Патефон. Психологическая сказка

Психологическая сказка о переосмыслении направленности пути

   Жил-был Перекресток. Вроде обычный, но, может, и нет. Таких на каждой улице пруд пруди. Но они все какие-то не такие, как наш. Этот был «живой»! Притягательный. Разное волшебство происходило на нем.
   Красавчик имел личные светофоры и, как полагается, скрещение дорог. Какой Перекресток без дорог? По нему днем ходили люди, ездили машины. Ничего особенного, правда? Но наступала ночь и… Зажигались фонари и звезды. Любили звезды этот Перекресток, а он любил чудеса, которые чаще случались в темное время. От темноты магия загадочнее.
   Чудеса объяснялись просто. Пересечение дорог служило выходом в иное пространство. Не поэтому ли Перекресток, как самостоятельная структура, обладал самоосознанием? А еще: силой воли и мысли. Он мог открыть портал или закрыть наглухо – никакими мантрами и «сим-салабимами» не отпереть; мог кого или что угодно отправить туда или совсем не туда, да так, что дорогу назад не сыскать. В общем, являлся настоящим привратником у входа в иные миры.
   Важным дополнением были падающие, даже сквозь тучи, звезды-ключики, влетающие в невидимые замочные скважины Перекрестка. Они очень любили открывать пространства, каждая – свое. Звезды, как и люди, тоже были: одни – умными, другие – сообразительными.
   Как-то раз из гостей довольно поздно возвращался домой человек. Дурак-Царевич. Звали его Иваном Соломоновичем. Просто Ваня, просто Соломонович, просто человек, просто маленький. Непримечательный, самый обычный. Семьи не было, поэтому шел не торопясь, был «трезв, как стеклышко», даже после парочки фужеров шампанского и нескольких рюмок коньяка, «потому что завтра на работу».
   На злополучном Перекрестке с ноги слетел левый ботинок: одна нога запнулась о другую. Поскольку на дороге было пустынно, полуночник, полностью предоставленный сам себе, сел прямо на землю и, кряхтя, благодаря намечающемуся животику, попытался вернуть башмак на место. Неустойчивость стояния в момент действия объяснялась всего лишь усталостью дня.
    Он сразу увидел на носке заметную дыру. Как же это он в гостях-то разгуливал, сверкая большим пальцем?
   Не мудрено, что случилась такая досада: дарить ему носки было некому. Бедняга долго рассматривал ногу, вертел головой, вздыхал и, наконец, решил-таки обуться, но... Надо же, именно в эту минуту одна из звезд направлялась к перекрестку открыть очередной замочек! Никто не предупреждал ее о форс-мажорах, не учил правильному поведению в нестандартных ситуациях, и посему она влетела прямо в замочную скважину дырявого носка сидящего Ивана Соломоновича, открыла портал Большого Пальца Левой Ноги и вовлекла беднягу куда-то через тоннель себя самого в его же собственную судьбу иного измерения. Получилось, что через ногу Иван Соломонович вывернулся наизнанку, обрел новую структуру тела и оказался черт-те где с пресловутым ботинком в руках.
   В этом черт-те где сиял день. Все вокруг и даже он сам было полупрозрачным, нестабильным, как кисель. Из сорокалетнего лысеющего мужчины он превратился в красавца-мачо без пуза и щетины, правда в той же одежде и дырявом носке. От дыхания и движения ближайшее окружение еле-видимо колыхалось. Все представлялось естественным, даже родным. Никакой опасности. Вдруг нечто натолкнулось на него и он приятно-медленно покатился кубарем, обнявшись с кем-то, доверительно распределившимся по его телу.
   – Как Вы здесь оказались? – раздался мелодичный голос с неземными интонациями.
   Иван Соломонович выпустил из рук, разглядывая существо, которое успел обнять во время движения.
   …О, это была ОНА – мечта закоренелого холостяка. И эта мечта только что сбила его с ног.
   – Целенаправленно, случайно… или нет… – пробормоталось первое, что пришло в голову. В голове закружился рой вопросов, но язык словно прилип к гортани.
   – …Хочешь узнать?.. – спела мечта, заглянув ему в глаза.
   Иван Соломонович, наконец, понял, что разговаривает со змеей невероятной красоты, олицетворяющей всю женственность на свете. То есть, это была не совсем змея и не совсем женщина. Скорее, иносказательный материализованный образ. Как во сне что-то эдакое. Ее прозрачная тога не скрывала обнаженной красоты. Очертания тела все время менялись, оставаясь совершенными в любом обличии. В Иване Соломоновиче взыграло ретивое.
   – …Соблазн, соблазн… Начало и конец всему… – произнесла змея и сделала стремительный выпад точно в область сердца. Укус оказался настоящим и очень болезненным.
   Цапнула без предупреждения! Вместе с болью на единственной праздничной сорочке появилось красное пятно. Иван Соломонович с ужасом ощутил, как женский яд растекается по его сосудам, обживая каждую клетку организма. Однако, вместо недомогания, которое он пытался лихорадочно диагностировать, в реках артерий и вен разрасталась радость восторга и свободы.
   – Что ты в меня впрыснула?
   – …Соблазн, соблазн… – змея очаровательно расхохоталась, откинув маленькую изящную головку, еще больше став похожей на женщину. Ее потрясающая грудь вздрагивала в такт смеху. Колыхающееся пространство подчеркивало плавные изгибы тела, то сливаясь, то разъединяясь с ним, добавляя грацию движениям.
   Иван Соломонович инстинктивно закачался в такт, забыв обо всем на свете. Он чувствовал себя персонажем сказки, в которую попал невесть как, уже отдавая себе отчет, что ни одно существо больше никогда не вызовет у него подобных чувств. Решив заполучить чудо любой ценой, он переместился на одно колено и произнес:
   – Я не знаю кто ты, не знаю, где нахожусь, и что вообще все это значит, но я хочу быть с этим всегда. Останься со мной, и я позволю кусать себя в сердце хоть каждый день.
   – Даже Яблоко не понадобилось, – констатировало существо и показало ему раздвоенный язык. – Соблазн – высочайшее искушение и наслаждение. Никакая земная тварь не может устоять перед ним. Теперь ты знаешь, что чувствовала Ева.
   Она снова засмеялась, но все та же заблудившаяся звезда-ключ, вспомнив о своем предназначении, нырнула в ее смеющийся рот, потащив очарованного Дурака-Царевича через портал змеиного тела в другое черт-те куда. К счастью, это снова оказался Перекресток, который своевременно вмешался в передвижение ночного гостя и вытащил бедолагу обратно.
   Очнувшись на родном асфальте с пузом и щетиной, Иван Соломонович сразу избавился от змеиного наваждения, но иначе осознал свою судьбу. Кряхтя и потирая грудь, он натянул башмак на ногу, и глубокомысленно пробормотал:
   – Оно, хоть и ночь, но думаю, что у Марьи Моисеевны из тридцать второй квартиры найдется для меня нитка с иголкой. А то в дырявом носке на работу неловко идти. Хорошая она женщина. Как же я раньше-то не замечал? Что же касается коньяка, последняя рюмка, возможно, была лишней.





Патефон
Психологическая сказка о реальности и опасности запредельных мечтаний

   Жил был Патефон «ПТУФ ЖМУФ». Преочень старый. Жил в современности, где подобные предметы уже считаются раритетом или барахлом. Его имя являлось давно забытой аббревиатурой, и, скорее всего, образовалось от слов «патефон», «мануфактура» с инициалами хозяина или местности.
   Все, что у него имелось, так это единственная Пластинка «Не уходи!». Несмотря на давность, она оставалась в отличном состоянии, поскольку он берег ее, как зеницу ока. Пластинка пела и мечтала о любви. На ней звучал женский романс с тем же названием. А как же иначе?
   Патефон любил пластинку «Не уходи!» всем механическим нутром и считал своей половинкой. А она его половинкой не считала. Просто пела, мечтала, а его воспринимала устройством, предназначенным для реализации ее утонченного содержания. Но не стоит сразу обзывать ее эгоисткой. Пластинка была женщиной, до макушки погруженной в свой романтический мир. Таких существ в мире немного, но они все-таки встречаются. В них приятно влюбляться, но сложно проникать в сферу заоблачных мечтаний, чтобы занять там реальное место без всякого намека на опору.
   К тому же, «Не уходи!» была особенной. Когда-то для производства патефонных пластинок использовались неожиданные материалы: воск, металл, каучук и даже шоколад! Поговаривали, что диск из шоколада, когда он приходил в негодность, просто съедали. Так же поступали, если песня не нравилась слушателю. И вот! Наша-то красавица была сладкой! Правда, прошло много времени с момента записи и, возможно, она уже не являлась безопасным деликатесом, а если еще честнее: совсем не годилась в пищу, но «ПТУФ ЖМУФ», напротив, только радовался, что предмету обожания акт вандализма не угрожает.
   Невозможно себе представить ценность и хрупкость этого союза, но он существовал и, вполне вероятно, какой-нибудь ангелочек охранял его нерушимость.
   Как-то раз на стол, куда после гостей поставили Патефон, из раскрытого окна сквозь дырочку в тучке упал тонкий Солнечный Луч. Он коснулся нежных бороздок Пластинки и сразу проник во все сферы ее сказочных грез. Это было так приятно и ново, что «Не уходи!» молниеносно влюбилась! Она позабыла про все на свете и теперь хотела только одного: петь для любимого. Но Патефон категорически отказался ставить на нее головку звукоизвлечения: каждое проигрывание, пусть и незначительно, углубляло звуковые дорожки, ухудшая состояние пластинки, да и ревность, знаете ли… В основном, конечно, она…
   «Не уходи!» тут же взбунтовалась. Она впервые приблизилась к своим мечтам, а какой-то неуклюжий предмет, созданный ради звучания ее музыки, хочет помешать долгожданному счастью!
   «Обойдусь!» – решила она и подставила Солнечному Лучу звуковую поверхность, предлагая ему самому стать солнечной иглой воспроизведения. Он тут же радостно заскользил по тончайшим шоколадным линиям, тихо подпевая нотам, неизбежно расплавляя дорожки поющего пространства, отчего романс приобрел невыразимую чувственность. Когда опешившая Пластинка поняла необратимость принесенной жертвы, от песни осталось только последнее слово, которое она пропела с отчаянной мольбой:
   – Не уходи…
   Луч еще светил какое-то время, пытаясь вернуть размягчившийся от тепла и любви шоколад к прежнему состоянию, но тот еще больше таял, растекаясь по поверхности Патефона, проникая внутрь через щели и трещинки. Скоро тучи закрыли солнце. Не осталось даже следа нечаянного преступника, погубившего мечтательную страну.
   Но Патефон был счастлив. Да – его возлюбленная изменилась. Да – она потеряла способность петь и никогда не станет прежней. Да – она безвозвратно испортила его механизм, и, скорее всего, их выкинут на помойку. Но именно теперь они стали единым целым.   
   – Нет, дорогая моя, – шептал Патефон. – Я не уйду.
  А растаявшей пластинке казалось, что это шепчет Солнечный Луч, которому незаслуженно досталось самое дорогое – Душа ее единственного романса…  

   ...Она прозреет, когда затвердеет шоколад. Она смирится и, я надеюсь, оценит того, кто не предал, простил и продолжает любить то, что от нее осталось. Ведь настоящая любовь – когда ты нужен, даже если перестал быть собой.

   ...А все-таки хорошо, что романс в последний раз прозвучал так, как она этого хотела.  Такова цена высшей точки искусства – жертва... Только настоящую-то любовь никто не отменял. А она всегда выше любой жертвы...
  
   Вот зачем я плачу? Я же автор этой фантазии! В моей власти подарить любой конец этой истории, нарядить окончание в чудесные слова, чтобы получился «хеппи энд»! Например: Луч все-таки сделал доброе дело и высвободил особую часть пластинки – ее бессмертную Душу, которая вместе с ним вознеслась к Солнцу, к более высокому творчеству. А с Патефоном в утешение осталась земная часть любимой – тот самый шоколад – видимость прежней жизни...
   Или еще как-нибудь вскрутить финал...
   Я плачу, потому что верю своей сказке – в необратимую жертвенность и всемогущую любовь над ней. Другого конца у нее быть не может.

ПОКА
НЕ
МОЖЕТ