее деньги.
Отец был неопрятен. Он ходил в грязных, засаленных курт¬ках, дырявых, растрепанных снизу штанах, стоптанных ботинках. На майке всегда были дыры и цветные пятна от еды.
Мать, напротив, была опрятна и пыталась привить это сыну.
Отец в семье занимался хозяйством, а мать зарабатывала деньги и поэтому была главной. Она запретила мужу приводить в гости его друга — молдаванина Иона, который работал на стройке прорабом.
Мать его не любила и называла колдуном. Отец нехотя покорился запрету.
— Он колдун? — спрашивал Василий.
— Нет, он прораб, — отвечал отец.
Мать умерла от рака желудка, когда Василию было девять лет.
Какое-то время Василий страдал и плакал, а потом ему это надо¬ело, и он успокоился.
Бабушка Агриппина была скучнее матери, но зато меньше ругала.
Через время отец стал странным - разговаривал сам с собой или подолгу сидел, уставившись в пол.
К ним приходил Ион. приносил трубу, играл.  Он рассказывал, как в молодости играл на ней в рок рок-группе, и даже в оркестре, как репетировал и выступал. Василий однажды спросил его, зачем оркестру нужен дири¬жер, и тот объяснил, что от его палочки к музыкантам тянутся невидимые нити, и он ими управляет. Если дирижер плохой, эти нити постоянно рвутся, а если хороший, то нет.
— А когда музыканты уходят домой, дирижер продолжает ими управлять? — спросил Василий.
Ион подумал и кивнул.
— А когда они умирают, тоже?
Ион снова подумал и пожал плечами.
Василия очень интересовала смерть. Он спрашивал про нее у родных. Отец отмахивался, а бабушка говорила, что на том свете вполне себе ничего. Василий верил и ждал смерть из любопытства.

2.
Василий хорошо запомнил день, когда отца в первый раз забрали в больницу.
Тот вернулся поздно и пошел на кухню. Послышался звук стекла. Это бутылка коснулась стакана. Отец начал говорить. Слова проходили через через закрытую дверь и становились непонятными.
Он зашел на кухню попить воды и спросил отца, с кем он разговаривает.
— С Ионом. — отец показал на свободный стул.
Василий осторожно обошел этот стул, чтобы не наступить на ногу Иону, если он там все-таки есть, вылил в чашку остатки воды, наполнил чайник из крана и поставил обратно на плиту.
Он чиркнул спичкой и втянул носом воздух. Ему нравился запах спичечной гари.
Отец поднял глаза в потолок и устало скривил рот. Свет от лампы — грязного белого шара — падал на него сверху, выделял морщи¬нистые веки и делал старше.
Василий тоже посмотрел на лампу. Он начал считать черные точ¬ки внутри нее. Это были мухи, которые давно умерли и лежали там, на дне.
— Я сегодня вышел на улицу и увидел северное сияние, — сообщил отец. — Оно стало спускаться вниз, входило в головы людей и разрасталось там разными цветами. Лично у меня в голове оно раз¬рослось золотым.
Последнее слово он произнес певуче и отрешенно, а потом замол¬чал, глядя в стол.
— Но северное сияние только на севере, — возразил Василий.
— Теперь оно и в Москве, — сказал отец. — Неужели ты не видел?
— Я пойду, — Василий направился к двери.
— Иди. — Отец поднял ладонь и небрежно махнул ею.
Василий вошел в свою комнату, взял книгу с рисунками живот¬ных, фонарик и залез под одеяло. «Читай книги, они несут свет зна¬ний», — вспомнил он слова бабушки Агриппины. Он раскрыл книгу, осветил фонариком и начал рассматривать картинки. На простыне внизу получилась прямоугольная тень, которая увеличивалась, когда Василий подносил фонарик ближе к книге. Когда он прислонял его вплотную, свет исчезал.  Получалось, что свет знаний сильнее света фонаря.
Ночью за отцом пришли люди. Через узорчатое стекло спальни он видел их белые силуэты.
— Валентин, сынок, надо, надо, — говорила бабушка жалобно.
Тот не сопротивлялся и только повторял:
— Зачем? Зачем?
Дверь захлопнулась, и в коридоре стало тихо.
На следующий день бабушка сказала, что отца ночью забрали в больницу, что у него шизофрения и что это болезнь головы.
С этого дня они жили вдвоем. Отец возвращался, когда болезнь отступала, но потом снова становился странным, и его увозили.

3.
После школы Василий поступил в строительный вуз, но к концу обучения у него появились мысли, что оно не нужно, что пора зара¬батывать, что время может быть досадно упущено, и ходить в институт становилось всё сложнее. Он пошел работать на стройку и стал каменщиком, а через год его забрали в армию.
Лейтенант Барабаш сразу сказал солдатам, что самое главное в армии — чтобы тебя не заметили. Василий усвоил этот совет и все два года прослужил без особых проблем. Несколько раз его били, но не сильно, а чтобы не расслаблялся, по крайней мере, это так объясняли.
Пока он служил, бабушка умерла. Он плакал из-за утраты и с удивлением почувствовал, что его слезы сладки и утоляют горе в отличие от опустошающих слез детства.
Сослуживцы начали смеяться, но потом, узнав причину, скупо утешали.

4.
После возвращения со службы Василий женился на женщине по имени Аня Попивнюк. Она приехала из села, была маленькой про¬ворной, с широким лицом и упрямыми синими глазами, поставленными близко друг к другу.  Обычно у людей между глазами такое расстояние, что можно вставить еще глаз, а у нее там поместилось бы полглаза или немного больше. Василия это не смути¬ло. В Ане ему понравилась грудь, которую она выставля¬ла вперед, отводя назад плечи и всем видом показывая, что несет ценный груз. В отличие от глаз ее груди находились на правильном расстоянии друг от дружки и во всех остальных смыслах были кано¬ничны. В детстве, в книге по изобразительному искусству он увидел рисунки обнаженных женщин в разных ракурсах, и понял, что женские груди смотрят не вперед, а в стороны и что, если бы это были глаза, они бы очень косили.  Он проверил угольником верность этого рисунка на Ане. Получилось примерно сорок пять градусов.
Василий Ане тоже понравился, к тому же, он был городским.
Он сделал предложение. Аня Попивнюк сделала задумчивый вид, а потом на ее лице появилось счастье.
Половой член Василия имел средний размер и работал долго. Он как бы говорил ему продолжать, и тот слушался, но, когда нужно было кончить, медлил с этим. Его оргазм был тихим, незаметным, и Аня не всегда понимала, что он наступил.
Ее оргазм был понятнее — она охала и сильно зажмуривалась.
Аня была активна и всё время что-то делала. Рано утром легко вставала на работу, вечером и на выходных готовила пищу, стирала и убирала.
Они признавались друг другу в любви.
— Я люблю тебя, — говорила Аня, и Василий понимал, что нужно сказать то же самое. Он говорил, но не был в этом уверен.
Аня работала кассиром в продуктовом магазине, а он не работал. Так длилось год. Аня всё больше скандалила по этому поводу, а Василий улыбался и отвечал, что продуктов, которые она приносит, хватает на двоих и что он найдет работу, когда полностью отдохнет от стройки и службы в армии.
Родителям Ани Василий нравился. Они считали, что прописка в Москве и покладистый муж — это удача для их дочери.
Когда он приезжал к ним в село, они поили его самогоном.
Мать Ани, крупная женщина с широким откляченным задом, любила выпить, была жизнерадостна и строга. У нее были толстые веки и тяжелый взгляд. Василий однажды захотел узнать их толщину. Он подошел к теще и начал посматривать на ее глаза. Ему было неловко, но от этого хотелось смотреть сильнее. Неудобное быстро становилось для него навязчивым и принуждало к неприятному действию. Теща строго посмотрела на него, подняв левую бровь. Василию стало стыдно, но зато он узнал, что толщина ее век около двух миллиметров.
Тесть — человек подвижный — в молодости занимавшийся легкой атлетикой, никогда не сидел на месте и во всем слушался жену.
Когда Василий ругался с Аней, то говорил, что она, как ее мать, хочет помыкать мужем. Тогда Аня вспоминала, что его отец сумасшедший. Василий не обижался, потому что это было правдой и потому, что не был обидчивым.

5.
Через год супружеской жизни Василию предложили работу.
В тот осенний день он проснулся поздно и увидел, что жена на него смотрит.
— Приготовь сегодня салат из крабовых палочек, — велела она.
— Как ты можешь есть эту гадость? Она сделана из туалетной бумаги, — возразил Василий. Спросонок он всегда был недоволен и говорил неприятные вещи. Жена знала об этом, но не использовала это знание.
Когда он произносил слова «туалетной бумаги», то начал зевать, и у него получилось что-то невнятное, поэтому он повторил это еще раз, зевнул снова и вытер рукой закисшие глаза.
— Это сосиски сделаны из туалетной бумаги, а крабовые палочки из рыбы, — возразила Аня. — На настоящих крабов у нас нет денег.
В разговоре увеличивалось напряжение.
— У всех мужья зарабатывают, а ты…
— Но Ваня, сосед, тоже не работает, а жена его кормит. — Ва¬силий улыбнулся, показывая, что хочет продолжать разговор мирно.
Все это время Аня лежала на спине, но теперь повернулась на ле¬вый бок, лицом к мужу, и удивленно расширила глаза.
— Ванина жена спит со всеми подряд, — ответила она, заводясь сильнее, — мне тоже со всеми спать?
— Нет, — примирительно сказал Василий, продолжая улыбаться, а потом понял, что его улыбка стала бессмысленной.
— Тогда при чем тут Ваня, объясни мне?! — Почти закричала жена, приподнимаясь на локте.
— А ты заигрываешь с вашим узбеком, — сменил тему Василий, перестав улыбаться, и тоже повысил громкость голоса. — Год в бра¬ке, а уже флиртует.
Он вспомнил узбека Зафара, с которым она работала. Он был по-узбекски красив: высокий, атлетически сложенный, с больши¬ми чёрными раскосыми глазами и массивной нижней челюстью.
Василий иногда приходил к жене в магазин и несколько раз видел, что она смотрит на Зафара слишком заинтересованно, а иногда сме¬ется над его шутками слишком громко.
— С каким еще узбеком, что ты несешь? С каким узбеком?! — заводилась жена. У Ани был немного хриплый голос, и когда она его повышала, хрипа в нем становилась больше.
— С вашим этим Зафаром, который раскладывает продукты, — объяснил Василий.
— Заигрываю? Может, мне на мужчин и смотреть нельзя?
Жена опустила глаза, качая головой, изображая покорность и придурковатость.
 Василий тоже уставился вниз, кивая головой и передразнивая жену.
— Я поняла, не приносишь домой денег и придумываешь всякую херню… и вообще иди в жопу, — неожиданно закончила она и по¬вернулась на другой бок.
Василий начал нервничать. Появилось навязчивое желание от¬крыть рот, и он открыл. Хорошо, что жена смотрит в другую сторону, его невроз выглядит жалким, хотя жалость может ускорить примире¬ние.  Взгляд упал на зад жены. Он иногда думал о том, как странно устроен человек и особенно женщина. На первый взгляд туловище похоже на цилиндр. Дети рисуют его в виде прямоугольника, пото¬му что прямоугольник — это проекция цилиндра на плоскость, но, на самом деле, талия уже плеч. У его Ани талия ненамного уже плеч, потому что она из села, а там узкая талия исторически не развива-лась. Сельскохозяйственный труд предполагает частые сгибания, на¬пример для того, чтобы посадить в землю растение, а потом собрать урожай, чтобы поднять ведро молока из-под коровы или козы.
Василий не был привязан жене и Зафара упомянул не из ревности а для аргумента. Его эмоции затихли, общение стало скучным, и хотелось близости с другими женщинами, но она его кормила и платила за квартиру, поэтому Василий не торопился уходить.
Аня тоже не торопилась расставаться, хотя давно не показывала Василию особых романтических чувств и примерно раз в месяц устраивала сцену вроде сегодняшней. Василий был рад такому ее поведению, потому что, когда он наконец решит ее бросить, у него будет моральный аргумент.
Размышляя, он успокоился, перестал невротически открывать рот и испытал половое возбуждение. Он положил ладонь на зад жены и покачал его.
— Иди в жопу, говоришь, — произнес он сладко и загадочно, но жена отбросила его руку.
— Почему? — он пододвинулся к жене и обнял ее.
— Ты испортил мне настроение.
— А как же супружеский долг?
— Деньги приносить — это супружеский долг. Год живем, год тебя кормлю.
Из коридора послышался телефонный звонок.
— Иди, — велела Аня.
Василий пошел и поднял трубку.
— Это Василий, сын Валентина? — спросил голос в телефоне.
— Да. Кто это?
— Это друг твоего отца — Ион. Узнал меня?
— Нет, — признался Василий и подумал, что это могло обидеть человека.
— Я недавно его навещал, — продолжил Ион, — отец сказал, что ты ищешь работу.
— Да, ищу, — Василий вспомнил, что недавно был у отца вместе с Аней, и она эмоционально жаловалась, что денег в семье мало, что они живут за счет ее работы кассиром в магазине и едят про¬дукты, которые она оттуда бесплатно приносит.
— Я сейчас прораб на стройке, и ты можешь поработать у нас, ты же был каменщиком.
— Да, это хорошая идея, — согласился Василий.
Он не был в этом уверен, но ему не хотелось оскорбить сомнением человека, который хочет помочь.
Он посмотрел на диск телефона. Прозрачный круглый диск, трес¬нутый между цифрой девять и нулем, давал блик от лучей солнца, по¬падающих на него из окна кухни, которая была дальше по коридору.
Ане не нравился этот телефон. Она возмущалась из-за того, что у многих людей давно кнопочные, а у них — в начале двадцать пер¬вого века — до сих пор дисковый. Во время таких возмущений она крутила в воздухе пальцем, изображая набор номера.
У многих соседей действительно были кнопочные телефоны — матовые, блестящие, перламутровые, с пластмассовыми, или резиновыми кнопками.
Ане нравились с пластмассовыми, а Василию с резиновыми, потому что резина на ощупь напоминает человеческую кожу, а человека трогать приятно.
— Тогда приходи ко мне на стройку завтра, — сказал Ион и объяснил, как добраться.
Василий вернулся в спальню и улегся на кровать.
Он привык жить бездельником, но понял, что, если хочет расстаться с женой, придется работать.
— Кто звонил? — жена с любопытством смотрела на мужа.
— Ион — друг отца. Предлагает работу на стройке.
— Кем?
— Еще не знаю.
— Иди кем предложат!
— Конечно, — согласился Василий и, заложив руки за голову, прислонился к спинке кровати.
Маленькая иссиня-черная мошка села на его плечо. Он хотел согнать ее, но она оказалась нерасторопной и размазалась по коже, пре¬вратившись в черную рыхлую полосу. Василий снова заложил руки за голову и с удовольствием понял, что скоро станет финансово не¬зависимым человеком.
Утром на следующий день он прошел в ванную и начал бриться. Он посмотрел в зеркало. Большие надбровные дуги, выступающие вперед челюсти, лопоухость и длинные тонкие руки делали его по¬хожим на гиббона. Он не стеснялся этого и даже гордился такой вы¬разительной внешностью.
Когда Василий вышел из ванной, то увидел, что жена гладит его черный костюм, оставшийся со свадьбы. Он почти никогда не на¬девал его, а ходил в повседневной одежде и даже в гости одевался простецки.
Жена, напротив, любила наряжаться и говорила, что он выглядит как чмо и что ей с ним стыдно.
— Я иду на стройку, зачем мне костюм? — не понял Василий.
— Так солиднее.
— Галстук тоже завязать?  — он засмеялся.
— Двадцать пять лет, а как ребенок, — недовольная жена прекра¬тила глажку.
В комнате стало оранжево — низкое закатное солнце вышло из-за далекого облака.

6.
Утром в восемь зазвонил будильник. Василий проснулся и вспом¬нил, что нужно идти на стройку.
Следуя инструкции Иона, он проехал на метро девять остановок и прошел пешком примерно триста метров.
За высоким жестяным забором виднелось три недостроенных панельных дома и два достроенных.
Вдоль забора стояли вагончики для рабочих и кабинки биотуалетов.
Проехал КАМАЗ, полный строительного мусора: кусками бетона, досками, мешками. Земля задрожала.
Мимо Василия прошел смуглый человек с небольшим ртом, по¬хожий на итальянца.
«Молдаванин», — подумал Василий.
— Привет, где ваш прораб? — обратился он к смуглому человеку.
— Возле последнего подъезда спуск в подвал, там справа по коридору у него офис, — ответил тот и кивнул на один из недостроенных домов
Василий подошел к указанному подвалу и начал спускаться. Глад¬кие, округлые камешки, выступающие из бетона ступеней, блестели от утренней влаги.
Открыв гулкую металлическую дверь, он вошел в бетонный подвальный коридор. Пройдя до конца мимо пустых помещений, он увидел справа дубовую дверь с окошком-витражом, изображав¬шим красный цветок пиона. Василий посмотрел на шарообразную блестящую металлическую ручку двери и подумал, что это строи¬тели отполировали ее своими мозолистыми шершавыми руками с частицами песка, цемента и прочего абразива, застрявшего в коже. Если бы тут находилась не строительная фирма, а, например, тура¬гентство, то ручка наверняка была бы тусклой.
Он постучал и вошел в просторную комнату с белым мраморным полом — примерно десять на десять метров. За столом в дальнем правом углу, откинувшись на спинку кресла, сидел Ион. Василий направился к нему, оглядывая помещение. Слева стоял стол с боль¬шим стеклянным дистиллятором. Правее — три лабораторных шкафа с прозрачными дверцами. В одном находились сосуды с жидкостями и порошками, в другом — пустая химическая посуда: пробирки, банки, колбы — прямые, круглые, конические, сложных причудливых форм, с резиновыми пробками, пробками из пробкового дерева и без пробок. В третьем шкафу — спиртовые горелки с обуглившимися фитилями и два маленьких ди¬стиллятора. Справа от шкафов стояла бочка на ножках — большая, квадратного сечения, из нержавеющей стали с краником внизу.  Под ней находилась электрическая плитка.
Также в комнате был коричневый кожаный диван, пять стульев, стеклянный столик и небольшой холодильник с наклейкой — хокке¬истом без зуба из советского мультфильма.  В середине оставалось еще метров пятьдесят свободной площади.
— Василий, — произнес его имя прораб, хриплым голосом, похо¬жим на воронье карканье, и протянул большую ладонь с длинными толстыми пальцами.
Василий поздоровался и зевнул. Без работы он привык долго спать.
Ион его оглядел, потом встал и вывел из подвала, дружелюбно положив руку на плечо.
— Ты пока походи, посмотри, как люди работают. Завтра нач¬нешь. Мы сейчас строим восьмой этаж, — Ион показал вверх, на один из домов. — Рабочие — в основном молдаване. Есть люди из Средней Азии, русские, украинцы.
Василий подумал, что строители в основном молдаване, потому что сам Ион молдаванин и набрал преимущественно своих.
— Походи, познакомься с людьми.
Прораб пошел к себе, а Василий — к строящемуся дому, где шла активная работа. Люди возили на тачках стройматериалы, принима¬ли из грузовика металлический профиль, варили, сверлили, резали.  За время безработицы Василий соскучился по этой суете. Проехала бетономешалка, мерно вращая содержимое. Крупный, сутулый че¬ловек, подошел к ней и открыл заслонку. В правой руке он держал сигарету. Его одежда, особенно рукава и перчатки, а также фильтр сигареты были измазаны в сером бетонном растворе, который за¬сох и потрескался. Раствор был даже на его лице, как будто это был не человек, а бетонный голем, родившийся в недрах стройки.
Бетон с ляпающим звуком устремился в корыто. Его подцепили краном и отправили вверх, на восьмой этаж, где происходила кладка стен.
Кто-то работал ниже. Из оконных проемов доносились разгово¬ры на разных языках, и смешивались в непонятный, неровный поток звука.
Он направился к группе, занятой разнообразной работой. Два молдаванина собирали опалубку вокруг арматуры. Василий подо¬шел к ним и поздоровался. Они подняли головы, кивнули и снова занялись опалубкой. Рядом два человека славянской внешности ва¬рили такую же конструкцию. Свет сварки ударил в глаза Василия, и он нехотя отвернулся. Яркий свет с детства притягивал его, словно это был проблеск из мира вечного счастья.
Василий подходил к людям и знакомился.
КАМАЗ с бетономешалкой уехал, мерно, но неотвратимо продол¬жая крутить свою бочку.
Ион вышел с мальчиком лет десяти, смуглым, видимо, тоже мол¬даванином. Мальчик шагал к одному из подъездов и с нетерпением оглядывался на прораба, грузно шагающего за ним. Через время Ион вернулся и отчитал рабочих за криво положенный простенок.
Выглядело так, как будто мальчик указал ему на дефект.
Прораб ходил, заложив руки за спину, и раздавал указания:
— Это нужно залить до вечера. Кирпич перенесите вот туда. Накройте утеплитель, сейчас пойдет дождь.
Василий зашел за дом и испытал удовольствие от прохлады. Солн¬це жарило, а с этой стороны была тень. Около стены стояли пустые деревянные поддоны, на которых сидели два строителя — крупный, измазанный бетоном, который недавно управлялся с бетономешал¬кой, и худой, с длинной жилистой шеей, похожий на страуса. Круп¬ный держал худого за руку и что-то тихо говорил.
Василий подошел, и возникла неловкость.
— Бородавки заговаривает, — объяснил худой и показал руку с тремя бородавками. — Будешь с нами работать?
— Да, каменщиком.
— Я бригадир Николае, — сказал, низким голосом, крупный, — а это Титу. — он показал пальцем на худого. Кусочек сухого бетона отвалился от его ладони, упал в лужицу под ногами и начал испускать в воду молочную муть. — Мы из Кишинева. Приехали пять лет назад.
— Часто обманывали? — поинтересовался Василий. — У нас на стройках такое бывает.
Оба его собеседника грустно и рассеянно посмотрели вниз, отре¬шенно кивая головами.
— Обманывали, но здесь всё по-честному, — сообщил Николае, выйдя из отрешенности.
— Ладно, пора работать, — бригадир встал, и собеседники Васи¬лия направились к солнечной стороне дома. На их пути лежал боль¬шой белый кот.  Титу переступил через него, но кот не шелохнулся.
— Теперь не вырастет, — упрекнул его Николае, и Василий гром¬ко рассмеялся от мысли, что уже выросший кот не вырастет. Титу посмотрел на бригадира и тоже засмеялся.
Начало моросить. Василий прошел вдоль строящегося дома, уви¬дел вход в подвал и спустился. Он ходил по бетонным коридорам, ради любопытства оценивая работу по прокладке водопровода. 
Показалась лестница, снаружи было солнечно, дождь кончился.  Подойдя к выходу, он посмотрел на стену и увидел свою тень с неестественно вытянутыми ушами.
Через пару часов Василий познакомился почти со всеми людьми на стройке. Подошел прораб.
— Как тебе здесь?
— Обычная стройка, — ответил Василий.
— Обычная стройка, — повторил прораб и задумчиво поднял брови.
Не следовало так говорить, — решил Василий. Это ведь его строй¬ка, его детище, возможно, он любит ее как ребенка, а если про ребен¬ка говорят, что он обычный, то родителям становится неприятно.
Огромная узорная тень прошла по земле. Ее отбрасывала стрела крана, которая, передвигаясь, носила бетонные блоки. Люди прини¬мали их и укладывали.
Интересно, насколько проста и безболезненна бу¬дет смерть, если такой блок поставят на него.  Как быстро охватит боль, и какая — острая, внезапная, нарастающая, глухая? Как быстро свет померкнет, и он наконец узнает, что происходит после смерти.
Василий однажды видел, как раздавили собаку. Ему было один¬надцать лет, и он ехал с отцом в троллейбусе. Собака застучала о дно, дико заскулила, а потом затихла. Когда Василий посмотрел в окно, то увидел переднюю часть собаки и кучу кишок, которую из нее вы¬давило колесом. Солнце уже садилось, и закат окрасил их в оранже¬вый цвет.
— Мы раздавили ее, — произнес отец грустно.
— Это сделал водитель, — возразил сын.
— Но троллейбус ехал не просто так, а по нужде пассажиров, по¬этому мы все виноваты. 
Василий не стал спорить дальше, но остался не согласен. Он не по¬нимал, зачем отец хочет чувствовать себя виноватым.
Ион встал справа от Василия. Они посмотрели на крышу дома, где рабочие ходили почти по краю.
— Один шаг — и смерть, — отметил Василий.
— Это только кажется, — уверенно возразил прораб.
— Но я могу легко умереть. Если захочу, через минуту меня не будет. 
Василий показал пальцем на крышу дома, а потом опустил его вниз.
— Тогда иди и прыгай.
Ион ожидающе замолчал, причмокнул мясистыми губами и упер руки в бока. Василию стало неловко.
— Почему ты не идешь?
— Не хочу.
— Прораб положил ладонь ему на плечо, прохладная вода про¬никла через ткань и достигла кожи. Наверное, он недавно помыл руки и не вытер.
— Жизнь, Василий, — это бетонный коридор из всяких «не хочу», «не могу», «боюсь» и многого другого.
Он поставил ладонь вертикально, видимо, изображая стену, и уда¬рил в нее сбоку кулаком. Удар был шлепающий. Василий почувство¬вал, как мельчайшие капли воды попали ему на лицо. 
— Однажды этот коридор кончится, и ты умрешь. Тебя зароют в землю, и ты будешь кормить червей, но до этого тебе придется жить.
По дороге домой Василий вспомнил эти слова и представил, как розовый червь открывает рот и откусывает от мертвого человека ку¬сок мягкого разлагающегося мяса.
Дома он разогрел пюре, облил его кетчупом, отрезал свежего ба¬тона и почувствовал свободу от гнета бедности и унижений жены. Он поел с аппетитом и чувством, что теперь имеет на эту еду больше прав.
Вечером с работы вернулась жена, уставшая и добрая.
— Взяли, — сообщил Василий, и она сразу его обняла.
В последнее время она обнимала его редко и без эмоций, как даль¬него родственника на вокзале, и Василию стало обидно, что объятия жены стоят денег. В этот вечер она не возмущалась из-за того, что он испачкал грязными ногами пол в коридоре, и он решил проверить, насколько прочно его положение. Он стал мочиться в раковину, когда жена сидела на унитазе и читала газету.  «Лох-несское чудовище сно¬ва показалось на поверхности», — прочел он заголовок.  Струя мочи ударилась о раковину, разбилась на множество брызг, и несколько из них попали на фото чудовища, расползаясь по бумаге темными пятнами. Жена подняла глаза, хотела что-то сказать, но пресеклась и получился звук, похожий на кряканье. Она снисходительно посмо¬трела на мужа.
Василий вгляделся в пятна мочи на газете. В детстве у него была книга для химиков-любителей. В главе о хроматографии говорилось, что если смесь неоднородных жидкостей попадает на пористую бу¬магу, то на ней появляются разноцветные круги, потому что одни части раствора пропитывают бумагу лучше, чем другие. Моча Ва¬силия не произвела хроматографию, видимо, она была достаточно однородной.
Когда легли спать, жена запустила руку в его волосы и посмотре¬ла на него с ожиданием. Он повернулся к ней, освободился от тру¬сов, майки, ощутил ее запах и задумался о том, из чего состоит запах человека.
Наверное — это парфюмерия, стиральный порошок, мыло, шам¬пунь, запах разного пота — подмышек, гениталий, ног, запах жира головы.
Василий повернул жену задом, погрузил в нее мужской орган и на¬чал привычные поступательные движения. Он любил секс на боку, потому что это было удобно и не требовало особого напряжения. Аня взяла его руку и уверенно сунула себе между ног. Он начал помогать ей рукой и чувствовал, как почти незаметные, скромные выпуклости увеличиваются и смазываются слизью.
В такие моменты он думал о том, как грамотно устроен чело¬век, способный смазывать себя в нужных местах и в нужное время.  Примерно через двадцать минут Аня широко открыла рот, зажмури¬лась, издала протяжное негромкое «а», потом вытянулась в струну и обмякла.
— В жопу?
Жена молча кивнула. Василий плюнул на пальцы, смазал ей зад и через несколько минут закончил тоже. Когда он заканчивал, то чув¬ствовал, что мир становился к нему добрее, как будто он сделал для него что-то хорошее.
Утром он вспомнил свой сон, в котором ворона с руками ходи¬ла по крыше дома, заложив руки за спину, и внимательно смотрела на него неестественно большими глазами.
Отец в детстве говорил ему, что птицы — это самые совершенные существа, потому что они могут летать, но для полного совершен¬ства им не хватает рук, и Василий представлял птицу с маленькими ручками, нелепо торчащими из груди. Еще отец говорил, что лучшие птицы — это вороны. Их голос звучит неприятно, а значит, они гово¬рят правду, потому что правда обычно неприятна. Василий отвечал, что голос ворон звучит, как отрыжка, и отец смеялся.

7.
Придя на стройку, Василий еще за воротами услышал громкие голоса. Войдя на территорию, он увидел двух строителей — Михая и Муслима, которые горячо спорили. Рядом стояло несколько человек.
Муслим держал руку ладонью, повернутой вверх, у лица Михая.
— О чём спор? — поинтересовался Василий у наблюдающих.
— Выясняют, кто лучше, — молдаване или таджики.
— Ты кто такой? — спросил Муслим, продолжая стоять с поднятой вверх ладонью. — Ты молдаванин, ты зачем себе голос позволяешь?
— Себе голос позволяешь, — повторил кто-то в толпе и посмеялся.
— Я молдаванин, — сказал медленно Михай, — а значит, мои предки были римляне, — продолжил он громче и быстрее, словно набирая обороты. — Я потомок великой Римской империи. Юлий Цезарь, Цицерон. Знаешь таких?
— А я таджик — потомок великой Персидской империи, — ска¬зал в ответ Муслим. — Омар Хайям, Фирдоуси, Авиценна — знаешь таких? 
— Идите работать, — прервал их подошедший прораб, и строи¬тели разошлись.
Ион отхаркнул мокроту и выплюнул. Ее вид был неприятен и по¬этому притягивал взгляд. Блестящий зеленый сгусток имел неестест¬венно круглую форму. Это удивило Василия. Он вспомнил гипотезу о том, что если посадить обезьяну и заставить вечно печатать на ма¬шинке, то рано или поздно у нее получится «Война и мир». Интерес¬но, если заставить гипотетического прораба вечно харкать мокротой, то через сколько плевков у него получится такой круглый, а через сколько квадратный? Наверное, квадратный не получится никогда. Чушь эта теория.
— Идем ко мне, — сказал Ион и когда они спустились, подошел к холодильнику, достал хлеб с маслом и начал делать бутерброды.
— Ложим стены на восьмом этаже, — сообщил он.
Василий удивился, что Ион говорил «ложим», хотя обычно выра¬жался правильно.
— Я не безграмотен, — сказал прораб, угадав его мысли. — «Класть» — это некрасивое слово и на нем спотыкается язык.
— Обо что спотыкается? — не понял Василий.
— О нёбо, — ответил Ион, подумав.
Это же неудобно, так делает кот, когда блюет. Кл. Кл. — прораб гримасничал, изображая блюющего кота.
 В слове «Класть» нет необхо¬димости. «Ложить» полностью его заменяет. Оно звучит мелодично и гладко.
— Бери, угощайся. — Он показал своим длинным толстым паль¬цем на бутерброды.
Василий взял и откусил кусок. На масле остался красный след от кровоточащих десен.
— Пародонтоз, — констатировал прораб, — человек с пародонто¬зом — это вампир, который пьет свою кровь.
Ион откусил кусок бутерброда.
— Сегодня ты работаешь на восьмом этаже. Кирпич уже там, раствор поднесут краном, — произнес невнятно Ион через пищевую массу. Крошка вылетела из его рта, прокатилась по столу и упала на пол. Василию стало приятно, что она упала, как будто ее путь иначе не имел бы смысла.
Когда он поднялся на восьмой этаж, там уже работали три стро¬ителя: Георг, Михай и Мустафа. Мустафа был старым, опытным в строительстве узбеком. На его черных блестящих волосах, ближе к макушке, находилось седое пятно, напоминающее каплю. Старо¬сти, видимо, не терпелось заявить о себе, поэтому она собрала силы в одном месте его головы и поставила знак своей власти.
Пришел бригадир Николае показал, где именно нужно делать кладку, ответил на вопросы и спустился вниз.
Василий понял, что работа, на которую он вчера смотрел как зри¬тель, начала происходить вместе с ним. Краем глаза он видел, как в проеме появлялась голова Мустафы, который следил за его работой.
В обед Василий спустился вниз. Он зашел в один из вагончиков, который являлся чем-то вроде столовой, вытащил из своего рюкзака банку с супом, бутерброды с сосисками и начал есть.
— Я смертельно устал, — произнес Титу, садясь рядом.
Василий тоже устал, но не сильно, потому что умел работать, не перетруждаясь.
Он задумался о том, можно ли умереть от усталости, но быстро отвлекся от этих мыслей.
Глаза щурились от солнца, светившего через окна вагончика. Было приятно. Еда, солнце и приятная усталость производили поток удовольствия, который двигался внутри Василия. Мир как бы одо¬брял его работу и вообще его жизнь.
Вечером он смотрел на кран, который нес большое корыто. 
Солнце уходило к горизонту, и тени становились всё длиннее.
Василий давно хотел залезть на кран и посмотреть на землю с высоты.
Вышел Ион и позвал его рукой в свой подвальный кабинет.
Там он открыл маленький белый холодильник с наклейкой —муль-типликационным хоккеистом — достал банку с малосольными огурца¬ми и бутылку с прозрачной жидкостью. Он налил жидкость в гране¬ные стаканы, и Василий почувствовал запах этилового спирта.
— Перегнал пять раз. — Прораб показал пальцем на дистиллятор в углу комнаты.
— Знаешь, как алхимики называли пятую перегонку?
— Как?
— Квинтэссенция. Она содержит саму душу вещества.
— То есть, мы пьем душу самогона?
— Получается так. — Прораб усмехнулся.
А что там? — Василий кивнул на бочку квадратного сечения.
— Много раз выпаренная вода. Почти живая. Она нужна для ко¬е-каких дел и полезна для цветов.
Через полчаса Ион начал засыпать.
— Скажи, можно, я залезу на кран? — спросил Василий.
— Залезай, — разрешил Ион сквозь дрему.
Василий полз вверх внутри квадратной полости крана. Несколько минут назад ему разрешили это сделать, он об этом забыл, а сейчас вспомнил. Он был пьян и его мир распался на части вместе с памя¬тью. Василий понял, что в этом пьяном мире гораздо меньше препят¬ствий желаниям.
Он долез до середины и посмотрел вниз. Один шаг за пределы железного скелета — одно простое, почти незаметное движение и наступит смерть. В паху сжалось, стало одновременно страшно и приятно. Василий ощутил себя невесомым, прозрачным, а воздух вокруг него стал гуще.   
Так он постоял с минуту и полез дальше.
В голове появилась мысль, что стальная полость крана — это тоже бетонный коридор, о котором говорил Ион.
В кабине крановщик-узбек стеснялся и спрашивал, интересно ли ему смотреть на всё сверху.
У него во рту не было верхнего переднего зуба, как у хоккеиста с дверцы холодильника прораба. Он брал худыми руками рычаги и двигал их, разговаривая по рации. Василию показалось правиль¬ным, что человек с худыми руками работает на кране. Слабость его мышц заменяет сила машины.
— Где твой зуб?
 — Там, — ответил стеснительный узбек и показал рукой вниз. Он начал смеяться, но быстро перестал и сосредоточился на своих рычагах.
По кабине начал стучать дождь.
— Слушай, а ты на работе не пьешь?
— Нет, — ответил крановщик, — я же имею ответственность. 
Василию понравилось, что крановщик ответственен.
Он посмотрел вниз. Строитель в черной кепке нес металлический швеллер и был похож на муравья, который тащит тростинку.
В детстве Василий часто играл с насекомыми.
Он ловил их, раскрашивал акварельными красками, иногда отры¬вал конечности. После этого он давал им новые названия и опреде¬лял в новые виды.
На многих насекомых краска ложилась плохо из-за волосков или гладкого панциря, и Василий злился.
Когда он находил муравейник, то слюнил палочку и приклады¬вал к нему. Муравьи кусали палочку, смачивая своим кислым соком, и Василий ее облизывал. Кислое вызывало особое удовольствие, словно какая-то жидкость с шумом перекачивалась внутри его голо¬вы через узкое отверстие из одной емкости в другую.
Иногда Василий давил насекомое. Он ставил над ним палец, оно было живое, а потом нажимал и оно становилось мертвым. Ему было очень жаль, но хрупкость жизни насекомого так остро му¬чала, что проще было его раздавить, а потом испытывать сострада¬ние, досаду и плакать.
— Пора слезать, — услышал Василий голос крановщика.
— Пятница — короткий день. Скоро придут проститутки.
Крановщик заговорщески улыбнулся.
— А сколько берут? — полюбопытствовал Василий.
— Они бесплатные.
— Как это бесплатные. Фирма что ли оплачивает?
— Нет, полностью бесплатные.
— Значит они не проститутки, а просто… легкомысленные женщины, — Василий решил, что узбек плохо знает русский язык.
— Нет, настоящие, работают за деньги, но к нам ездят бесплатно.
— Но зачем?
— Любят нас, поэтому ездят.
Крановщик начал собираться вниз.
Василий был заинтригован «бесплатными проститутками» и решил потом спросить об этом у Иона.
По дороге домой он вспомнил крановщика и подумал, что у него самого нет трех зубов. В дикой природе беззубое животное погиба¬ет, потому что не может прокормиться. Интересно, если он потеряет достаточное количество зубов, будет ли это веской причиной уме¬реть? Природа сама показывает, что жизнь закончена, а значит, если он убьет себя, это будет исполнением естественного механизма. Так, размышляя, он дошел до подъезда, а поднявшись по лестнице, по¬нял, что лампочка на его этаже сгорела.

8.
Василий пришел к отцу. Он делал это почти каждую субботу. Отец всегда радовался его появлению, плакал, обнимал, но иногда узнавал в нем других людей, обычно, покойную жену или Иона.
— Я к отцу, Валентину Кочерге, — сказал Василий по домофону. Вышел охранник Саша — пожилой мужчина с сухим телом и желты¬ми зубами. Имя Саша, по мнению Василия, подходило ему, потому что тоже было сухим. Он приезжал из другого города, работал здесь месяц, а потом уезжал на месяц домой. Об этом рассказал отец, кото¬рый за время болезни многое успел узнать о тех, кто здесь работает.
— Привет. — Саша открыл решетку.
Посещение больных происходило два раза в неделю в коридоре, под присмотром санитаров, но, когда буйных в отделении не было и проверок не ждали, Василия пускали в палату.
Отец сидел на своей кровати, которая стояла слева за дверью. Он посмотрел на сына закисшими глазами, в которых постепенно по¬явились узнавание и радость. Василий обнял его и поцеловал в лоб.
Возле окна под капельницей лежал еще один человек — алко¬голик Сеня, разговорчивый, широко улыбающийся беззубым ртом и рассказывающий о своих любовных похождениях. Он часто ло¬жился сюда на детоксикацию.
— Как мать? — спросил отец после обмена приветствиями.
— Нормально. — Василий не напоминал отцу о том, что мать давно умерла.
— Нашел работу?
— Да, на стройке.
— Начальником?
— Каменщиком.
— Ничего, не всё сразу. Кстати, кровати провисают и скрипят, — пожаловался отец и с недовольным видом покачался. Кровать заскрипела.
— Зато здесь потолки четыре метра, а у меня дома два пятьдесят, — ответил Василий.
— Тогда живи здесь, — отшутился отец. 
— Не могу, у меня всего-навсего синдром навязчивых состояний, и тот почти прошел.
— Обсессивно-компульсивный невроз, — уточнил Сеня. Он про¬изнес это мелодично и печально, как говорят о любимой, но невер¬ной жене. 
Зашел молодой психиатр с бородкой, голубыми глазами и волоса¬ми, цвета соломы.
У него были плавные, замедленные движения и желтоватые бел¬ки глаз.
— У кого невроз? — поинтересовался он, одновременно протяги¬вая руку Василию.
— У моего сына, — сказал отец с важностью, как будто это было достижением.
Локон соломенных волос психиатра упал на лоб, и он его убрал.
— Главное, что не психопатия, — сказал он, — синдром навязчи¬вых состояний — это не так страшно.
— Не так страшно, как психопатия, — повторил отец и поднял палец вверх.
— А в чём отличие? — стало интересно Василию.
— Невроз — это внутренняя преграда, отделяющая от удовольствия, этакий забор. — Психиатр растопырил пальцы и ткнул ими вниз, изображая забор. — У психопатов наоборот — за¬бор меньше, чем надо.
Вот, допустим, женщина, мы хотим засунуть в нее член. — Он под¬мигнул Сене, который хитро улыбнулся беззубым ртом. — Психопа¬ту всё равно, хочет она или нет, а невротик, даже если ему разрешат, будет не уверен, туда ли он сунул, может, вытащить и пойти домой, пока чего не произошло.
— Получается, что у психопата проблем меньше, — сделал вывод Василий.
— Внутренних может и меньше, но сам мир ограничива¬ет его удовольствие, например, законодательством, поэтому то на то и приходится.
Человек вообще не должен быть счастлив, иначе станет бесполезным.
— Почему это? — не понял Василий.
— Потому что, если человеку слишком хорошо, он ничего не захочет делать.
— Но я пытаюсь обхитрить это правило и бухаю, — сказал Сеня медленно, последнее слово произнеся по слогам.
— Получается? — поинтересовался доктор.
— Раньше получалось, а теперь нет. — Сеня опустил голову.
— И у меня не получается, — грустно сказал психиатр и вышел.
— Он наркоман, — сообщил Сеня, бросив осторожный взгляд на дверь. — Трудно удержаться, когда у тебя доступ к кайфу. Вот, у меня был друг детства, который специально для этого отучился на медика. Сейчас работает фармакологом.
— А еще наш доктор бьет больных, продолжил он.
— Нас не бьет, — уточнил отец.
— И еще трахает пациенток, — сказал Сеня с завистью. —
Но вообще он нормальный мужик,
— Нормальный мужик, — согласился отец, — только наркоман.
Василий вытащил из пакета два банана, один положил на тумбоч¬ку Сене, а второй дал отцу. Отец начал очищать банан, потом остано¬вил на нем свой взгляд и застыл.
— Впал в ступор, — констатировал Сеня.
В коридоре к Василию подошел угрюмый больной с яйцеобраз¬ной, гладко выбритой головой.
— Вы вот печалитесь, а дети в Африке с голоду умирают, — про¬изнес он, глядя вдоль коридора.
— Это доктор мне сказал, а потом дал под дых. — Пояснил он, уже глядя на Василия, и показал на живот.
— У нас есть дом и семья, есть, что покушать, а неко¬торые люди действительно страдают. Печалиться, когда другие дей¬ствительно страдают, безнравственно.
— Это тоже доктор сказал? — спросил его Василий.
— Да, доктор. Говорит и бьет, а ночью на меня находит свежесть и блаженство.  Я вижу зубра, который излучает покой и мир. Наутро печали нет. Скоро меня выпишут, и я возвращусь к маме.
Ночью, во сне Василий встретил зубра, который пасся на опушке леса. Животное подбежало к нему, поддело за ребра правым рогом и подбросило. Он подлетел и упал. Зубр подо¬шел к нему, внимательно разглядел, мотнул головой и направился в сторону леса. Было больно и одновременно спокойно, как под по¬кровительством кого-то большого.

9.
Василий привык к работе на стройке. Чтобы не перетруждаться он часто, брал выходные. Зарплата получалась небольшая, но ему хватало. Молдаване оказались веселыми и трудолюбивыми людьми. Они пили после работы вино. Он пил с ними, веселился и постепенно начал понимать их язык.
В один из вечеров, после работы, он отдыхал на стуле возле ворот. Пришел белый кот.
— Salut, pisica , — поприветствовал его Василий.
Кот зевнул, показав розовую пасть и зубы. Один из клыков был короче.
Он повернул голову к открывающимся воротам и оказался в лучах света автомобильных фар. Его усы стали яркими белыми поло¬сками на фоне темной земли.
Сторож Евгений открыл ворота. Там стояло такси. Из него выш¬ли три проститутки. Их лица были одновременно озабоченными и веселыми. Все были на высоких каблуках. Правый каблук одной из них был искривлен и наклонялся внутрь настолько, что Василий удивился, как она до сих пор не вывихнула ногу.
Подошел прораб с четырьмя строителями.
Подъехало второе такси, из которого вышли еще две женщины. Одна — пожилая, с отечным румяным лицом. На ней была блуза с глубоким декольте и узкие брюки, которые обтягивали выступа¬ющий живот и делали ее похожей на пингвина. Другая — лет двад¬цати, размером меньше среднего, ухоженная, строго одетая, с тем¬но-карими глазами.
Прораб обнял одновременно обеих.
— Ион, — растянула пожилая хриплым голосом.
Это наши коллеги, — обратился прораб к Василию, — Зинаида Павловна и Наталья, — он показал на пожилую, а потом на молодую.
— Ты тоже с нами? — спросила у Василия Наталья.
— Ему нельзя, он женат, — нравоучительно произнес Ион.
Наталья пристально посмотрела на грустного Василия и пожала ему на прощание руку, видимо, желая утешить хотя бы таким теле¬сным контактом.
Компания из четырех строителей, Иона, трех проституток, пожи¬лой Зинаиды Павловны и ухоженной Натальи отправи¬лась в темноту, к офису Иона.

10.
Зима подходила к концу. Василий сидел в кабинете Иона и делал себе бутерброд из хлебной горбушки, масла и подсохшего сыра.
С детства он любил горбушки за большую хрустящую корку. Ког¬да он ел горбушку, иногда вспоминал сказку про хитрую лису, ко¬торая, в отличие от него, предпочитала мякиш. Ей было поручено отнести человеку буханку хлеба. Она проделала в ней отверстие, до¬стала через него мякиш, а корку отдала.
Подсохший сыр пожелтел и выпустил капли жира. Нож с трудом проходил через его плоть. Вот так и человек желтеет после смерти и, говорят, тоже потеет — подумал Василий.
Он намазал хлеб маслом, положил сыр и откусил. Сыр оказался вкуснее свежего.
На столе стояло три бутылки красного сладкого вина.
— Сейчас к нам придет моя подруга, — сообщил Ион, наливая вино в стаканы.
Ожидая женщину, Василий задумался о судьбе пищевой массы, спускающейся вниз. На нее действуют две силы — гравитация и пе-ристальтика. Но если убрать что-то одно, спустится ли эта масса или встанет в горле? У космонавтов в невесомости она спускается, а у че¬ловека, которого убили во время приема пищи, — нет. Получается, перистальтика сильнее гравитации.
Дверь открылась, и вошла женщина лет тридцати, стройная, с черными волосами и большими светло-серыми глазами в глубоких глазницах. Привлекательность женщины, ее изящная порода сочета¬лись с неопрятностью. Волосы были давно не мыты, пробор в виде случайного зигзага скорее всего был сделан наспех руками. Макия¬жа на ней не было. На руках и шее женщины Василий увидел синий венозный узор.
— Draga mea , — обратился Ион к женщине и обнял ее.
— Dragul meu , — ответила она.
— Это Иляна, — представил Ион неопрятную стройную женщину. Василий тоже представился.
Иляна была в зеленом пальто с небольшой дыркой на рукаве и колготках со стрелкой на левом колене. Через стрелку просматри¬валась синяя вена.
Василий засмотрелся на эту вену, с усилием отвел взгляд и понял, что покраснел.
Иляна вынула из своей сумки пластиковую бутылочку, подошла к нержавеющей бочке и постучала по ней ладонью.
Раздался звук, похожий на звон колокола.
— Почти живая вода, — констатировала женщина высоким, звон¬ким голосом, — наберу немного для цветов.
А кем ты работаешь? — она посмотрела на Василия.
— Он каменщик, — ответил за него Ион.
— И как работа?
— Справляемся помаленьку, — сказал Василий и подумал, что говорит как-то простецки и что это влияние жены.
— А я работаю тут секретарем. — Иляна взяла стакан с вином и отпила.
Разговор пошел о работе. Василий пил сладкое вино, и слова, которые до этого упирались в неловкость где-то в гортани, теперь выходили легко, как только возникала мысль.
Он иногда отстранялся от разговора, и его тело говорило и дей¬ствовало само, а потом он осознавал, что за это время произошло.
Иляна, которая допивала второй стакан, говорила с ним медленно и смотрела с желанием. Ион встал и занялся своими делами. Ког¬да Иляна обращалась к Василию, плотный поток ее слов трогал его внизу живота, словно был пальцами. Они были вовлечены в старую игру, которая несла их по пути обоюдного удовольствия.
— Идем ко мне, — сказала Иляна.
Василий хотел согласиться, но вспомнил о жене. Если он пой¬дет, то у них будет секс, а жена не изменяла ему. Да, флиртовала, но не больше. Измена — это мелко и подло.
— Нет не сегодня, — сказал он виновато и увидел разочарован¬ные глаза женщины.
Она попрощалась с мужчинами и ушла.
— Хорошо, что ты не изменяешь, я это уважаю, — похвалил прораб.
Василий поник.
— Только я думаю расстаться с женой.
— Надоела?
— Да, — признался он. Наверное, одной женщины мне мало. Де¬тей нет — ничего не держит.
— Тогда расставайся. Если плохо, то лучше не будет. — На по¬следнем слове Ион положил в рот кусок сыра.
— Будешь с нами кутить, трахать Иляну, ты ей понравился. Она хорошая и любит мужчин. Про таких в Молдавии говорят — pat ;i b;rbat — кровать и мужчина.
Ион говорил и жевал. Василий посмотрел ему в рот. Сыр превра¬щался в массу и готовился отправиться вниз по пищеводу.
— Кстати, — а правда, что проститутки обслуживают вас задаром, — спросил Василий, убрав взгляд от неприятного зрелища.
— Правда. Мы их приворожили, и теперь они сами приезжают, даже не надо просить.
— А к кому приворожили?
— Ко всем неженатым. Групповой приворот.
— Не слышал о таком.
— И мы не слышали, но попробовали, и получилось. Когда в ма¬гию верят много людей в одном месте, она работает. Особенно на стройке. Мы работаем и скапливаем магию в плитах, кирпиче, бетоне. Стройка становится святилищем. Тут могут происходить самые загадочные вещи.
Прораб постепенно стал засыпать, его голова опускалась вниз, и он без удовольствия возвращал ее в вертикальное положение. По¬том он сдался, свесил голову и засопел.
Над ним закружилась муха.
«Интересно, — подумал Василий, — если она сядет ему на лицо, он проснется или нет». Он немного подождал, чтобы проверить это, но муха на прораба не садилась.
Василий направился к воротам и рассматривал камни под ногами.
Он вспомнил, что грязь содержит в себе остатки умерших расте¬ний и животных.
Фиолетовое небо проглядывало через черные ветви деревьев. За¬жглись фонари.
Василий начал сладко зевать. Он давно заметил, что зевание чихание и оргазм похожи.  Они были клапанами, через которые прорывалось скопившееся напряжение организма. Зевая, чихая или кончая, Василий переживал что-то шумное и пронзительное где-то в центре головы. Оргазм намного мощнее, это самый широкий клапан. Он зарождается в гениталиях и движется в голову. Его путь труден, наверное, поэтому у некоторых с ним проблемы.
Василию было интересно, сколько нужно зевать или чихать, чтобы это заменило один полноценный оргазм.
Дома было тихо. Жена еще не вернулась с работы. В очередной раз захотелось с нею расстаться. Он заранее почувствовал себя пре¬дателем, но вспомнил недавние ссоры, упреки, Зафара и этим успо¬коил свою совесть.
Василий лег на кровать и решил, что в ближайшее время это нужно сделать. От этого решения ему стало приятно, и он заснул.
Его разбудил шум. По комнате распространялся сытный запах. Это жена что-то готовила на кухне. Василий вышел и увидел, что она варит суп с фрикадельками.
Во время ужина Аня заговорила о рождении детей, но он не под¬держал разговор.
В начале супружества они пытались зачать ребенка, но безрезуль¬татно, а когда жена поняла, что безработность Василия затянулась, решила подождать. Теперь он не хотел быть с ней. Она, как хлебная крошка в кровати, мешала ему всё сильнее.
Когда он доедал последние ложки, через толщу супа на¬чал просвечивать рисунок коричневой собаки, игравшей с красным мячом.
Ночью они лежали спина к спине.
Раньше он любил так лежать, обращенным во внешний мир и при этом являясь частью одного существа вроде сказочного Тянитолкая. Теперь Василий был отдельным от жены.
«Расстанусь завтра», — решил он.
 От этой мысли стало тоскливо и появились сомнения. Тогда он начал объяснять себе, почему расставание — это хорошо. Может, Аня не изменяет ему, но она флиртует с Зафаром. Да, флиртует, сме¬ется над его шутками громко и вульгарно своим хриплым голосом. Он не ревнует, но это же все равно плохо. Пока он не пошел на стройку, она упрекала его в бедности при том, что ел он не много, а недостатка в продуктах не было, потому что она работала в магазине. Жены декабристов были готовы на лишения. А поехала бы Аня в холод и неизвестность? Навряд ли. Опустила бы глаза, сжала губы, отвернулась и ушла, вытирая слезы.
Таким образом он полностью убедил себя в правильности расста¬вания и задремал. Сквозь дрему Василий услышал, как жена говорит о ребенке, но не был уверен, что это ему не снится.

11.
Проснувшись утром, Василий вспомнил о вчерашнем намерении.
— Мы расстаемся, — сообщил он.
Жена не удивилась. Он спросонок часто говорил неприятные вещи.
— Мы расстаемся, — повторил Василий, жмурясь от света. — Я так решил.
Жена вопросительно на него посмотрела.
— Мы много ссорились, оскорбляли друг друга, и теперь я не хочу с тобой жить.
Аня с минуту молчала. Ее лицо несколько раз поменяло выражение, словно она решала, с каким из них продолжить разговор.
— То есть, когда я тебя кормила, ты хотел, а теперь нет? — спросила Аня, высоко подняв брови.
— Я давно хотел, но не решался. И да, если бы ты меня не корми¬ла, я бы ушел раньше.
Жена, всхлипывая, вышла в соседнюю комнату.
Сначала Василий хотел ее успокоить, но передумал и направился в ванную. Там из зеркала на него смотрело отражение и осуждало.
— Что же ты делаешь? Женщина страдает, — как бы, говорило оно.
— Но она флиртовала с Зафаром, упрекала, и оскорбляла, — объ¬яснял ему Василий. Отражение молчало и осуждало молчанием. Василий начал чистить зубы и забрызгал стекло светло-красными пятнами из зубной пасты и крови десен.
Потом он стал мочиться. Освобождение от накопленной за ночь жидкости было очень приятным.
Идти в спальню не хотелось.  Жена, наверное, вернулась туда и си¬дит с осуждающим видом. Вот бы она ушла из дома, пока он в ван¬ной, и больше не возвращалась. Так он быстрее победит стыд и не¬ловкость, которые противятся его правильному решению.
Когда он вернулся, Аня молча красилась, потом так же молча ушла. Василий шагал на работу с чувством свободы и грусти. По¬сле ночного дождя в воздухе было сыро и свежо, как будто огромная уборщица вымыла мир большой шваброй. На работе он вспомнил о жене всего несколько раз, а вечером возвращался с ожиданием не¬приятного разговора.
— Да, я говно, — сказала Аня с порога, видимо, подготовив эти слова заранее. — И ты не лучше. В общем, пока поживу у подруги. Я заберу кое-что, а остальное потом. Ты не против?
— Ладно, — не возражал Василий.
На следующий день она собрала несколько сумок и пакетов. Через один из них просвечивал градусник.
— Осторожнее с градусником, — предупредил Василий и ушел на работу.
В детстве он разбил ртутный градусник и спрятал осколки под матрас.  Бабушка нашла их через неделю, когда меняла постельное белье.
Она повезла внука к врачам, и они сказали, что это может отраз¬иться потом. Он хорошо запомнил эти слова и шутил, что в детстве надышался ртутью, это повлияло на его голову, и поэтому с него нет спроса.
Когда он вернулся с работы, жены не было. Теперь он остался один. В тишине и в ожидании женского разнообразия.

12.
Василий узнал у Иона телефон Иляны и позвонил ей. Она поздо¬ровалась своим высоким веселым голосом. В штанах появилось не¬удобство от расправляющегося полового органа. Василий поправил его и продолжил разговор.
— Какие планы на выходные? — спросила Иляна, узнав, что он разводится.
— Никаких.
— Тогда можем встретиться.
Они договорились на субботу и положили телефонные трубки.
Сегодня четверг, послезавтра они пойдут в кафе, а потом к нему или к ней. Он поглаживал пластиковый диск пальцем. Ладони вспотели, и палец легко скользил по диску.
Утром он проснулся в хорошем настроении и по дороге на работу понял, что тоска по жене не возникла — одна жен¬щина заменила другую в его голове.
В субботу Василий сидел с Иляной в кафе. Они ели борщ со сметаной и пили вино.
На ее футболке была приколота бело-красная бутоньерка.
Он заказал сладкое. Ему нравилось именно сладкое вино, потому что оно погружало в сладкую истому, а сухое опустошало и портило настроение.
Оказалось, что Иляне тоже нравится сладкое и что в Молдавии оно популярно.  Она с аппетитом ела, а Василий смотрел в ее тарел¬ку. Однажды жена уговорила его на секс во время месячных. Ей по¬чему-то очень захотелось. Он кончил внутрь и пошутил, что добавил в борщ сметаны.
 С тех пор он называл месячные выделения женщин борщом.
Василий сморщился от воображаемого красного борща с капу¬стой, вытекающего у Иляны между ног.
— Кстати, как твоя фамилия? — спросила Иляна.
— Кочерга.
Она задумалась, прочертив в воздухе линию вверх, а потом впра¬во, изображая кочергу.
— А я Чербул.
— Как это переводится?
— Олень.
Василий вспомнил кресло, своей бабушки. На его накидке были вышиты олени. У одного из них истерся рог, и Василий называл его оленем-единорогом.
Он рассказывал о своей работе, она — про работу секретарем. Василий слушал про телефонные звонки, документы и испытывал желание. Округлости ее тела как будто содержали благо. Он хотел на них смотреть, щупать, сжимать, извлекая и поглощая это благо.
— Поехали ко мне, — предложила Иляна.
— Поехали, — согласился он и почувствовал, что член в штанах полностью расправился.
Выйдя из поезда, они пошли по тополиной аллее. Василий разгля¬дывал старые деревья и два раза споткнулся о неровную бетонную плитку.
Дальше дорога уходила вверх, и, когда они дошли до калитки Иляны, Василий устал.
В коридоре разулись, и Иляна показала на первую дверь слева, а сама прошла вперед. Василий вошел в комнату и уви¬дел неубранную кровать. На ней клубком лежали белое одеяло на си¬ней простыне и подушка с острыми углами. Было свежо и немного сыро от вечернего воздуха.
Послышался слив унитазного бачка.
Иляна вошла в комнату и встала перед ним. Василия охватил оз¬ноб нарастающего удовольствия.
Они легли на прохладною кровать. Казалось, что кровать одобряет его присутствие. Иляна положила на него ногу, и он по¬чувствовал шершавость волосков. Нога была теплая, а волоски, как шерстяное одеяло, успокаивали.
Женщина обхватила половой орган Василия рукой и начала его мять.
Рука в отличие от ноги не была шершавой.
Иляна провела губами по его груди, одновременно издав высокий звук удовольствия, похожий на собачий скулеж.
Василий снял штаны вместе с трусами и бросил на пол. Бляха ремня с лязгом ударила о паркет. Он стянул платье Иляны, а потом ее белые трусы.
Василий провел рукой внутри бедра. Она снова проскулила, по¬том спустилась головой вниз. Он подумал, что сейчас произойдет минет, но Иляна уткнулась лицом в его кучерявый пах и шумно втя¬нула воздух носом.
— Плохо пахнет? Я не помылся, — сказал Василий, испытывая неловкость.
— Наоборот, хороший, натуральный запах, запах мужских гениталий.
Василий приятно удивился такому отношению.
Женщина выпрямилась, приблизила лицо к его лицу и посмотре¬ла с требованием.
«Ну вот, следующая женщина», — подумал Он.
 Василий никак не мог в нее войти.
— Дать фонарик? — Иляна рассмеялась высоким голосом. Он во¬шел, и смех женщины застыл. Ее дыхание стало шумным и глубоким.
Он набрал темп и углублялся с силой. Иляна смотрела на него и скулила. У нее широ¬ко открывались глаза, словно его орган давил на них изнутри.
Иляна повернулась задом и уперлась головой в остроконечную подушку, которая стала похожа на странный головной убор.
Он пододвинулся, вошел сзади.  Так было приятнее. Наверное, какие-то специальные женские мышцы в этом положе¬нии давят сильнее. Он обхватил левой рукой грудь Иляны. Она была меньше и тверже, чем у жены.
Вдруг женщина выгнулась назад, крикнула, потом крикнула еще раз и затихла.
Оргазм — понял Василий.
Ему казалось, что прошло полчаса, но он не был в этом уверен, потому что во время секса время идет гораздо быстрее.
Он встал с кровати, качнулся, достал из сумки коробку с презерва¬тивами и начал ее открывать. Коробка в полиэтиленовой пленке, не поддавалась.
— Дай мне, — Иляна вскрыла пленку ногтем, и достала презерва¬тив.
Погрузившись снова в женщину, он пытался расслабиться, но извержения не происходило. Женщина возбуждалась, успокаива¬лась, потом снова возбуждалась. Василий напряг волю и закончил.
— Твой оргазм тихий, — констатировала Иляна. — Некоторые стонут и даже кричат.
— Я сдержанный человек, — объяснил он.
Он снял презерватив, бросил на пол и поцеловал Иляну в плечо.
Они легли лицом друг к другу.
 — Наши дыхания смешиваются, — сказал Василий и начал по¬гружаться в сон.
Утром Иляна сварила пельмени и налила в блюдце уксус. Он бил в нос, но как-то приятно, дурманяще.
Когда Василий был маленьким, его бабушка часто варила пель¬мени. В кухонном шкафу стояла бутылочка с уксусной эссенцией, которую она разбавляла водой и делала столовый уксус.
 — Это яд. Если ты ее выпьешь, она сожжет твои внутренности, и ты умрешь в муках, — сказала бабушка, когда он однажды потя¬нулся к этой бутылочке.
Было непонятно, почему если уксусная эссенция — это яд, то ук¬сус — нет. Может быть, всякий разбавленный яд безвреден?
 — А если крысиный яд разбавить водой, его можно пить?  — спросил он однажды у бабушки.
 — Тьфу, и пришло же такое в голову! Совсем сдурел, не вздумай! — причитала она и качала головой.
— Но тогда я смогу попасть на небо, а там хорошо.
— Самоубийцы не попадают на небо, — объяснила она, и Васи¬лий расстроился.
Он стал встречаться с Иляной несколько раз в неделю. Они гуля¬ли, держась за руки, ездили к ней или к нему. Она любила, когда он целовал, облизывал и покусывал ее уши. Он чувствовал горечь ушной серы, которую она никогда не вычищала.
Иляна ласкала его внизу ртом. Василию особенно нравилось, когда она делала это кончиком языка. Там словно скапливалась сила касания, как на кончике кнута скапливается сила его взмаха. Он расслаблялся. Удовольствие передвигалось мурашками по ногам и животу к середине тела, а потом выходило наружу.
Однажды во время минета Василий подумал, что Иляна сейчас является сосудом, а он пробкой. Ради интереса он быстро вытащил. Послышался хлопающий звук. Оба долго смеялись.
Они не обещали друг другу верности — их отношения были дружескими. Василия вполне устраивала такая свобода.

13.
Наступило лето. Василий прохаживался с Ионом мимо уже готового дома. Было жарко.
Рабочие крепили к стенам трубки, которые поднимались к кондиционерам. Рядом ходил высокий блондин в очках и что-то им объяснял.
—  Что-то новенькое, —  сказал Василий, когда они прошли дальше.
Ион недовольно махнул рукой. — Это Коротков, специалист из офиса. Ходил надоедал мне. Спрашивает —  как омолодиться за счет других людей? Я решил пошутить, сказал, что кондиционеры забирают силу жильцов, и она уходит с конденсатом. Так он договорился с главным —  с Чесноковым, теперь будет собирать этот конденсат в подвале, в ванной и плавать там. Ну, пусть играется.
— Но мне кажется, — сказал Василий, — что кондиционер и правда забирает жизненную силу. Возле него как-то неприятно, плохо.
— Конечно, забирает, — прораб развел руками, — но она выходит наружу с теплым воздухом. Жизнь — это тепло, а смерть — холод. Куда идет тепло — туда и жизнь. А конденсат тут не при чем. Это же очевидно.
С минуту они молчали. Василий думал об Арсении с его очками, уменьшающими глаза и задался вопросом — является ли плохое зрение достойной причиной ухода из жизни. В дикой природе животное с плохим зрением умирает, и жить с таким дефектом — лукавство. С другой стороны, люди не живут в дикой природе…
— Кстати, ты не думал о дальнейшей карьере здесь? — спросил прораб.
— Не думал.
— Есть работа по контролю качества, я ее делаю сам, но мне нужна замена, я устал. Потом расскажу, если интересно.
— Интересно, — сказал Василий.
Они снова шли молча.
— В пятницу вечеринка, приходи, — нарушил паузу Ион.
Василий обрадовался. У него началось томление в животе от ожи¬дания новых телесных знакомств.
— Но у меня есть просьба, — прораб остановился.
— Какая?
— Не отказывай Зинаиде Павловне, она обидится.
Томление в животе стало неприятным.
Василий ехал домой на троллейбусе. Он посмотрел на поролон, торчавший из надрезанного сидения, аккуратно заправил его в обив¬ку и пригладил щель рукой, потом перевел взгляд на стекло и увидел надпись: «При аварии вытащить шнур и выдавить стекло». Он ни¬когда не был уверен, что сможет это сделать, потому что резиновая прокладка казалась очень тугой.
Так размышляя, Василий заснул, опершись головой о стекло, и проехал три лишние остановки.
Этим вечером к нему домой пришла Иляна.
— Я тебе кое-что принесла, — она протянула ему книгу. На ее бе¬лой бумажной обложке было напечатано: «Alchimia Fat-Frumosului Trismegistus».
— Алхимия Фэт-Фрумоса, — перевел Василий.
— Триждывеликого, — добавила Иляна.
— Ион с другом — Мирче написали ее в студенческие годы. Они были панками, куражились, и придумали эдакую алхимическую книгу-шутку. Знакомая секретарша напечатала экземпляров тридцать на машинке.
Он пролистнул несколько страниц и увидел название главы: «Geniu al vartejului».
— Гений водоворота, — перевел он.
— Почитаешь мне? Ты знаешь язык лучше, — обратился он к Иля¬не и протянул ей книгу.
— Для вызова гения водоворота лучше всего подходят унитаз или раковина, если стекающая в них вода закручивается. — Начала она таинственным голосом, — Также можно взять любой сосуд с водой и специально сделать в нем водоворот, например, вращая там рукой.
Произнесите вслух или молча заклинание, которое сами для этого придумаете. Тогда вы, вероятно, увидите гения водоворота.
— Можно самому придумать заклинание? — удивился Василий.
— Конечно, постмодернизм отменил правила, поэтому можешь выдумать любую формулу.
— И она сработает?
— На стройке у Иона, да. В других местах тоже, но тогда придет¬ся использовать почти живую воду.
— Что там дальше? — спросил Василий, заинтересовавшийся книгой.
— Способ влияния на людей, — продолжила Иляна.
— Если вы хотите повлиять на окружающих, то имеет смысл научиться использовать то, что мы называем пахучим флюидом. Этот флюид знаком каждому. Человек испускает его из заднего прохода, хорошо поев, но пользы в этом нет. Если же вместе с едой употре¬блять квинтэссенцию самогона, то этот флюид обретает чудесную силу и на время становится живым духом. Этот дух существует несколько минут, но если за это время его вдохнет другой человек, то с большой вероятностью испытает к вам привязанность и подобо¬страстие. Так вы сможете стать влиятельным в коллективе и добить¬ся высоких должностей.
Василий усмехнулся.
— Это тоже работает?
— Судя по всему, да. Ион когда-то рассказал этот способ Чеснокову, тот начал его практиковать и пошел вверх по службе. Хотя, может это совпадение.
— Сегодня я видел на стройке Арсения Короткова, из офиса. — сказал Василий.
— Кстати, насчет него, — она пролистнула назад. — Если человек подержит в руках какой-то закрытый сосуд, а мы этот сосуд потом возьмем, вынем пробку и прошепчем в него выдуманное заклинание, то этот человек с большой вероятностью испытает непреодолимое желание дефекации.
Ион проделал это с Арсением — заговорил бутылку вина, которую тот ему принес и заставил бежать в туалет.
— Да. Прораб его не любит.
— Его вообще на стройке не любят.
— Евгений в тот же день навел на него морок. Арсений подошел к воротам и не видит их. Искал вдоль забора, как Полифем, потерянную косточку.
Он красив и маниакален, он мне нравится, но слишком чистоплотный и не любит свободу… Мы с ним, кстати, спим.
До сих пор разговоры о других мужчинах оставляли Василия равнодушным, но сейчас его кольнула ревность.
— А с кем ты еще спишь? — спросил он.
Еще с Веней. Он бездомный музыкант, глуповатый, но хороший, душевный.
Василий представил человека в куртке-косухе, со старой треснутой гитарой.
Иляна пролистнула до конца.
— А вот самое важное. — Она показала пальцем на отдельно стоящий текст. — Есть три ценности, кото¬рые отравляют существование человека: красота, любовь и жизнь. Тот, кто лишит их значения, станет гораздо веселее. В этом мудрость Фэт-Фрумоса.
— Это все очень по панковски, — заметил Василий.
— Хотелось бы научиться вызывать этого гения водоворота.
— Попроси Иона, он расскажет, на стройке получится.
Иляна от¬ложила книгу и посмотрела на середину его тела.
— Что это у нас? — игриво спросила она, спустив с него штаны. — Это дом в десять этажей.
Она провела по половому члену кончиком языка, и Василий по¬чувствовал, как он набухает от крови.
— Теперь двенадцать. — Она замычала. Василий понял, что она мычит специально, но это всё равно возбуждало.
— Пятнадцать. Теперь можно передать строительство другим органам.
Она легла рядом и прижалась к Василию спиной.
— Тревога, жильцам срочно покинуть помещение, — воскликнул Василий через час, когда женщина была довольна и ждала, что он на¬конец закончит.
— Дом разрушен, — Иляна посмотрела на мягкий, лежащий на животе в лужице спермы орган Василия.
— Утром отстроим, — вяло произнес он и заснул.

14.
Василий пришел к отцу. Отдав гостинцы и поговорив, он вышел в коридор и встретил док¬тора, который с ним поздоровался.
— Чаю, — предложил психиатр, и он согласился. Когда они си¬дели и пили чай, Василий почувствовал желание расспросить пси¬хиатра про его нетрадиционные методы лечения. Он боялся об этом спрашивать, но любопытство победило.
— У меня есть вопрос.
 Доктор ожидающе на него посмотрел.
— Я слышал, что вы бьете пациентов, — Василий завысил звук на последнем слове, и это прозвучало как обвинение.
— Бью, и многим это помогает.
Доктор резко встал, подошел к шкафу, вытащил папку, аккуратно, как ценность, положил на стол и открыл.
— Вот этот страдал от депрессии, и страха загрязнения. — Пси¬хиатр показал пальцем на карточку. — Плохое сочетание. Постоянно хочется мыться и убирать в квартире, а сил нет.
— У него уже два года ремиссия, приходит и дарит конфеты. Я непьющий, поэтому алкоголь мне не носят, — пояснил доктор.
Василий подумал, что доктор непьющий, потому что употребляет наркотики.
— Вот у этого были панические атаки, — показал он на другую медицинскую карточку, — боялся выйти из дома, бросил работу, от него ушла жена. Так вот, после побоев, — психиатр вычурно растянул это слово, — три года нет проблем.
— А жена вернулась?
— Хотела, но я его отговорил — что это за жена, которая бросает больного человека.
— А вон там папки коллеги, он никого не бьет. — Врач ткнул пальцем на другой шкаф. — Его пациенты вскоре возвращаются к лечению. Иногда через месяц, неделю.
— А шизофрению так не вылечить?
— Я пробовал, не получается. Психоз — это очень сложно. Как говорится, «человек предполагает, а психоз располагает».
— А еще говорят, что вы спите с пациентками, — любопытство¬вал дальше Василий, вдохновленный откровенностью доктора.
— А почему нет? — удивился тот. Душевнобольным тоже нужна ласка. — Тебе вот нужна?
— Да.
— И мне нужна. А им, получается, — нет? Мало того, что они больные люди, так ты хочешь лишить их и этого?
Василий почувствовал себя виноватым.
— Нет, не хочу, — ответил он, — но можно ведь, чтобы они друг с другом, — он представил худого умственно отсталого мужчину, по¬чему-то косоглазого, наваливающегося на полную женщину-дауна.
— Так они же беременеть начнут, — удивился врач. Он поднял плечи и долго их не опускал, как будто забыв о них.
— То есть, получается, это меньшее зло?
— Это вообще не зло, — психиатр наконец опустил плечи. —
Какое же это зло, если всем хорошо.
— А если расскажут?
Доктор махнул рукой.
— Жизнь слишком коротка, чтобы всего бояться.
— А вот интересный случай — Екатерина. Из интеллигентной се¬мьи, — психиатр пролистнул несколько карточек. — В юности она реши¬ла похудеть. Сама по себе нервная дома плохая обстановка, и у нее случилось расстройство пищевого поведения. Ты, кстати, любишь худых или толстых?
Василий задумался.
— Худых.
— И я худых, если еще бледная, то для меня самое то. И, зна¬чит, эта больная ходила тут и твердила: «Пища — это скверна. Две пациентки послушали перестали есть. Психбольные бывают очень внушаемы. Люди вообще внушаемы, но психбольные осо¬бенно. Так вот, эта Екатерина ложила пищу в рот, жевала и выплевывала.
— Избавлялась от скверны, — предположил Василий.
— Точно, — подтвердил врач. — Она выплевывала ее в па¬кетик и оставляла под кроватью.  Однажды кот его нашел, порвал и отнес матери Екатерины. Был скандал.
Василий представил полиэтиленовый пакетик с пищевой массой, почему-то серого цвета, и кота, тоже серого, который играет с ним, повреждает и несет матери пациентки. Пища вытекает на пол. На¬растает напряжение, гнев, страх, обида.
— Мать ее привела ко мне, — продолжил доктор, — и я решил исполь¬зовать следующий метод.
На очередном приеме снял штаны. Екатерина удивилась, а я гово¬рю: «Это колбаса, возьми ее в рот».
Она, видимо, очень хотела колбасы и повиновалась. Взяла в рот, и с удовольствием зачмокала. По¬том, когда я ей рот наполнил, проглотила и говорит: «Скверно, но как-то хорошо, отрадно». Видимо, много читала классику. Все-та¬ки интеллигентная семья.
— И что, помогло? — спросил с надеждой Василий, которому хотелось счастливого завершения истории.
— Конечно, через месяц все прошло, но она зачем-то рассказала о моем методе дома, и был скандал. Ей объяснили, что я ее грязно использовал, и она поверила.
— И снова заболела? — расстроился Василий.
— Да, снова неврозом, но уже другим. Как говорится, «пути не¬вроза неисповедимы». Ее лечат другие, но безуспешно.
Когда Василий вышел, он проходил мимо группы больных, в ос¬новном женщин, их вели в другой корпус.
Одна из них, чересчур раскосая, похожая на птицу, подошла к нему.
— Давай, трахни меня, — сказала она неожиданно. — Я некраси¬вая. Если что, встану раком, и не будет видно лица.
Василию она не показалась некрасивой, и он хотел ей об этом сказать, чтобы успокоить, но потом решил, что она за ним увяжется и сделает суматоху. Он ускорил шаг, наверное, оставляя сзади разо¬чарованные раскосые глаза.

15.
В пятницу была долгожданная вечеринка. После работы Васи¬лий подошел к подвалу вместе с Ионом и увидел Зинаиду Павловну с Натальей.
— Ион, — любовно произнесла Зинаида и начала с ним обни¬маться. Во время объятий она с интересом взглянула на Василия и облизала губы.
Приехали две проститутки, которых Василий здесь уже видел.
Одна тощая, а другая потолще, с широким низким тазом. Обе со следами алкоголизма на лице. Их волосы были затянуты в хвосты, лица напудрены, а глаза густо накрашены. Они держались рядом.
Подошло трое строителей: Бригадир Николае, Титу и Муслим.
— Я говорил, что ты похожа на цаплю, — обратился Николае к то¬щей проститутке.  Та громко и резко захохотала.
— А я на кого? — спросила другая.
— На фламинго, — ответил он, и Василий подумал, что со своим большим низким тазом она скорее напоминает гуся.
Проститутка-фламинго подогнула правую ногу и постояла так не¬сколько секунд.
— Пройдемте вниз, — сказал Ион, и все девять человек направи¬лись в подвал.
Прораб шел первым, за ним женщины из фирмы, потом рабочие вперемешку с проститутками, в конце Василий с Титу.
Когда все спустились, Ион открыл дверь, и людская масса двину¬лась по коридору. Было жарко и влажно. Ион нажал на выключатель, и зажглось несколько лампочек вдоль потолка.
— Африка, — сказала Наталья.
— Не хватает негров, — весело добавила Зинаида Павловна.
— Чем вас не устраивают молдаване? — поинтересовался Титу. — Мы тоже веселые и музыкальные.
— А у меня большая кукуруза, — сказал Николае, и смех прости¬тутки, которую сравнили с фламинго, заглушил разговор.
— Ой, паук! — испугалась Наталья.
Слева под потолком на паутине сидел не¬большой паук рядом с плененной мухой. 
Когда дошли до кабинета, Ион достал ключи, открыл его и зажег там свет. Все вошли внутрь. Василий взял дверь за ручку, поводил ею вперед-назад и закрыл.
Прораб достал из холодильника бутыль с белесой жидкостью.
— Квинтэссенция! — обрадовалась Зинаида Павловна. 
Николае поморщился и погладил подбородок.
— Пробка из пробкового дерева, — заметил Василий, показывая на бутыль.
Ион достал из шкафа граненые стаканы и наполнил их до поло¬вины из бутыли.
Николае и Василий придвинули один из столов к дивану, а с дру¬гой стороны поставили кресла и стулья.
Зинаида Павловна первая взяла стакан, посмотрела на него, как на родного ребенка, и выпила.
— Граненый, — сказала проститутка-цапля, проводя по стакану пальцами вверх и вниз.
— Ты из села? — спросила у нее Зинаида Павловна, и та смущен¬но кивнула.
— Я по пальцам поняла. Изогнуты внутрь. Такое бывает от физи¬ческой работы.
Василий посмотрел на пальцы Зинаиды Павловны — они были прямыми и морщинистыми.
— А у меня короткие, — сообщил Николае.
— Главное, что член длинный, — ответила Зинаида Павловна, и Николае гордо поднял голову.
— У тебя тоже аристократические, тонкие пальцы, — сообщи¬ла Зинаида Павловна Василию. — Наверное, плохо работаешь.
— Да, я лентяй, — подтвердил он.
Прораб засмеялся, выпил и шумно выдохнул.
Когда все опустошили стаканы, Ион налил еще.
Василий понял, что началось опьянение и что он смотрит на лю¬дей с чувством единства. 
— Выпьем, — Ион снова налил.
Зинаида выпила залпом.
Василий какое-то время смотрел на ее стакан со следом от крас¬ной помады, а потом по общему оживлению понял, что сейчас нач¬нется самое главное.
Николае снял рубашку, штаны, трусы и кинул их под диван. На волосах его груди был прилипший цемент.
— Что-то мне жарко, — сказала Наталья и стала расстегивать блузку. — Я люблю на полу, — она посмотрела на Василия и мотнула головой в сторону.
Василий посмотрел в темно-карие глаза Натальи и почувствовал в паху разрастание тепла.
Он наслаждался ею заранее и видел, что она тоже наслаждается. Им было хорошо, но не до конца. Удовольствие было напряженным и толкало к действию.
Наталья снимала свою черную строгую юбку.
— Волчица, объятая похотью, — услышал Василий голос Нико¬лае и повернулся.
— Иди ко мне, мой пес, — призвала его Зинаида Павловна и запу¬стила руку в волосы на его груди. Бригадир зарычал.
Василий посмотрел на Наталью, чувствуя вязкость мира алко¬гольного опьянения и возбуждение.
— Возбуждение полового члена, — произнес он внутренне. Он увидел, что Наталья улыбается, и возбудился сильнее. На ней осталась только расстегнутая блузка и коричневый бюстгальтер. Ее ноги были стройны и полны какой-то спелой страстности. Запульсировало в паху.
Василий сидел на полу рядом с Натальей. Пол был теплым.
— Пол теплый, — сказал он и подумал, что Ион сделал отопление в полу именно для таких случаев.
— Это наша Африка, — сказала Наталья.
— Можем принести того паука из коридора для реалистично¬сти, — предложил Василий. Рука женщины расстегивала его штаны и лезла вглубь них. Уголки ее губ поднялись вверх, показав удовлет¬ворение. Василию стало интересно, что позволяет их так поднимать, — круглые мышцы рта или мышцы щек.
— Полноводная река Нил несет свои воды и орошает пустыню, — сказала Наталья певуче, нажимая пальцем на твердую артерию у начала его члена.
— Это Эльба, начало Нила, — уточнил Василий.
Без всякой одежды он лежал на теплом, очень приятном мрамор¬ном полу. Вспотевшая спина скользила, пот, проникающий в поры мрамора, казалось, дополнительно связывал его с этим камнем, пом¬нившим доисторические времена. Он был причастен к истории са¬мой Земли. Миллионы лет назад моллюски умерли и оставили после себя раковины, превратившиеся в известняк, который потом от тем¬пературы, давления и времени стал мрамором.
Наталья уселась на него сверху. Она ударилась коленом о пол, не показав признаков боли.
Половой член испытал тепло и давление женского тела. Василий, объединился с другим человеком своей выступающей частью.
С разных сторон слышались стоны.
Строители трудились над проститутками на диване и кресле. Ион стоял возле них. Проститутка-цапля держала его детородный орган рукой и готовила к работе.
Слева кто-то заохал. Это была Зинаида Павловна, на которую за¬брался Николае. Ее морщинистые груди с коричнево-синими соска¬ми свисали по сторонам. Николае хватал ртом сосок и с рычанием, как собака, дергал его. От этого женщина охала сильнее.
Лицо Натальи стало красным и влажным. Она, медленно двигаясь сверху, прикоснулась губами к губам Василия, оторвав его от наблю¬дения за другими людьми. Не поцеловала, а именно коснулась откры¬тым ртом. Наверное, ей было интересно не соединение ртов, а то, что происходит в середине ее тела. Василий положил руки на ее бедра.
— Нил несет свои воды и орошает пустыню, — сказал он.
Изо рта Натальи на его шею потекла слюна, она закрыла рот и сглотнула.
Она молчала, ускоряя движения туловища, низко постанывая.
Стон примерно двести герц — понял Василий. Интересно, есть ли связь между удовольствием женщины и высотой ее стонов. Воз¬можно, высокий звук говорит о пронзительном, холодном, как лед, удовольствии, а низкий — о томном и тягучем, как расплавленный сахар.
Наталья залила слюной почти всю шею и часть его лица. Слюна высыхала и стягивала кожу. Василий слышал, что есть косметиче¬ская процедура по подтягиванию кожи и ему стало интересно, на¬сколько моложе он теперь выглядит. Наталья стонала громче.
Голоса были разной высоты. Наталья — альт, у нее низкий го¬лос, охающая Зинаида Павловна тоже.  Проститутки — сопрано. Он и прораб — баритоны. Николае, кусающий и рычащий, — бас.
Общий процесс шел бодро, но равномерно, стоны, оханье, и раз¬говоры слились в один звуковой поток.
Василий взял Наталью за волосы и отклонил в сторону, чтоб ее слюна капала на пол. Она решила, что он захотел поменять позу, и улеглась на спину.
— Смена партнера, — послышался низкий голос Николае. Он улыбался Наталье, а она улыбалась ему в ответ.
Зинаида Павловна ожидающе смотрела на Василия лежа на боку.
Он вспомнил просьбу Иона и нехотя пополз на четвереньках к по¬жилой женщине. У него никогда не было телесной связи с людьми такого возраста. Василий глядел на дряблое, жирное тело Зинаи¬ды Павловны, которая перевернулась на спину и раздвинула ноги. Она сделала это так быстро, что ее суставы хрустнули. Потом она развела руки и лежала, как играющий щенок. Василий посмотрел на розовое влагалище и в следующий момент был там. Зинаида начала охать, потом заохала громче. Жир, старость, дряблые мышцы, хриплый голос, само время ее жизни от¬талкивало, вставало уродливой стеной.
Он вспомнил книгу Иляны и подумал, что красота дей¬ствительно отравляет его существование — она не дает насладить¬ся уродливым. Это отнимает половину, а то и больше удовольствия жизни.
Так было всегда, но стало отчетливо ясно только сейчас.
Василий почувствовал внутри себя что-то вроде круглой мышцы-сфинктера, который инстинктивно сжимался и не пускал уродство внутрь. Он попытался расслабить ее, но она не под¬давалась. Еще усилие, и немного уродства просочилось внутрь. Она начало  течь в него струйкой и превращалось в наслаждение. Стало хорошо.
Он поставил Зинаиду Павловну на четвереньки. Так она выглядела моложе. Всё, что обвисло или одрябло, было скрыто от его глаз. Живот оттянул кожу талии и сделал ее уже, но теперь это было не важно.
Внутри Василия стало светло и уютно, каждое мгновение было прекрасно и длилось долго.
После Зинаиды Павловны он занялся проститутками и сделал вы¬вод, что проститутка-фламинго стонет громче чем проститутка-цапля.
— Извержение, — тихо произнес Василий, обрызгал обеих жен¬щин и сладко заснул на диване.
Он участвовал в каждой такой встрече. Состав был разным. Наталья приходила редко, проститутки менялись, но Зинаида Павловна была всегда. Шутили что, если однажды она не придет, значит умерла.

16.
Василий шел к Иляне по тополиной аллее.  Было темно, тихо и влажно. Ему нравился влажный воздух. В нем вещества растворены в мельчайшей водной взвеси и пахнут сильнее. Влажный воздух обволакивает, обнимает, заходит внутрь, становит¬ся самим человеком, а потом выходит, обогащенный запахами табака, водочного перегара, чесно¬ка, желудочных соков и многими другими.
Вдруг посреди дороги засветился зеленоватый огонек. Это был светлячок.  Василий пригляделся и увидел, что он сидит на кучке дерьма.
— Наверное, отец этого насекомого был скарабеем, — пошутил про себя Василий, и представил, как тяжелый округлый жук степен¬но влезает на легкую нежную самку светлячка.
Иляна встретила его непривычно нарядной, в черном свободном платье с тонкими лямками. Василий подумал, что в последнее время она нравится ему всё сильнее.
Стали ужинать. Василий окунал ложку в суп и вылавливал фраг¬менты свернувшегося яичного белка.
— Это называется зеленый суп? — поинтересовался он.
— Да, я разбиваю яйца прямо в кастрюлю, белок сворачивает¬ся и приобретает случайную форму, — ответила она. — Некрасиво, зато быстро. Любая еда быстро превращается в дерьмо, поэтому нет смысла с ней возиться.
Василий посмотрел на ногти женщины, покрытые желтым лаком.
— Покрасила, — констатировал он.
— Да, решила сегодня покрасить, я делаю это редко и плохо.
Она показала ноготь указательного пальца левой руки с облупив¬шимся лаком.
В спальне после недолгого молчания Иляна взяла платье за лямки на плечах и протянула их в стороны. Через секунду платье упало.
Утром они лежали на боку в обнимку. На майке Иляны, сзади, было две дырки. Через одну из них проглядывала родинка.
Он вспомнил отца с его дырявыми грязными майками и разговор из детства.
— Вытри рот, жир капает, — велела Василию мать, когда тот ел.
— А у папы майка в супе, — сказал он, недовольно вытирая рот.
— Папа, почему у тебя майка в супе? — спросила мать.
— Мужчины не должны быть опрятны, — ответил тот.
Василий посмотрел через плечо Иляны в окно и прищурился из-за солнца.
Женщина проснулась и обняла его. Он наслаждался присутстви¬ем женщины и солнечным светом.
— Скажи, ты не против секса втроем? — спросила она неожиданно.
— С кем втроем? С Арсением или Веней?
— Конечно с Веней. Арсений не захочет, — он недостаточно свободен.
Василий размышлял — Веня все равно к ней ходит — почему не встречаться вместе? Но ему придется на них смотреть, будет неприятно. Это ревность… да он начал ревновать Иляну, это плохо потому что лишает удовольствия. Получается, он тоже несвободен.
— Я подумаю, — сказал он.

17.
В выходные, вечером, Василий и Ион соорудили на улице стол, сели и начали выпивать. Василию было хорошо.
Он посмотрел на фиолетовое, густое, сахарное небо. Листья де¬ревьев в сумерках тоже были фиолетовыми.
К ним подошел худой человек лет шестидесяти со скуластым лицом и усами-подковой. Он протянул Иону руку.
— Мирче. Василий. — Представил их друг другу прораб.
Рука Мирче была изящной, с тонкими хрупкими пальцами, и Василий осторожно ее пожал.
Гость присел и уставился в фиолетовое небо.
— Это же вы написали с Ионом  «Алхимию Фэт-Фрумоса? — уточнил Василий, дождавшись, когда тот отведёт взгляд от неба.
— Да, — ответил тот.
— Ценность любви красоты и жизни отравляют вас, отвергни это все и познаешь мудрость Фэт-Фрумоса, — процитировал Василий по памяти и изобразил важную гримасу.
— Все так, — Мирче засмеялся.
— Ценностью красоты Василий не отравлен, — заметил прораб. — Видел бы ты как он оприходовал нашу Зинаиду.
— Красота в глазах смотрящего, — сказал Мирче.
— Это правда, — согласился Ион. — Вот, например, женщина, стройная, идет по тротуару, и всё в ней как надо. — он замычал, восхищаясь только что придуманной женщиной. — Но женская грудь, которая нам всем нравится, не интересна, например, собаке.
— Как и человеку собачья грудь, — сказал Мирче.
— Груди, — уточнил Ион, — четыре пары, или сколько у них там...
Василий представил большие набухшие груди кормящей суки, синеватые, с редкими волосками. Ему стало интересно, неприятно ли собаке от вида обнаженной женщины?  Кривит ли она морду?
— А ценностью любви отравлен? — Мирче испытующе по¬смотрел на Василия.
— Не знаю, — Иляна, вот, хочет пригласить третьего, а я ревную.
— Значит соглашайся, это надо бороть, — сказал Мирче.
— Сто процентов! — поддержал прораб, выпятив губу больше обычного и развел руками, как бы заранее удивляясь противоположному решению.
— Ладно, подумаю, — сказал Василий и отошел за будку помочиться.
— А научите делать гения водоворота? — спросил он, вернувшись.
— Научим? — Ион посмотрел на Мирче.
Тот задумался.
— Я как-то показал гения, вашему Арсению Короткову, так он упал в обморок.
Ион недовольно хмыкнул.
— Этот Арсений боится смерти поэтому и упал.
Мирче задумчиво посмотрел на Василия.
— А ты не боишься смерти?
— Не боится, — ответил прораб.
— Ладно, нужно ведро воды, — Мирче кивнул в сторону подвала.
Все трое спустились. Мирче и Василий сели на диван. Перед ними стояло десятилитровое жестяное ведро с водой. Ион отошел в сторону.
— Ты знаешь молдавский? — поинтересовался Мирче.
— Немного.
— Придумай заклинание для вызова гения водоворота на молдавском.
Василий немного подумал.
— Geniule al v;rtejului, vino acum! , — произнес он громко и услышал короткое эхо «Um».
— Коротко и по делу, — одобрил Мирче. — Теперь пальцами делай в ведре водоворот и повторяй эти слова.
Василий засомневался, появилась мысль, что над ним насмехаются, но потом он отбросил ее как неприятную. Он опустил в воду указательный и средний пальцы правой руки и начал произво¬дить круговые движения, при этом повторяя свое «Geniul vartejului vino acum».
— Смотри, — сказал Мирче. — Внимательно смотри.
Василию стало страшно и одновременно интересно.
— Смотри, — вторил товарищу Ион.
Василий повторял заклинание. Со дна ведра поднялось несколько пузырьков газа, потом послышалось шипение.
Страх придавал азарт и восторг, как у детей, залезших ночью в за¬брошенный дом.
Он стал повторять фразу внутри себя быстрее и вдохновеннее. Вдруг из середины водоворота поднялся небольшой серый вихрь.
— Не убирай руку, — скомандовал Мирче, и Василий удержал¬ся от этого желания. Страх усиливался, но вместе с ним усиливался восторг, и эти два чувства, соединившись, делали возможным то, что происходило.
Василий захотел увеличить шипящий вихрь и понял, что для это¬го достаточно его желания. Оно было чем-то вроде мышцы, которую он мог напрягать и расслаблять.
Он напряг. Вихрь стал высотой почти до потолка и гудел, но был, казалось, дружелюбен.
Василий устал и убрал руку из ведра. Вихрь исчез.
Он откинулся на спинку дивана, в полной тишине пережи¬вая необычность и важность события. Ион и Мирче тоже молчали.
— Я когда после института пошел на стройку — нарушил тишину прораб, познакомился с Николае и Титу. Они, и еще несколько человек, занимались колдовством.
Мы ради смеха решили вызвать гения водоворота. А он взял и появился. — Уу, — он покрутил пальцем, изображая вихрь. Было очень страшно.
На стройке все возможно. Каж¬дый камень, который мы ложим, каждая панель, наполняются нашей магией.
— А у нас в институте не занимаются колдовством, — грустно сказал Мирче и отпил вина, — поэтому для таких дел приходится использовать почти живую воду.
С этого дня Василий самостоятельно вызывал гения водоворота. Ему нравилось испытывать ужас и восторг. Таким образом он открыл себе путь в потустороннее и смерть стала для него не интересной. О достойных причинах самоубийства думать больше не хотелось.

18.
Иляна встретила Василия на автобусной остановке. Они направились к ее дому. Василий шел медленно. Женщина взяла его за руку и по¬вела вперед. Они поднимались вверх к ее дому, и Василий увидел впереди химически красочное небо. 
Возле калитки ждал человек.
— Это Веня, а это Василий, — сообщила Иляна, когда мужчины пожимали друг другу руки.
Веня смотрел на него добрыми и глуповатыми глазами. На нем были черные запла¬танные джинсы и коричневая кожаная куртка. Через пять минут все трое сидели на кухне.
— Я бы пива выпил, — сказал Веня.
— Пива нет, — ответила Иляна, — но есть вино.
Вино было разлито в два стакана и одну чашку, которая досталась Василию.
Веня рассказал, что когда-то закончил музыкальное училище, женился, потом развелся, пропил квартиру покойных родителей и те¬перь живет по друзьям и подвалам.
Иляна прошла в туалет, а мужчины в зал.
— Надо бы разложить, — сказал Веня и разложил диван.
Бездомный музыкант располагал добродушием, и Василию стало стыдно за свою ревность, за то, что он жалеет удовольствия этому человеку.
Зашумела вода унитазного бачка. Иляна вошла в комнату в трусах и майке. Веня встал с дивана, поглядывая на женщину и на Василия.
Иляна сняла майку, и два соска увидели свет, как два глаза. Она подошла к Вене, обняла его сзади и начала расстегивать пояс. Он неловко расставил руки по сторонам, опустил и снова поднял.
Черные засаленные джинсы шумно свалились на пол. За ними упали трусы.
Воздух наполнила смесь запахов старой мочи, спермы, пота мужских гениталий.
Женщина встала на колени, уткнулась головой в Венин пах, шумно вдохнула носом и начала там лизать.
Мужчина зажмурился и тяжело задышал.
Василий возбуждался, но болезненно. Что-то похожее на круглую мышцу-сфинктер внутри него не¬приятно сжималось и останавливало поток удовольствия.
Он вспомнил опыт с Зинаидой Павловной. Тогда эта мышца сжималась из-за уродства, а теперь из-за ревности. Он постарался радоваться чужому счастью. Постепенно мышца-сфинктер, рассла¬билось и начала пропускать удовольствие.
Иляна залезла на кровать и встала на четвереньки. Веня пристроился сзади и снова тяжело задышал. Иляна посмотрела на Василия, открыла рот, потом закрыла, издав свой высокий скулящий звук, и опустила голову.
Через несколько минут Веня остановился, лег в стороне и пригла¬шающе показал рукой на женщину.
Василий полностью разделся и подошел к кровати. Музыкант ле¬жал и удовлетворял себя самостоятельно. Его рука двигалась ровно, уверенно, красиво, и Василию стало интересно, насколько красив его собственный онанизм.
Он легко вошел в подготовленный скользкий проход, в котором только что был другой мужчина и испытал к нему расположе¬ние, как к напарнику по работе.
Веня переместился к женской голове. Она взяла его орган ртом. Через минуту музыкант зажмурился и с сумасшедше красным лицом произнес не-сколько глухих протяжных «а». Это дополнительно возбудило Ва¬силия. Его забрало пронзительное яркое наслаждение, он лег на спину и почувствовал себя источником безграничной любви. Он любил Иляну, любил Веню, любил потолок, обои с нарциссами, и воздух с его пылью и влагой.
Постепенно он забылся сладким сном. Во сне он листал книгу «Алхимия Фэт-Фрумоса Трисмегиста», но другую. Там были цвет¬ные изображения странных животных, в том числе большеглазой вороны с руками и разные растения с неизвестными названиями. На одной странице он увидел картинку с ректификационной колон¬ной, как в книге матери, но тут она была одновременно туловищем человека. Снизу ее находились ноги, по бокам торчали руки, а свер¬ху — голова Зигмунда Фрейда.
«Человек — это ректификационная колонна, — переводил он молдавский текст под картинкой. — Внизу нее кипит ко¬тел половой страсти, испарения, поднимаясь вверх, превращаются в секс, любовь, работу мозга и движения тела».
Когда Василий проснулся, Вени уже не было.
Он нашел в холодильнике колбасу, огурцы, оливки, горошек, сде¬лал из этого салат и поел. Потом пошел в туалет. Испражняться было приятнее обычного.
Когда упал последний кусок, Василий вспомнил сон и подумал, что если человек — это ректификационная колонна, то его дерьмо производится на самом нижнем уровне.
Они продолжали встречаться втроем месяц. Василий стал равнодушнее к Иляне, а она, наоборот, привязалась сильнее. Потом Веня пропал. Иляна подала заявление в милицию, но результата не было.

19.
Поздно вечером, выйдя из туалетной кабинки, Василий направ¬лялся к Иону, чтобы попробовать вишневой настойки. Слева появил¬ся белый кот и зашагал рядом. Василий услышал, что его кто-то зо¬вет. Он огляделся, увидел Арсения, подошел, и тот пригласил его к себе в подвал.
Василий удивился. На днях Иляна провожала его домой и они встретили Арсения на тополиной аллее. Тот посмотрел на него холодно и даже злобно. Хотя очки сильно уменьшали его глаза, а маленькие глаза кажутся злее.
Василий согласился. Спустившись, они прошли влево до конца коридора.
Арсений отпер металлическую дверь, и Василий увидел комнату вполовину меньше, чем у Иона, с чугунной ванной посередине. Ванна была полной.
Арсений, поставил на стол водку, пиво и стаканы.
Водка была со странным привкусом, и Арсений объяснил, что это настойка лекарственных трав по рецепту его матери.
Арсений спрашивал, чем они занимаются с Ионом. Василий рассказывал, но собеседник слушал его без интереса. Тело стало вязким и двигалось медленно.
Он подошел к ванной сел на край, посмотрел на воду и потрогал ее пальцами. Вода была неестественно зеленого цвета, а пальцы неестественно желтого.
Похоже, его одурманили. Стало тревожно, мозг работал плохо. Арсений что-то говорил, обвинял и, вроде-бы, угрожал убийством. Время разбивалось на фрагменты сильнее чем от алкоголя и часть из них сразу забывалась. Он начал водить по воде круговыми движениями. Это успокаивало.
Зеленая вода в ванной была дружелюбна и как бы предлагала помощь.
Пальцы приятно зудели удовольствием, вызывая в воде жизнь.
Появился маленький вихрь, и Василий испытал привычные, для этого случая, страх и восторг.
Смотри, — сказал он, желая поделиться с Арсением, стра¬хом и восторгом.
Вихрь быстро рос.
— Смотри, — хотел повторить он, но его рот, казалось, засыпа;л и получилось «мотр». Он попытался снова выговорить это слово, но произнес только «от».
Он почувствовал удар в руку и увидел, что по ней течет кровь. Арсений стоял рядом с ножом. Василий не чувствовал боли, но понял, что находится в опасности. Он схватил Арсения и бросил в ванную. Это вышло как-то естественно и легко.
Послышался металлический удар. Арсений смотрел из толщи воды куда-то вверх, а потом его глаза застыли.
Василия неодолимо клонило в сон, он сел на пол и оперся на ван¬ну. Вокруг была кромешная тьма. Вдруг, вверху стало светлее. Он по¬смотрел вверх и увидел, как стрелы света, летящие из космоса, вон¬заются в темно-фиолетовое небо и разрастаются золотым сиянием. Северное сияние теперь есть и в Москве, — понял он.
Василий проснулся, от громкого стука, открыл глаза, но не смог сосредоточить зрение. Комната расплывалась. Стучали в дверь.
Тело Арсения плавало в ванной, левая нога свисала снаружи. Василий порылся в его кармане, нащупал связку ключей, подошел к двери и отпер ее. Там стояли Ион и молдавский мальчик.
— ;i-am spus, e aici , — сказал мальчик и убежал, а прораб за¬шел в комнату.
Василий попытался вспомнить, что произошло:
— Хотел меня зарезать… Потом, наверное… Мы боролись.
— Его бетонный коридор кончился, — сообщил Ион, выпятив нижнюю губу.
Какое-то время они смотрели на ванную с мертвым человеком.
— Он обосрался, — сообщил Ион, скорчив гримасу. — Надо по-тихому вынести и залить где-нибудь бетоном. Прораб посмотрел на запястье Василия, с небольшой запекшейся раной. — А тебя — перевязать.
Ион вышел на улицу и через некоторое время вернулся с Николае и Титу, которые с отвращением посмотрели на человека в ванной, переложили его в большой мешок и унесли.

20.
Василий еще два дня не мог сфокусировать взгляд и на сте¬нах видел несуществующих насекомых.
Убийство человека расстроило его, и он ходил грустным, но потом поборол грусть, и настроение стало прежним.
— Спустись ко мне, — сказал Ион, когда Василий ставил очередной камень на раствор.
Он спустился.
— Помнишь, я предлагал тебе заняться проверкой качества, — сказал прораб, — ты был не против.
— Да. Что за работа?
— Подожди немного.
Ион волновался — ходил по кабинету взад-вперед, заложив руки за спину. Зашел молдавский мальчик и позвал Василия рукой.
— Идите, — сказал Ион.
Мальчик подвел его к строящемуся дому и направился вверх по лестнице. Через несколько минут они стояли на девятом этаже около балкона, и мальчик показывал вниз, на щель между плитой несущей стены и балконом.
— Slab sudat, — сказал он.  Плохо сварено — понял Василий — и увидел, что арматура между плитами действительно сварена плохо.
Мальчик убежал, что-то напевая. Василий спустился. 
— Что он сказал? — спросил прораб.
— Плохо сварена арматура на девятом этаже.
— Значит, надо проверить.
— А откуда ребенок об этом знает?
— Это не ребенок и даже не человек, — сказал прораб.
Василий почувствовал подступающий ужас и восторг.
— Однажды он непонятно откуда появился, — сказал Ион, — дал мне яблоко и повел на этажи. — Показал на трубу и проводку рядом с нею.
— Слишком близко, — говорит. И правда, вода должна быть даль¬ше от проводки. Спрашиваю: «Откуда ты? Чей будешь?» Молчит. Пошел с ним вниз. Я впереди, он за мной. Оглянулся, его нет. Парни говорят, был мальчик, куда делся, неясно. С тех пор ходит, пока¬зывает дефекты. Иногда просто играет, поет песни.
Это домовой, только не одного дома, а всей стройки. На всех стройках есть такие, но здесь он видимый, потому что мы занимаемся всяким таким… потусторонним. Короче, у нас с ним профессиональное общение. Но мне надоело бегать туда-сюда, не тот возраст, поэтому я хочу отдать эту работу.
— Я готов, — ответил Василий.
— Хорошо, оформим тебя как проверяющего и дадим побольше зарплату. Зовет — идешь и слушаешь, потом докладываешь мне или бригадиру.
В коридоре прозвучало кошачье мяуканье.
— Кстати наш кот — тот же самый домовой, но в другом виде.
Василий снова испытал подступающий ужас.
— Но кот не показывает дефекты, только ловит мышей, за что ему тоже спасибо.
Василий вышел и подумал, что, действительно, никогда не видел кота с молдавским мальчиком одновременно.
Солнце садилось и освещало стройку оранжевым светом.
Пару раз в неделю мальчик-домовой показывал ему одну или несколько проблем на стройке. Его замечания были всегда верны, но иногда он требовал покрасить стены в голубой или построить еще один этаж. Такие пожелания расценивались Ионом как капризы и не выполнялись. Домовой в этих случаях канючил и топал ножкой.
Арсения сочли пропавшим без вести, а его устройство по сбору конденсата демонтировали.

21.
Примерно через месяц Василий с Иляной сидели на лавочке на тополиной аллее, недалеко от ее дома.
Мимо прошел Веня. Он прищурился, глядя в закатное небо, а по¬том перевел взгляд на них, как будто внутренне оставаясь в закате.
— О, пропажа, — Иляна кинулась обниматься.
— Со мной приключилась криминальная история, — объяснил тот.
— Рассказывай.
— Твой Арсений запер меня в подвале, и я там сидел всё это вре¬мя. Читал книги и ел закатки, которых там был целый стеллаж.
— Что он с тобой делал? — поинтересовался Василий, готовый сострадать.
— Пырнул пару раз ножом, но у меня заросло как на собаке. — Веня приподнял рубаху и показал розовые шрамы.
— Потом перестал приходить. Закаток почти не осталось, и я приготовился умирать, но потом смотрю — открывают люк и спускается женщина в очках и с таким большим но¬сом. — Веня нарисовал пальцем в воздухе большой нос. — Похожа на ведьму. Думаю, всё, конец. Будут ритуально убивать. А это была его мама. Оказывается, что он пропал без вести, а она горевала-горе-вала, потом решила посетить дачу и спустилась за закатками. Я из¬винился, что съел их. Говорю — у меня есть причина, ваш сын меня похитил и держал тут взаперти. Она меня обняла и долго плакала.
— Сочувствую. — Иляна погладила его по руке.
— С другой стороны — бесплатное жилье и еда, — сказал Василий.
— Да. Еще бросил пить и прочел много книг, — добавил бездомный и задумался.
Так может ко мне? — Сказала Иляна, и они втроем направились по тополиной аллее вверх к ее дому.
Они сварили кукурузную кашу и налили вино.
Веня пил мало. Иляна часто трогала и поглаживала его, словно проверяя, что он настоящий.
Василий смотрел на них. Им всем было хорошо. Сейчас они отправятся в спальню и станет еще лучше.
Вдруг его посетила мысль. Он вышел из кухни, направился к телефону, а потом вернулся с довольным и немного виноватым видом.
— К нам едет моя бывшая жена, — сообщил он, — вы же не против?
— О! Вчетвером! — Веня улыбался.
— Не против, — Иляна смеялась.