Контракт на исполнение трёх желаний

    
     КОНТРАКТ НА ИСПОЛНЕНИЕ ТРЁХ ЗАВЕТНЫХ ДЕТСКИХ ЖЕЛАНИЙ
                (сказка для взрослых)
               
                Значение слова заветное:
                то, что особенно важно, значительно, сокровенно.

     От автора

     Сюжетная линия этого рассказа-сказки, «Три заветных детских желания», ближе к фэнтези. В самом же начале сюжет был задуман, как сказочный, для детей не старше десяти лет. Даже рабочее (черновое) название было детским: "Сказка о трёх детских желаниях". Потом уж, как-то сам-собой, черновик начатого рассказа перевоплотился в сказку для взрослых. Такое бывает, и не только со мной. И вот, по ходу изложения задуманного сюжета детство ушло в сторону. Появилась взрослость. Вся сложность при написании взрослого сюжета заключалась в том, чтобы в замкнутом пространстве однокомнатной квартирки, с помощью диалога двух персонажей (он и она), создать вначале ауру необычного, а затем, уж и атмосферу сказочного. Причём, перед читателем линия сюжета должна складываться, как домик из кубиков: от простого фундамента будничного реализма к недостроенному финалу ожидаемого волшебства. Другими словами, вы поднимаетесь по ступенькам привычной, заезженной, засаленной, в чём-то даже поднадоевшей вам жизни всё выше, выше и выше — и вот! — перед вами открывается горизонт необычного, удивительного, волшебного. Но... Что там, за горизонтом, — мы (и я, и вы) никогда не узнаем. Почему? Так из кубиков сложился сюжет. И волевым усилием менять его мне не хочется. В конце концов, если в нашем мировом сообществе каждый имеет свои права (или не имеет никаких), то пусть и сказочные сюжеты складываются по своим правилам (или вообще без всяких правил). Как бы там ни было, говорю, как на духу: сюжет я перерабатывал три раза. Что для такого маленького произведения очень затратно по времени и экономически не выгодно.

     Приплюсую важное дополнение. Согласно правилам детской сказки, любое хорошее (не антисоциальное) детское желание должно быть исполнено. И если строго следовать этим правилам, то в любой истории о таких детских желаниях в её финале, под занавес, обязательно должен выйти мальчик паж или кто другой, и написать розовой краской на ярко-голубом фоне надпись: «Хеппи энд». В моей истории, как и в реальной жизни, абсолютного «Хеппи энда» нет. История, как я уже сказал, писалась для взрослых. Зато нет в ней и чёрной безнадёги, что для нашей с вами психики (иногда сильно потрёпанной) очень важно.

     Да, ещё. В рассказе-сказке о трёх заветных детских желаниях присутствует интрига детектива. Я старался, чтобы читатель постепенно, шаг за шагом подходил к разгадке этих трёх заветных. Вряд ли ему интересно, чтобы вот так, без обиняков — раз-раз, и головой в таз. Вот, всё, что могу сказать в рамках предисловия, анонса и резюме.

     А вместо заключения, мой дорогой читатель, примите мои пожелания приятного чтения и хорошего настроения. Сейчас перед вами запертая дверь. Как перед Алисой из страны чудес. Вот вам ключик. Вставляем в замочек. Берёмся за дверную бронзовую ручку с ажурным литьём. Поворачиваем ключик на два оборота и... Вы помните, что эта дверь в сказку для взрослых? Прекрасно. Поворачиваем ручку, Открываем дверь и наступаем на голубой ковёр с розовой надписью «Welcome to a fairy tale for adults». Ковёр из сервисной службы «Летайте коврами-самолётами компании Аэрофлота». Он, без задержки и опоздания, в любую погоду унесёт вас в пункт назначения. Счастливого полёта экипажу и пассажирам!


                ***   ***   ***   ***   ***
     Последний месяц осени. Рабочий день для Григория Борисовича Бойко прошёл и закончился как обычно, с выговором от начальника. И вот, привычная автобусная остановка. Привычные ожидания маршрутки, сорок минут езды и ставшая уже привычной съёмная однокомнатная квартирка, в которую он вселился месяц назад. Вечер своим звёздным венчиком начал взбивать и сгущать сумерки. Григорий Борисович размялся отжиманием гантелей, принял душ, обтёрся и обсушил волосы, надел пижаму, затем на кухне приготовил скромный ужин. Всё, как обычно: чашка чая с лимоном, два бутерброда с любительской колбасой и сыром, и капсула поливитамина. Свистнул вскипевший чайник. Григорий Борисович выключил газ, сполоснул кипятком чашку, положил в неё пакетик чая и... и тут произошло нечто странное. Григорий Борисович почувствовал: что-то витало, присутствовало в воздухе, приближалось...

     В маленькой прихожей зазвонил звонок.
— Кого это черти принесли на ночь глядя? — настороженно произнёс он.
Этот кто-то настойчиво повторил звонок.
Григорий Борисович подошёл к входной двери, заранее готовя себя к встрече с полицейским, злой соседкой, аферистом, бомжом-попрошайкой или грабителем. На всякий случай, он всегда держал в прихожей слесарный молоток и несколько гвоздей для антуража. И если вдруг суровый, неподкупный судья, — в окружении правозащитников-акул, стоящих на страже прав кого угодно, только не потерпевших, — ребром поставит криминальный вопрос: «По-какому праву вы ударили молотком в лоб ночного гостя?» — то всегда можно сказать в свою защиту: «Вот, собрался прибить порожек, — расшатался, скрипит, соседей беспокоит, — и только я замахнулся забить гвоздь, а тут этот, в балаклаве, с пистолетиком, ножичком и удавкой. Угрожать стал, требовать. Я запаниковал и, вместо гвоздя — ему в лоб. Нечаянно. Гражданин судья, граждане правозащитники, даю честное гражданское, что до гробовой доски буду признавать права грабителей и сразу же, по их законному требованию, буду отдавать им деньги, кредитку, телефон, ноутбук и прочее, если это прочее будет у меня в наличии. Зуб даю!».

     Звонок повторился в третий раз. Григорий Борисович зажал в правой руке молоток, заглянул в глазок, поцарапанный каким-то хулиганом, толком ничего не разглядел и осторожно открыл дверь.

     На пороге стояла довольно привлекательная, — пожалуй, даже красивая девушка. На вид не старше двадцати. Стройная фигура. Большие, зелёные глаза. Одета шикарно и всё на ней было безупречно. Строгий, в талию, чёрный кожаный плащ. Чёрные, лакированные сапоги. Чёрная шляпа, с высоким верхом и широкими полями. И шарфик, — огненно-красный, — казалось, излучающий жар доменной печи. Григорий Борисович вежливо, холостяцким голосом спросил:
— Чем могу?
— Нам лучше поговорить в вашей квартире при закрытых дверях, — приятным голосом сказала девушка. — За мной снизу поднимается пьяная парочка. Будут стоять, разинув рот, шататься, хлопать глазами и слушать наш разговор.
— Да, пожалуй, будут, — согласился Григорий Борисович, пряча за спину слесарный молоток и широко открывая дверь. — Проходите. Извините, я человек одинокий, стесняться некого, хожу в пижаме.
— Ничего. Одинокий мужчина в пижаме — это меня устраивает.
Девушка вошла, окинула взглядом маленькую прихожую, скосила глаза на Григория Борисовича, держащего руку за спиной, и спросила:
— Вы всегда встречаете гостей с молотком?
Григорий Борисович положил молоток на полочку под квадратным зеркалом, прибитым к стене, и, без тени смущения, заученно сказал:
— Это я собирался прибить порожек, — расшатался, скрипит, соседей беспокоит.
Девушка понимающе улыбнулась и Григорий Борисович спросил:
— А предмет нашего разговора на пару минут или больше?
— Гораздо больше.
Григорий Борисович тут же предложил:
— Тогда разрешите, я помогу вам снять плащик. Кожа очень красивая. Какого-нибудь тюленя или котика?
— Человеческая, с двух мерзавцев восемнадцатого века, — спокойно ответила девушка, расстёгивая пуговицы из чёрного камня и позволяя Григорию Борисовичу снять с себя плащ, — если верить сказанному девушкой, — из человеческой кожи двух мерзавцев.
— Вообще-то, я в кожах не разбираюсь, — признался Григорий Борисович.

     Он аккуратно расположил пальто на тремпеле, а тремпель на вешалке. Девушка поправила на себе красный шарфик, поправила поясок на обтягивающем стройное тело платьице, отливающего золотом, аккуратно сняла и подала Григорию Борисовичу шляпу, предоставив возможность любоваться её красивой причёской из густых, рыжих волос, чудесно гармонирующих с зелёными глазами. Григорию Борисовичу показалось, что на голове девушки из волос торчат... Он присмотрелся. Нет, не показалось, торчат.
— А эти... ммм... рожки? — спросил Григорий Борисович, прилаживая шляпу на вешалке, — это такой прикол или хирурги уже освоили новый вид имплантов?
— Рожки настоящие, только лакированные. — Девушка заглянула в зеркало на стене, поправила волосы вокруг рожек. — Вам нравятся?

     Элегантные рожки девушки, придававшие ей вид очаровательной, молоденькой чертовки, были покрыты нежным, перламутровым лаком. Это покрытие приглушало, но не прятало их естественную роговую окраску. Да и сами рожки, лакированные, с острыми кончиками, в окружении рыжих волос, всем своим видом заявляли: мы самые-самые, что ни на есть, настоящие! — потрогайте нас!
Григорий Борисович ещё раз внимательно всмотрелся.
— Да, выглядят натурально и вам очень идут.
Сохраняя невозмутимость, он пригласил девушку пройти в комнату и вошёл следом за ней.
— Наверное, нам стоит познакомиться, — на правах хозяина сказал Григорий Борисович.
— Я знаю, вас зовут Захар Иванович Коржик, — сказала девушка, — а меня — Калерия-Сеера-Маммон-Трэдэцим. Можно просто — Калерия.
Григорий Борисович удивлённо поджал губы и поднял брови.
Девушка тоже выразила удивление и спросила:
— Я что? Ошиблась квартирой?
— Ммм... э-э-э... Не совсем... Калерия... Сеера... Маммон... Трэдэцим... Я правильно вас называю?
— Правильно. Можно не заморачиваться. Называйте просто — Калерия.
— Ммм... хорошо. Калерия, вы не ошиблись квартирой. Здесь жил Захар Иванович, но он умер месяца два назад. А я снял эту квартиру. И меня зовут...
— Подождите, — Калерия прижала губы Григория Борисовича длинным, указательным пальцем, украшенного ярко-алым ногтем. В другой руке у неё, непонятно откуда, появилась записная книжка в красном, кожаном переплёте. Она раскрыла книжку. Григорию Борисовичу показалось, что на странице книжки появились строчки текста, как на экране смартфона.
— Да, действительно, Захар Иванович умер... — глаза Калерии потемнели, стали почти чёрными, и в них, как показалось Григорию Борисовичу, сверкнули крошечные молнии. — Чёртовы координаторши, сопливые чертовки! Только и могут, что рога красить и губы... Я им устрою!...

     Успокоившись, Калерия, не скрывая досады, произнесла странную фразу: «Придётся подгонять под доверенное лицо...», — и прочитала дальше:
— Григорий Борисович Бойко, сорок один год, не женат, работает менеджером по рекламе спортивных товаров. Правильно?
— Правильно. Но откуда вы всё это знаете?
— Служба такая.
— Ммм... И что же это за служба?
— Чёртова.
Калерия осмотрелась. Остановила взгляд на двух спортивных гантелях, двухпудово лежащих на маленьком коврике.
— Уютная комнатка, — сказала она. — Чувствуется, живёт одинокий мужчина, не пьющий, любящий здоровый образ жизни, чистоту и порядок.
— Да, не пью. Люблю чистоту и порядок. Мама приучила.
— А где наша мама?
— Уже почти пять лет, как умерла.
— Вот как? Неожиданная новость. Ей, по вашему виду, на момент смерти должно быть около шестидесяти пяти. А это самое время последнего цветения для женщины, имеющего такого взрослого сына.
— Она умерла в шестьдесят четыре. И в гробу выглядела хорошо.
У девушки опять появилась в руке записная книжка в красном, кожаном переплёте. Она раскрыла книжку.
— Та-ак, смерть близких... Да, ваша мамочка умерла в шестьдесят четыре от инфаркта. Соболезную.
— Спасибо.
Калерия прочитала дальше:
— Папа ушёл из семьи из-за тяжёлого характера мамы, когда вам было два года, вы росли без отца. Неплохое начало... Григорич Борисович, в разделе о сыновней любви у меня ничего не записано. Вы маму не любили?
— Ну-у... почему же?... ммм... любил.
— Можете врать кому угодно, только не не мне, — строго сказала Калерия.
После такого замечания Григорий Борисович почувствовал непреодолимое желание не врать Калерии никогда.
— Да, я не питал к маме высокой сыновней любви. В общем... Во втором классе, когда я получил эту... эту чёртову двойку!...
— О, вы прекрасно чертыхаетесь! — и Калерия тут же отметила это прекрасное качество Григория Борисовича в своей книжке.
— Извините... не сдержался. Когда я получил в школе первую двойку, мама разложила меня на диване, стянула штаны и по голой зад... простите, по голым ягодицам надавала деревянной скалкой.
— Это той, что тесто раскатывают?
— Да, именно той, что раскатывают.
— Было очень больно?
— Ну-у... это не важно. Я был уже взрослым мальчиком. Мне было восемь лет, — лицо Григория Борисовича обдал жар давней обиды, — а мама стянула с меня штаны вместе с трусами, как с трёхлетнего!
— «Мама стянула штаны вместе с трусами....», — записала в книжку Калерия и тут же сделала вывод: — Закон чёртовой интеграции: беды, несчастья и страдания не ходят в одиночку, — любят объединяться. Вы испытали боль, позор, ваше детское мужское эго было униженно и раздавлено, и вы получили банальную детскую психотравму. Мои поздравления.
— Спасибо.

     Калерия опять заглянула в книжку, прочитала и перечислила.
— Вы питаете отвращение к семейной жизни, детей не хотите, состоите в интиме с одной из сотрудниц рекламного отдела без всяких обязательств. Всё правильно?
Григорий Борисович нахмурился и подтвердил.
— Да. Всё правильно. Питаю. Не хочу. Состою.
— Это хорошо. Ещё такой вопрос. Григорий Борисович, вы в Бога верите?
— Нет, конечно. Я обычный, рядовой атеист, если во что и верю, так это в то, что если взошло солнце и в окно не виден ядерный гриб, значит, мир ещё не погиб и я могу пойти на свою чёртову работу.
При словах «чёртову работу» Калерия опять улыбнулась.
— «В Бога не верит. Обычный, рядовой атеист», — повторила Калерия слова Григория Борисовича и записала это важное признание в своей книжке.
— Странные вопросы вы задаёте, Калерия, ещё и пишите, — удивился Григорий Борисович. — То, что вы не из секс-услуг, я уже понял. Вы сказали о какой-то чёртовой службе. Может быть, вы из секты?
— Нет, не из секты. Вы правильно поняли: секс-услуг я не предлагаю, проституцией не занимаюсь, афёрами тоже. У меня другой статус.
— На предмет статуса очень интересно. Калерия, объясните же. Кто вы, откуда и зачем?
— Григорий Борисович, вы не тот, кто должен задавать мне вопросы, а я не та, кто должна отвечать на них.
— Хорошо, согласен. Я не тот, вы не та. И чего же вы от меня хотите, если я не тот?
— Я хочу подогнать вас под требования нашей чёртовой службы.
— Вы хотите подогнать меня под требования вашей чёртовой службы? Что за чу...

     Калерия строго подняла вверх указательный палец, глаза её из ярких изумрудов превратились в тёмные, и язык у Григория Борисовича, не успев завершить слово «чушь», прилип к нёбу. Сам же Григорий Борисович застыл, как гипсовый памятник, одетый в домашнюю пижаму. Пока Григорий Борисович неподвижно стоял с прилипшим к нёбу языком, Калерия листала свою книжку, выискивая нужную для себя информацию.

     Прошло минут десять, Калерия легонько щёлкнула пальцем Григория Борисовича по носу. Он вздрогнул, растерянно огляделся:
— А-а-а... Где я?
— У себя дома, в съёмной квартирке. Вы её сняли месяц назад. Осмотритесь. Узнаёте квартирку?
Григорий Борисович осмотрелся.
— Узнаю.
— Тогда мы можем переходить к интервью.
— К какому ещё чёртову интервью?
Калерия улыбнулась, не скрывая внутреннего восторга. Любое чертыхание явно было ей по вкусу.
— Интервью, Григорий Борисович, это когда я буду спрашивать, а вы отвечать. Я думаю, вы не против.
— У меня такое чувство, что противиться нет смысла.
— Предчувствия вас не обманули. Мои поздравления.
— Спасибо. Только не надо вопросов о моей личной жизни.
— О сугубо личном не будем. Давайте присядем. Вы туда, а я сюда.

     Они сели за стол, напротив друг друга. Калерия посмотрела в книжку.
— У меня записано, — это со слов одного из сотрудников вашего офиса, — что вы способны на всё и ждать от вас можно чего угодно.
— Ерунда какая! Подлая клевета! Калерия, я за всю свою жизнь ничего не украл, никого не ограбил, не убил, даже не изнасиловал!
— Григорий Николаевич, — строго сказала Калерия, — у меня записано, что два месяца назад, в начале лета, вы с кирпичом гонялись за бездомным мужичком, обещая успокоить его навеки.
— Было, не отрицаю. Совершенно дурацкий случай. Старуха хозяйка, у которой я раньше снимал квартиру в другом доме, после моей многократной просьбы решилась поменять старые рамы с треснутыми стёклами. Там даже кусок стекла выпал. Рамы сняли и только через пару недель поставили новые. Я жил, завесившись шторами от мух, а рядом — стройка. А окна, без рам и стёкол, как раз на эту чёртову стройку. Там, по ночам, бездомный мужичок напьётся и орёт. Орёт и орёт! Калерия, я три дня терпел, не выдержал, вышел, взял кирпич и сказал этому подонку... ну, сказал, конечно, громко. Наверное, кто-то услышал, что если он не перестанет орать, я успокою его этим кирпичом. Может быть в сердцах и сказал, что успокою навеки. Мужичок убежал, вот и всё. Никакого кровопролития. А кирпич я положил на место.
— «Взял кирпич и сказал мужичку, что успокоит этим кирпичом. Может быть, навеки. Мужичок убежал», — записала Калерия в своей книжке. — Григорий Борисович, — продолжила Калерия, — у меня ещё одна запись. Месяц назад вы чуть не выбросили из окна третьего этажа своего сослуживца.
— Ах, это? Ещё более дурацкий случай. Калерия, выбросить хотели меня. Вернее, два чудака на букву эм из нашего отдела решили надо мной пошутить, когда я высунулся из окна поглазеть, — какая-то баба на «Пежо» въехала в чей-то «БМВ». И эти два дурака-чудака схватили меня за ноги, ради хохмы вытолкали за окно, чуть-чуть меня не упустили и втащили назад. Я взбуел. Одному дал ногой по... ну, пониже пояса. Он посерел, пожух и упал. А другого подвесил за ноги в окно для осознания их дурацкой шутки. Они оклемались, всё поняли, осознали; мы пожали друг другу руки, принесли взаимообразные извинения и вернулись к работе.

— «Взбуел, одному чудаку на букву эм дал ногой в пах, он посерел, пожух и упал; другого чудака подвесил за ноги в окно третьего этажа», — пометила Калерия в книжке. — Очень хорошо.
— Чего ж тут хорошего?
— То, что дали ногой и подвесили за ноги. И этаж хороший, третий. Первый — это не то.
— Ничего не понимаю...
— Григорий Борисович, если вас выбросят с первого этажа, что с вами будет?
— Ничего особенного. Встану, отряхнусь, пойду и разберусь.
— А если выбросят с третьего?
— Ну-у... разобьюсь, наверное. Может быть, до смерти.
— Вот, видите. Третий этаж грозит человеку летальным исходом. А если принять во внимание, что вы способны на всё, — так вас характеризуют некоторые сослуживцы, — можно сделать вывод, что вы способны на убийство. Вы же сами сказали, что вытолкали в окно третьего этажа и подвесили за ноги своего сослуживца-чудака. Если бы ваш чудак написал на вас заявление, то это вполне можно подогнать под статью о попытке убийства. А убийство, пусть даже чудака на букву эм, — это тяжкий грех.
— Ах, вот оно что! Дело шьёте?
— Да, шью. Для вашей же пользы.
— Ну, Калерия, такого я от вас не ожидал!
— А чего вы ожидали?
— Чего угодно, только не этого! Шить на меня дело для моей же пользы?... Я вас, как человека!... как дорогого гостя принял!... как красивую девушку, которая может сделать счастливым любого порядочного мужчину!... А вы!...
— Что я?
— Вы!...

     В этот напряжённый момент Калерия и Григорий Борисович сидели, положив руки на стол, как перед началом игры в покер, и смотрели друг другу в глаза. Можно было бы много чего сказать о вспыхнувших, прекрасных, ярко-зелёных глазах Калерии, и о серо-голубых глазах Григория Борисовича, начавших от повышенных эмоций отливать сталью. Но, сторонний наблюдатель сказал бы так: «Они сидели, вперив глаза в глаза».
— Что я? — повторила вопрос Калерия, и лицо её, как свежеиспечённое пирожное безе, украсил крем из алой зари, шепчущий без всякого стыда и совести: лизните меня! — съешьте меня!
— Вы очень красивая... и глаза у вас красивые... — дрожащим от волнения голосом  сказал Григорий Борисович, сам не зная, зачем он это сказал.
— Что?...
И Григорий Борисович, уже совсем не понимая, почему и зачем, накрыл большими ладонями руки Калерии.
— Григорий Борисович, не надо меня лапать!
— Калерия, я не лапаю.
— А я говорю, что лапаете!
— А я говорю, что не лапаю.
— Нет, лапаете!
— Нет, не лапаю.

     Остановимся на этом месте и сделаем паузу. Пусть Калерия и Григорий Борисович доведут до конца потягушки на предмет «лапаете — не лапаю», и пусть выплеснут из себя накопившееся напряжение. Вот, первую порцию уже выплеснули. Калерия вырвала руку из под ладони Григория Борисовича.
— И не смотрите на меня так!
— Я не смотрю.
— Нет, смотрите!

     Сделаем ещё одну паузу. Пусть пока Калерия взлохматит брови и волосы Григорию Борисовичу и выскажет ему свои пожелания на тот предмет, кто имеет право так смотреть на неё. Как оказалось со слов Калерии, у Григория Борисовича слишком лохматые брови, неухоженная причёска, толстоватый нос, тяжёлый подбородок и большие, грубые руки.
— Утончённости нет ни в вашем лице, ни в вашей фигуре. И помолодеть вам надо, лет на десять, — подвела итог Калерия. — И вообще, Григорий Борисович, я ведь здесь не для того, чтобы любовь крутить.
Калерия щёлкнула его по носу. Не очень сильно. Григорий Борисович застыл. Вместе со щелчком в его голову влетели странные образы и чьи-то чужие мысли. Он вдруг понял, что Калерия выполняет какую-то работу. И не просто выполняет, а отчитывается перед кем-то. Но какую работу, и для чего?

     Пока Григорий Борисович приходил в себя, Калерия что-то записала в книжку, что-то прочитала, потрепала Григория Борисовича за оба уха и сказала:
— Мои записи нашего дружеского интервью были изучены в специальных инстанциях, мне удалось втиснуть вас в рамки требований нашей чёртовой службы, и вам, по доверенности, в качестве бонуса, даётся право на исполнение трёх заветных детских желаний покойного Захара Ивановича. Детских! Не рассчитывайте на взрослые.
Григорий Борисович выразил в лице напряжённую работу мысли.
— Калерия, повторите, пожалуйста. Я не догоняю.
Калерия повторила. Григорий Борисович поскучнел лицом.
— Ммм... Вы сказали, что я получил право на исполнение трёх заветных детских желаний покойного Захара Ивановича? Ну-и-ну!... осенний вечер новогодних чудес!... Всю жизнь мечтал получить такую доверенность...
— Чудненько! Мечты рано или поздно сбываются. Сейчас мы составим контракт.
— Сейчас мы составим контракт... — машинально повторил Григорий Борисович и тут же спросил: — А... какой контракт?
— Типовой. Дело не сложное. Желания давно высказаны и записаны. Вас утвердили, подпишем контракт, получите три детских желания покойного и — адью!
Калерия положила руки на стол. Под её руками появился распечатанный лист бумаги.
— Надо же... как из принтера! — удивился Зорин.
— Это контракт на исполнение трёх детских желаний покойного Захара Ивановича. Для вас, как доверенному лицу, все три желания будут исполнены. Можете прочитать и подписать.

     Григорий Борисович прочитал контракт. Потом, прочитал ещё раз. Какая-то чёртова служба обязуется исполнить три заветных детских желания ныне покойного Захара Ивановича, а Григорий Борисович будет являться его доверенным лицом, и все права на выполненные желания будут принадлежать ему. Все три детских желания мальчика Захара в контракте перечислены: детский самокат, неразменный кошелёк, билет на поезд, который увезёт его в страну гномов, эльфов и волшебных фей.

     Григорий Борисович разочарованно поднял брови.
— М-да... желания действительно детские... Калерия, зачем они мне и что мне с ними делать?
— Как что? Получить и использовать.
— И как же я буду использовать детский самокат, какой-то неразменный кошелёк и билет в неизвестную мне страну гномов, эльфов и волшебных фей?

Калерия, проявляя терпение, рассказала Георгию Борисовичу предысторию детских желаний мальчика Захара. Родился он в бедной семье, и в детстве не имел даже хороших игрушек. У одного паренька из его дома был красивый самокат и Захар мечтал иметь такой же. Представлял, как будет гонять на нём по асфальту. Второе желание возникло у Захара после услышанной им сказки про неразменный рубль. Ему тоже захотелось иметь что-то неразменное. И он придумал для себя, — в мечтах, конечно, — неразменный кошелёк. Так он его назвал. Положишь в него любую денежку, — неважно какую, — потом её забираешь, а в кошельке денежка так и лежит. Забираешь — опять лежит. Это было простое и безобидное детское желание иметь карманные деньги с помощью волшебного кошелька.

— Неразменный кошелёк... Кладёшь — вынимаешь. Кладёшь — вынимаешь. Странно... почему мне в детстве это в голову не пришло?
— Вы, Георгий Борисович, жили в более обеспеченной семье. Мальчику Захару нужны были карманные деньги. Он всегда завидовал детям, которые могли купить лимонад, пепси, пирожок с яблоками, мороженое или пирожное. А вы мечтали о подарках.
— Да, верно. О подарках я действительно мечтал... Но это... третье желание...
— От своей неустроенной жизни маленький Захар хотел навсегда уехать в волшебную страну, ровно в полночь, когда в его доме все будут спать. Он пожелал билет в один конец.
— Получается, если я уеду на этом непонятном поезде неизвестно куда, то назад уже не вернусь?
— Получается, так.
— М-да... уехать на поезде в полночь, когда все будут спать... Даже обратного билета не заказал. Но почему именно ваша чёртова служба занимается детскими желания уже покойного Захара Ивановича?
— Когда-то, там... — Калерия подняла глаза кверху, — эти желания приняли к рассмотрению. Но, случилась неприятность. Захар стал совершать нехорошие поступки. Кому-то дал в глаз, у кого-то из друзей украл деньги, из дома убегал. И там... — Калерия опять подняла глаза кверху, — решили перебросить это дело к нам, — Калерия указала глазами в пол, — на наше усмотрение.
— И что же вы тянули столько лет?
— Бюрократия. Ждали от Захара серьёзного согрешения. Пока то, да сё, пятое-десятое... И вот, Захар стал Захаром Ивановичем и начал... как это по-вашему? Калерия пощёлкала себе по красивой шейке.
— Закладывать за воротник?
— Точно! За воротник. А потом драться начал, хулиганить. И, наконец, в драке разбил две бутылки.
— Всего лишь две?
— На голове Васи и Митяя. Оба попали в реанимацию. Пока решали, тянет это на умышленную попытку убийства, или нет, время прошло, и...
— И Захар Иванович умер.
— Всякое бывает и в нашей чёртовой жизни, и в вашей, земной.
— Наверное, да. Только зачем мне эти чужие детские желания?
— Григорий Борисович, не можем же мы это дело оформить, как висяк. Высшее начальство приказало выполнить эти желания, пусть даже с опозданием. А что для вас тут страшного? Самокатик прибережёте. Вдруг у вас появится мальчик? И кошелёк можно использовать, когда прижмёт. Только класть в него нужно золотые или серебряные монеты. Если положите бумажную купюру, то кошелёк скопирует её в точности, какая она есть, вместе с номером. А это подделка казначейских билетов. Уголовная ответственность. Лучше всего, займите денег у своих коллег и купите у нумизматов золотой червонец времён Николая II. С долгами вы легко расчитаетесь.
— А как же с билетом в страну гномов?
— Григорий Борисович, вы — всего лишь доверенное лицо, и можете это желание не исполнять. Но, если решитесь, оторвите на билете контрольный корешок и сожгите его ровно в полночь, в любой день.
Григорий Борисович задумался.
— А если бы сейчас был жив Захар Иванович, он отказался бы от его исполнения?
— Думаю, нет.
Григорий Борисович задумался и тяжело вздохнул.

     Возникла пауза, предвещая что-то важное, завершающее.
— Григорий Николаевич, — торжественно сказала Калерия, — вам, как доверенному лицу на исполнение трёх детских желаний покойного Захара Ивановича, осталось только подписать этот контракт.
— Подписать, конечно, можно... не долговая расписка... Калерия, это действительно сработает?
— Сработает. Вам, Григорий Борисович, будет покровительствовать тот, кто эти желания исполнит.
Калерия ткнула острым ноготком большой палец Григория Борисовича, — он даже ойкнул, — и указала на пустую строчку в конце контракта.
— Вот здесь подпишите и рядом прижмите большой палец.
Григорий Борисович, испытывая волнение, поставил на контракте подпись и прижал рядом с ней большой палец, с выступившей на нём капелькой крови.
— А теперь чертыхнитесь. Только с чувством! — приказала Калерия.
— Чёрт побери! — выпалил Григорий Борисович, подчиняясь приказу.
И на этом самом месте течение времени словно остановилось, а потом опять возобновило свой ход.

     Григорий Борисович сидел за столом, один. Перед ним лежал контракт, кощелёк и красочно разукрашенный билет на поезд. Рядом, опёртый о ножку стола, стоял детский самокат. Он встал, осмотрел всю комнату, зашёл на кухню, посмотрел на чашку с пакетиком остывшего чая, на подсохшие бутерброды, заглянул в прихожую. Никого. Дверь закрыта на замок, даже цепочка наброшена. Словно и не было этой чертовки Калерии. Подошёл к окну. Ярко светил кривой кусочек луны, по-осеннему светили звёзды. Близилась полночь. Григорий Борисович опять прошёлся по однокомнатной квартире, сел за стол. Напряжённо посмотрел на подписанный им контракт, кошелёк и билет на поезд. Детский самокат всё так же опирался на ножку стола.

— Ну что, Гриша? — сказал он. — Положил глаз на чертовку? Стареющий дурак... У тебя лохматые брови, причёска неухожена, толстый нос и подбородок, как кирпич, и фигура не та. Через десять лет тебе будет пятьдесят один. Чего мне ждать, и что ждёт меня? Я не верю в будущее, в завтрашний день... Почему же я верю в этот чёртов контракт? Что, Гриша? — вот так, сесть на поезд и уехать в страну гномов и фей?... А Захар Иванович, точно, не отказался бы...

     Григорий Борисович собрал рюкзак, как для поездки в командировку на месяц, оделся, как в поход на рыбалку, обернул самокат старым одеялом и привязал к рюкзаку, в грудной карман куртки положил неразменный кошелёк и контракт. Потом сел к столу, зажёг свечу, взял со стола билет на поезд в страну гномов, эльфов и волшебных фей, несколько секунд рассматривал его. Сам себе сказал прощальные слова:
— Осень, в небе жгут корабли... Прощай, Калерия... чертовка... ты могла бы сделать меня самым счастливым мужиком на земле...
Оторвал контрольный корешок от билета и поднёс его к пламени свечи. Он ярко вспыхнул и рассыпался бенгальскими огнями. Электронные часы на старом комоде высветили цифру двенадцать. Полночь. Комната погрузилась в плотный белый туман и сквозь белую мглу треугольником проступил свет жёлтых фонарей. Раздались гудок и стук колёс прибывающего поезда. Взвизгнули тормоза. Скрипнула открываемая дверь вагона.
— Эй! Кто здесь Захар Иванович?! — раздался крик кондуктора.
— Я за него! По доверенности! — закричал в ответ Григорий Борисович.
— Билет есть?
— Есть!
— Быстро в вагон! Поезд — не извозчик, ждать не будет!
Григорий Борисович подхватил рюкзак. По железным ступенькам гулко простучали его походные ботинки. Хлопнула дверь вагона. Поезд дал прощальный гудок.

     Проснувшийся дом ощетинился раскрытыми окнами. И самое приличное, что раздалось в ночи, звучало примерно так:
— Э-эй! Мать вашу! Вы что там, колосники по рельсам катаете?! И выключите свой грёбаный гудок!
Ответом на крики была наступившая тишина. Туман рассеялся. Комната, где когда-то жил и умер Захар Иванович, а позже поселился Григорий Борисович, была пуста.

     Утром, на другой день, была и полиция, и пожарная, и даже аварийная служба. Кто-то вызвал скорую для наиболее слабых сердцем и нервами. Жители старого дома долго кричали, требовали, — если тут же не расстрелять во дворе Григория Борисовича, то посадить его пожизненно в зону самого строгого режима. Как оказалось, ни расстрелять, ни сажать было некого. Григорий Борисович бесследно исчез. Жители дома более полугода обсуждали этот странное исчезновение и ещё более странный полуночный случай с гудками и грохотом поезда, но ничего конкретного предложить не смогли. И только две старые бабки, случайно дожившие до девяноста лет, высказали версию, что здесь не обошлось без нечистой силы. Эта версия не сразу, но прижилась среди жильцов, и постепенно все успокоились. Время привычно отсчитывало свои часы, дни, месяцы. Опять наступил последний месяц осени, опять пришёл и ушёл тот день, когда ровно год назад исчез Григорий Борисович Бойко. Что же с ним стало? И какой вердикт вынесла ему судьба?

     Возможно, сейчас он машет кайлом в подземных шахтах, добывает золото и драгоценные камни вместе с гномами, помогая им собирать и приумножать сказочные сокровища, от вида которых доменным жаром обдаёт сердце, мутится разум, и хочется собирать и приумножать их сказочность всё больше, и больше.

    Возможно, он воспользовался волшебным, неразменным кошельком, одолжив на время у кого-нибудь золотую монету, обещая вернуть две, и, открывая и закрывая кошелёк, и вынимая одну монету за другой, он сколотил скромное состояние, обеспечив себе достойную жизнь среди гномов и эльфов.

     Возможно, он встретил могущественную и добрую фею, которая прониклась к нему сочувствием за его неразделённую любовь к зеленоглазой, рыжеволосой чертовке, и добрая фея сделала его на десять лет моложе, придала ухоженность его причёске, утончённость его лицу, и более изящные абрисы его грубоватым фигуре и рукам, и помогла ему встретиться с чертовкой по имени Калерия-Сеера-Маммон-Трэдэцим. И, возможно, чертовка ответила взаимными чувствами на его чувства, и сделала его самым счастливым мужчиной на земле.

     И что же из этого возможного возможно? Кто знает, мой дорогой читатель, кто знает...

                (Конец)

     Опубликовано на Проза.ру 19 июня, 2024 г.
     Владимир Сандовский
     *****************************************************